Наши места были в первом ряду боковой ложи. Сэр Клемент Уиллоби, который знал, что мы приедем, встретил нас у дверей театра и помог нам выйти из экипажа.
Мы уселись. Не прошло и пяти минут, как лорд Орвилл, которого мы заметили в ближней к сцене ложе[44], подошел к нам. Он почтил нас своим обществом на весь вечер. И мисс Мирван, и я порадовались, что мадам Дюваль нет, так как надеялись насладиться беседой, не отвлекаясь на ее бесконечные ссоры с капитаном. Но вскоре я поняла, что присутствие мадам Дюваль мало что изменило бы, ведь я не только не смела и слова вымолвить – я не знала даже, куда девать глаза.
Пьеса называлась «Любовь за любовь»[45], и, хотя она очень остроумна и развлекательна, я надеюсь, что никогда больше ее не увижу, потому что она ужасно нескромная, и это самое мягкое слово, какое я могу употребить. Мисс Мирван и я постоянно смущались и не только не могли сами делать какие-то замечания о пьесе, но и не осмеливались слушать чужие. Это было особенно досадно, потому что лорд Орвилл пребывал в прекрасном расположении духа и говорил крайне интересные вещи.
Когда пьеса закончилась, я понадеялась, что почувствую себя менее скованно, ведь мы намеревались остаться посмотреть фарс[46]. Но едва упал занавес, как дверь ложи открылась, и вошел мистер Ловел – тот самый наглый пижон, из-за которого я подверглась насмешкам на балу, где впервые увидела лорда Орвилла.
Я отвернулась и заговорила с мисс Мирван, потому что хотела избежать беседы с мистером Ловелом – но тщетно. Как только он засвидетельствовал свое почтение лорду Орвиллу и сэру Клементу Уиллоби, которые отвечали очень холодно, этот джентльмен наклонился ко мне и промолвил:
– Надеюсь, сударыня, вы пребываете в полном здравии с тех пор, как я имел честь – тысячу раз прощу прощения, я едва не сказал, что имел честь танцевать с вами! – однако я имел честь видеть вас танцующей?
Он говорил с таким самодовольством, что я не сомневалась: он заготовил эту речь заранее, судя по намекам на мое поведение на балу. Поэтому я едва кивнула, но ничего не ответила.
Помолчав немного, он снова обратился ко мне, небрежно осведомившись:
– Полагаю, сударыня, вы никогда прежде не бывали в Лондоне?
– Нет, сэр.
– Так я и думал. Без сомнения, сударыня, вам все здесь в новинку. Наши обычаи, наши манеры и les étiquettes de nous autres[47] совсем не похожи на то, к чему вы привыкли. Вероятно, сударыня, вы живете в уединении довольно далеко от столицы?
Я была так смущена его насмешливыми речами, что не вымолвила ни слова в ответ, хотя теперь я думаю, что моя досада лишь порадовала и подстегнула его.
– Надеюсь, воздух, которым мы здесь дышим, сударыня, хоть он и непривычен вам, – продолжал Ловел напыщенно, – не был пагубен для вашего здоровья?
– Мистер Ловел, – вмешался лорд Орвилл, – разве ваши глаза не подсказывают ответ на ваш вопрос?
– О, милорд, – отвечал он, – если бы здоровье было единственной причиной румянца на щеках у дамы, мне хватило бы одного взгляда, чтобы развеять все сомнения, однако…
– Ну-ну, – вскричала миссис Мирван, – я попрошу воздержаться от подобных намеков! Румянец мисс Энвилл, благодаря вашим стараниям, в самом деле стал ярче, но уверяю вас, не в ваших силах сделать его бледнее.
– Клянусь честью, сударыня, – отвечал Ловел, – вы ко мне несправедливы; я вовсе не предполагал, что заменителем здоровья стали румяна, но, право же, дамы краснеют от стольких причин: внезапный гнев, mauvaise honte[48] и тому подобное – так что я не дерзну судить, чем именно вызван румянец.
– Что до подобных причин, – вскричал капитан, – то покраснеет девица или нет, зависит от тех, с кем она водится.
– Верно подмечено, капитан! – отвечал сэр Клемент. – А вот природный цвет лица вовсе не зависит от вспышек гнева или любых других случайных обстоятельств.
– Право же, – продолжал капитан, – вот взять меня: прямо сейчас моя физиономия ничем не отличается от всех других, но коли меня рассердить – черт побери, я побагровел бы под стать здешним нарумяненным Иезавелям[49], уж как бы они там ни размалевались.
– Но разница между природным и искусственным цветом лица, по-моему, очень заметна, – промолвил лорд Орвилл. – Природный цвет лица неоднороден и переменчив, искусственный же – застывший, слишком гладкий и ровный. Ему не хватает живости, теплоты, чего-то невыразимого… Даже сейчас, любуясь подобным чудом, я не в силах его описать.
– Ваша светлость, – ввернул сэр Клемент, – известный знаток красоты.
– А вы, сэр Клемент, ее восторженный почитатель.
– С гордостью это признаю! – вскричал сэр Клемент. – И восторг мой – в подобном обществе – просто-напросто следствие того, что я не слеп.
– Да хватит уже пустословить! – вмешался капитан. – Женщины и без того слишком много о себе мнят, нечего раздувать их тщеславие еще больше.
– Приказ командира – закон! – согласился сэр Клемент. – Поэтому давайте сменим тему. Скажите, дамы, развлекла ли вас пьеса?
– Недостаток развлекательности в данном случае – наименьшее из зол, – заметила миссис Мирван. – Но в этой пьесе слишком много спорных моментов, которые лучше было бы убрать.
– Рискну ответить за дам, – подхватил лорд Орвилл, – поскольку я уверен, что это не та пьеса, которая могла бы снискать их одобрение.
– Небось, она недостаточно сентиментальна или слишком хороша для них! – воскликнул капитан. – Я вам так скажу: это одна из лучших комедий на английском языке, и в одной ее сцене больше остроумия, чем во всех новых пьесах вместе взятых!
– Что до меня, – заявил мистер Ловел, – я, признаюсь, редко прислушиваюсь к актерам. Я слишком занят, глядя по сторонам и высматривая знакомых; право же, мне некогда обращать внимание на сцену. Скажите, – поинтересовался он, внимательно разглядывая бриллиантовый перстень на своем мизинце, – скажите, а что за пьесу сегодня давали?
– Какого черта! – вскричал капитан. – Вы ходите в театр, не зная, какую пьесу дают?
– О да, сэр, да! Очень часто: у меня нет времени читать программки. В театр ходишь просто повидаться с друзьями и продемонстрировать, что ты еще жив.
– Ха-ха-ха! – расхохотался капитан. – И это стоит вам пять шиллингов за вечер – просто чтобы продемонстрировать, что вы живы! Ей-богу, все мои друзья решат, что я мертв и похоронен, прежде чем я пойду ради них на такие расходы! Как бы там ни было – уж можете мне поверить – они вас быстренько разыщут, коли у вас будет что им предложить. Так вы проторчали здесь все это время, не зная, какую пьесу играют?
– Воля ваша, сэр, пьеса требует так много внимания… Если ее слушать, то того гляди заснешь! Ведь к вечеру так устаешь – от обеда… или вина… или от парламентских заседаний… или от ученья… Так что следить за сюжетом ну совершенно невозможно! Но если задуматься, кажется, у меня в кармане завалялась программка. Да вот же она – «Любовь за любовь»! – точно! Ха-ха! Как я мог быть таким глупцом!
– С легкостью, уверяю вас! – фыркнул капитан. – Клянусь, ничего смешнее в жизни не слыхивал! Прийти в театр и не знать, что за пьесу дают! Вы, наверное, так никогда и не поняли бы, слушали ли вы настоящую оперу или уличных скрипачей с их пиликаньем! Ха-ха-ха! Вам стоило бы приглядеться к мистеру Тэттлу[50] из сегодняшней комедии!
Это саркастическое замечание вызвало всеобщую улыбку, а мистер Ловел покраснел. Повернувшись к капитану с высокомерным видом, свидетельствующим, что у него готов ответ, он парировал:
– Позвольте спросить, сэр, что вы думаете о некоем мистере Бене, еще одном герое пьесы?
Капитан, поглядев на фата с величайшим презрением, громко ответил:
– Что я о нем думаю? Думаю, вот он-то настоящий мужчина!
А затем, глядя прямо в лицо мистеру Ловелу, он изо всех сил стукнул тростью по полу. Тот вздрогнул, однако сделал вид, что ничего не заметил. Некоторое время Ловел грыз ногти в явном смущении, а затем резко повернулся ко мне и с насмешкой осведомился:
– На меня произвела сильнейшее впечатление молодая леди из провинции, мисс Прю[51]. Скажите, что вы думаете о ней, сударыня?
– Я, сэр, – воскликнула я, до глубины души задетая его репликой, – я думаю… Что вовсе ничего о ней не думаю!
– Сударыня, вы, право, непомерно удивляете меня! Mais, apparemment ce n’est qu’une façon de parler[52]? Хотя должен попросить у вас прощения, ведь вы, наверное, не понимаете по-французски?
Я не стала отвечать на эту возмутительную грубость, но сэр Клемент с жаром вскричал:
– Как вам только в голову пришло, будто бы эта мисс Прю могла хоть на секунду привлечь внимание мисс Энвилл!
– О, сэр, – ответил мистер Ловел, – это же первая роль в пьесе! Так прекрасно выписанная – самое то! Истинно деревенское воспитание! Провинциальное невежество как есть! Ха-ха-ха! Восхитительно переданный образ, клянусь честью!
Я едва не расплакалась от такой наглости. И все же, несмотря на огорчение, я не могла, одновременно глядя на лорда Орвилла и этого человека, сожалеть о том, что некогда дала последнему повод для неудовольствия.
– Единственная достойная упоминания при наших дамах женщина в пьесе – это Анжелика[53], – заявил лорд Орвилл.
– Анжелика – благородная девушка! – вскричал сэр Клемент. – Она сурово испытывает своего избранника, но щедро вознаграждает его.
– И все же, испытывая его так долго, – вставила миссис Мирван, – она, кажется, слишком хорошо осознает свою власть над ним.
– Так как миссис Мирван позволила мне высказаться, – добавил лорд Орвилл, – я дерзну заметить, что Анжелика отдает ему свою руку скорее с видом благодетельницы, нежели с нежностью возлюбленной. Щедрость без нежности, как остроумие, не подкрепленное здравым смыслом, обычно приносит столько же боли, сколько радости. Неопределенность, в которой Анжелика держит Валентина, то, как она нарочно выводит его из себя, – все это создает нелестное впечатление о ней самой.
– Милорд, – отвечал мистер Ловел, – все же нужно признать, что неопределенность у наших леди нынче не в моде. Более того, они говорят, скажу я вам (тут он взял понюшку табаку), – надеюсь, это неправда, – но они говорят, что мы сделались слишком застенчивы и робки.
Занавес поднялся, и беседа прервалась. Мистер Ловел, обнаружив, что мы намерены смотреть спектакль, покинул ложу. Как странно, сэр, что этому человеку мало фатовства и глупости, которые присущи ему от природы – он хочет больше! Ведь то, что он сказал о Тэттле и мисс Прю, убедило меня, что на самом-то деле пьесу он смотрел, но так смешон и нелеп, что притворяется, будто бы ничего о ней не знает.
Как же подло и нагло с его стороны обращаться со мной в такой манере! Я от души надеюсь, что больше никогда его не увижу. Я бы презирала его, как фата, даже если бы он со мной вовсе не заговаривал, но теперь, когда он затаил на меня обиду за мое якобы пренебрежение, я его по-настоящему боюсь.
Фарс назывался «Ловкий пройдоха»[54], и лорд Орвилл считает, что это самая отточенная и изящная вещица, когда-либо написанная на английском.
По пути домой миссис Мирван очень меня напугала. По ее словам, этот мистер Ловел так обижен на мое поведение, что посчитал бы это достаточным поводом для дуэли, будь он столь же храбр, сколь рассержен.
Я в ужасе от одной этой мысли. Святые небеса! Чтобы такой легкомысленный глупец был так мстителен! Но если смелость могла бы побудить его бросить вызов лорду Орвиллу, то как же я рада, что он труслив и довольствуется злобными нападками на меня! Но мы вскоре покинем город, и, надеюсь, я больше никогда с ним не встречусь.
Я несколько утешилась, услышав от мисс Мирван, что, пока мистер Ловел разговаривал со мной так бесцеремонно, лорд Орвилл смотрел на него с неподдельным возмущением.
Как же жаль, что не существует книги правил и обычаев à la mode[55], которую давали бы читать всем молодым людям при первом выходе в свет.
Сегодня мы едем в оперу, и я надеюсь получить от вечера большое удовольствие. Будут все те же, что и в прошлый раз, ведь лорд Орвилл обещал присоединиться к нам на месте.