Мадам Дюваль прибыла в сопровождении месье Дюбуа. Удивляюсь, что она решила ввести его в дом, где ему настолько не рады. И в самом деле, странно, что они все время вместе. Хотя, наверное, я бы не придала этому значения, если бы не постоянные шуточки капитана Мирвана о кавалере моей бабушки.
Миссис Мирван приняла обоих гостей с ее обычной любезностью, но капитан тут же рьяно атаковал мадам Дюваль, заявив:
– Ну, мадам, раз уж вы заграничная штучка, расскажите-ка мне: что вам понравилось больше – теплый предбанник в Ранела или холодная ванна, в которую вы угодили после? Хотя, уверяю вас, вы выглядите так хорошо, что я порекомендовал бы вам окунуться еще разок.
– Ma foi, сэр, – вскричала мадам Дюваль, – никто не просил ваших советов, так что придержите их при себе, к тому же это совсем не весело: забрызгаться, простудиться и испортить всю одежду, что бы вы об этом ни думали.
– Забрызгаться, скажете тоже! Да вы чуть не с головой макнулись! Ну-ну, не скромничайте, не стоит портить хорошую историю. Вы сами знаете, на вас нитки сухой не было. Ей-богу, вспомнить без смеха не могу! Бедная несчастная благородная дама в замызганном платье! И при ней горемычный мусье француз, ни дать ни взять – дохлая крыса из сточной канавы!
– Чем больше нам досталось, тем хуже поступили вы, что не помогли нам: вы тут же смекнули, где мы, ведь пока барахталась в грязи, я совершенно точно слыхала, как вы давитесь от смеха. Чего доброго, вы сами нас и опрокинули, ведь месье Дюбуа уверяет, что его с силой толкнули, иначе он не упал бы.
Капитан рассмеялся так безудержно, что в мою душу действительно закралось сомнение, а так ли он невиновен, хоть он и решительно отрицал свою причастность.
– Так что же, – продолжала мадам Дюваль, – ежели вы нас не толкали, то почему не пришли на помощь?
– Кто, я? Вы что, думаете, я бы забыл, что я англичанин – грязный, отвратительный англичанин?
– Хорошо, сэр, очень хорошо! Но я была дурой, что ждала от вас чего-то лучшего, ну да вы себе верны: вы хотели вышвырнуть меня из окна экипажа в первый же день, как мы встретились. Но я никогда больше не поеду в Ранела с вами, так и знайте! Небось если бы лошади понеслись на меня, пока я валялась в грязной луже, вы бы и пальцем не пошевелили, чтобы спасти меня!
– Господи, разумеется, нет, сударыня, ни за что на свете! Мне слишком хорошо известно ваше мнение о нашей нации, чтобы оскорбить вас предположением, будто французу, вашему заступнику, понадобилась бы моя помощь! Или вы думали, что я и этот мусье поменялись местами: он-де кинул вас в грязь, а я стану помогать из нее выбираться? Ха-ха-ха!
– Очень хорошо, сэр, продолжайте смеяться, это вполне в вашем духе. И все же, если бы месье Дюбуа сам не упал, ни в чьей помощи я не нуждалась бы!
– О, клянусь, мадам, моей помощи вы в жизни не дождались бы. Уж я-то держался от вас подальше. А что до того, что вы слегка окунулись, то вы с мусье промеж себя сами все уладили, а мое дело – сторона.
– Что же, вы хотите внушить мне мысль, будто месье Дюбуа нарочно сыграл со мной злую шутку?
– Нарочно! Конечно да, а кто-то в этом сомневается? Вы думаете, француз мог бы допустить оплошность? Вот будь он неуклюжим английским парнем, это могло бы произойти и случайно. Но тогда какого черта французы скачут и прыгают с танцмейстерами, ежели не способны устоять на ногах?
В разгар этой перепалки появился сэр Клемент Уиллоби. Он входит в дом свободно, с видом старого знакомого, и эта его непринужденность, которая поражает меня, крайне нравится капитану. В самом деле, сэр Клемент, кажется, успешно изучил нрав хозяина со всеми его причудами.
Сердечно поприветствовав гостя, капитан сказал:
– Вы пришли как раз вовремя, мальчик мой, чтобы рассудить небольшой спор между этой дамой и мной. Вообразите, она пытается убедить меня, будто вовсе не в восторге от того, что мусье давеча макнул ее в лужу.
– Я бы предположил, – отвечал сэр Клемент со всей серьезностью, – что дружба между этой леди и джентльменом убережет их от поступков, которые могли бы быть неприятны кому-то из них. Но, возможно, они не обсудили распорядка водных процедур заранее. В таком случае джентльмен, признаюсь, повинен в небрежении. Ведь, по моему скромному мнению, ему следовало для начала спросить у леди, предпочитает ли она землю потверже или помягче, прежде чем уронить ее.
– Очень хорошо, джентльмены, очень хорошо! – воскликнула мадам Дюваль. – Вы можете ссорить нас сколько угодно. Но вам меня не одурачить – я не настолько глупа! Так что довольно, я вижу вас насквозь!
Месье Дюбуа, который едва понимал, о чем идет речь, торжественно выступил в свою защиту по-французски. Он выразил надежду, что присутствующие по меньшей мере признают: он не принадлежит к нации бесчеловечных грубиянов, поэтому намеренно обидеть даму для него абсолютно невозможно. Напротив, пытаясь, как велит долг, спасти и уберечь ее, он пострадал сам. Как именно – он воздержится рассказывать, но последствия, по всей видимости, будут ощутимы еще много месяцев. Затем с вытянувшимся лицом месье Дюбуа выразил надежду, что никто не сочтет его дальнейшие слова предвзятостью по отношению к англичанам. И все же, насколько он помнит, его неудачное падение приключилось из-за внезапного сильного толчка, а толкнул его – страшно сказать! – явно какой-то недоброжелатель. Но для того ли, чтобы унизить месье Дюбуа, заставив его уронить леди, или просто чтобы испортить его одежду, он судить не берется.
Спорам положила конец миссис Мирван, предложив нам всем вместе поехать в музей Кокса[41]. Никто возражать не стал, и тотчас же распорядились подать экипажи.
Пока мы спускались, мадам Дюваль с жаром воскликнула:
– Ma foi, я бы дала пятьдесят гиней, только чтобы узнать, кто нас тогда толкнул!
Музей удивителен и великолепен! И все же он доставил мне не так много удовольствия, ведь это всего лишь развлекательная выставка, хоть и замечательная.
Пока мы прогуливались по зале, сэр Клемент Уиллоби спросил, что я думаю об этом потрясающем зрелище.
– Очень красиво и затейливо, – отвечала я. – И все же… Я даже не знаю, как сказать… Но, кажется, в нем чего-то не хватает.
– Прекрасно подмечено! – воскликнул он. – Вы в точности описали мои собственные чувства, но так, как мне бы в жизни не удалось. Я и не сомневался, что у вас настолько тонкий вкус: ему едва ли можно угодить в ущерб разуму.
– Pardi, – воскликнула мадам Дюваль. – Какие вы оба капризные! Если вам не понравилось, так значит вам вообще не угодишь, потому что это роскошнейшее, прелестнейшее, изящнейшее действо, какое я только видела в Англии.
– Хех, – усмехнулся капитан, – небось оно в вашем французском вкусе? Не удивлюсь, ведь это всего лишь дурацкие финтифлюшки! Приятель, а ну-ка, расскажи, какая от всего этого польза? – спросил он, повернувшись к служителю, рассказывавшему об экспонатах. – А то я по части фокусов не силен.
– Польза, скажете тоже! – заносчиво повторила мадам Дюваль. – Бог ты мой, неужто во всем должна быть польза!
– Как же, сэр, – отвечал смотритель музея, – сложность механизмов, мастерство исполнения… Право, сэр, любой человек со вкусом оценит полезность таких удивительных изобретений.
– Тогда, сэр, – отвечал капитан, – этот ваш «человек со вкусом» – либо хлыщ, либо француз, хотя, если на то пошло, это одно и то же.
Тут наше внимание привлек механический ананас: он внезапно открылся, внутри обнаружилось гнездо с птицами, которые тотчас же запели.
– О, – воскликнула мадам Дюваль, – это еще красивее, чем все остальное! Уж сколько я путешествовала, а ничего более илигантного в жизни не видывала!
– Слышь, друг, – подмигнул капитан, – у тебя еще одного ананаса не найдется?
– Сэр?..
– Коли найдется, давай его сюда, но без птиц. Я, видишь ли, не француз, и съел бы что-нибудь посытнее!
Поход в музей закончился концертом механической музыки. Я не поняла, как и кто ее исполнял, но впечатление она произвела очень приятное. Мадам Дюваль была в восторге, а капитан так кривлялся, передразнивая ее, что привлек всеобщее внимание. Во время исполнения Коронационного гимна[42], пока мадам Дюваль отбивала такт и всячески выражала свое восхищение, он внезапно попросил нюхательную соль[43]. Какая-то дама, подумав, что кому-то стало дурно, любезно одолжила капитану свою, и он немедленно сунул флакон под нос бедной мадам Дюваль. Та невольно вдохнула так сильно, что закричала от внезапной боли и удивления. Придя в себя, она принялась упрекать его со своей обычной запальчивостью, но капитан уверял, что сделал это лишь из дружбы, дескать, ему подумалось, будто она от восторга впала в истерику. Такое оправдание нисколько не успокоило мадам Дюваль, и вспыхнула бурная ссора, однако ее гнев все больше веселил капитана. По правде сказать, он так громко смеется и разговаривает на публике, что мы зачастую стыдимся его общества.
Несмотря на все свое негодование, мадам Дюваль глазом не моргнув вернулась обедать на Куин-Энн-стрит. Миссис Мирван заказала нам места в Друри-Лейн и пригласила мадам Дюваль присоединиться к нам, хотя и чувствовала себя неуютно в ее обществе. Однако та была сильно простужена и предпочла отправиться домой лечиться. Я ей очень сочувствовала, но не могла не порадоваться, что мадам Дюваль не поехала с нами, потому что она – нет, не скажу! – ну совсем не такая, как все!