Вчера в полдень нанес визит сэр Клемент Уиллоби, и капитан Мирван пригласил его к обеду. Для меня же день выдался крайне неприятным.
Утром я застала мадам Дюваль за завтраком в постели, хотя месье Дюбуа находился в той же комнате. Это так удивило меня, что я растерялась и вышла, не отдавая себе отчета в том, как странно выглядел мой поступок. Но мадам Дюваль позвала меня обратно и от души посмеялась над моим незнанием иностранных обычаев.
Беседа, однако, вскоре приняла более серьезное направление. Мадам Дюваль начала резко обличать «варварскую грубость этого негодяя капитана» и чудовищную невоспитанность англичан в целом, заявляя, что ей следовало бы как можно скорее бежать от такой «скотской нации». Но до чего же странно и нелепо звучали речи в защиту вежливости, выраженные столь несовместимым с ней языком!
Она горько сокрушалась о судьбе своего лионского шелка и уверяла, что охотнее рассталась бы со всем остальным своим гардеробом, поскольку это было первое платье, которое она купила после того, как сняла траур. Она очень сильно простужена, а месье Дюбуа так охрип, что едва может говорить.
Мадам Дюваль настаивала, чтобы я пробыла с ней весь день, так как она намеревалась представить меня нескольким моим родственникам. Я бы с радостью отказалась, но она не оставила мне выбора.
Все то время, что мы провели вместе до приезда этих родственников, мадам Дюваль продолжала засыпать меня вопросами, а я на них отвечала. Ее любопытство было неутолимо: она расспрашивала о каждом событии в моей жизни и о каждой известной мне подробности жизни всех моих знакомых. Какая жестокость! – она снова и снова с непримиримой ненавистью отзывалась о единственном благодетеле, которого знали ее обездоленные дочь и внучка! Ее неблагодарность вызвала у меня такое негодование, что я непременно покинула бы мадам Дюваль и ее дом, если бы она не запретила мне уйти в самой безапелляционной манере. Но почему же, боже мой, она так вопиюще несправедлива? О мой друг и отец! Я не владею собой, когда о вас говорят подобным образом.
Мадам Дюваль долго рассуждала о том, как увезет меня в Париж: дескать, моим манерам решительно не хватает парижского лоска. Она сокрушалась, что я выросла в деревне: из-за этого, по ее мнению, я выгляжу «неотесанной простушкой». Однако она велела мне не отчаиваться, ведь она знавала многих девушек, воспитанных куда хуже, чем я, которые стали утонченными леди после нескольких лет жизни за границей. В пример мадам Дюваль приводила некую мисс Полли Мур, дочь бакалейщицы, которая волею обстоятельств – пересказывать которые нет нужды – была отправлена в Париж. Ее манеры там так улучшились, что неловкая вульгарная девица совершенно преобразилась, и с тех пор ее принимали за даму из высшего общества.
Родственники, которым мадам Дюваль представила меня, были мистер Брэнгтон, ее племянник, и трое его детей: старший сын и две младших дочери.
Мистеру Брэнгтону на вид около сорока лет. Кажется, он не лишен здравого смысла, хоть и ограничен и предвзят: всю свою жизнь он прожил в Сити[39] и, думается мне, смотрит свысока на всех, кто живет где-либо еще.
Его сын кажется человеком не столь здравомыслящим и более веселым по характеру, но это веселость глупого школьника-переростка, которая выражается в шуме и буйстве. Он ни во что не ставит отца, поскольку тот целиком поглощен своим делом и обожает деньги, хотя сам, судя по всему, не имеет ни талантов, ни решимости, ни щедрости, чтобы хоть в чем-то над ним возвыситься. Кажется, его главное удовольствие заключается в том, чтобы мучить и высмеивать своих сестер, которые в ответ всей душой презирают брата.
Мисс Брэнгтон, старшая дочь, вовсе не уродлива, но выглядит надменной, тщеславной и злонравной. Она ненавидит Сити, хоть и не знает, за что, ведь очевидно, что она нигде больше не жила.
Мисс Полли Брэнгтон довольно хорошенькая, очень глупенькая, очень невежественная, очень ветреная и, полагаю, очень добродушная.
Первые полчаса были посвящены тому, что Брэнгтоны устраивались поудобнее. Они пожаловались, что на улицах непролазная грязь: они ведь пришли пешком от Сноу-Хилл, где мистер Брэнгтон держит ювелирную лавку. Поэтому юные леди должны были не только почистить плащи и высушить обувь, но и поправить прически, совершенно растрепавшиеся под шляпками.
Манера, в которой мадам Дюваль изволила меня представить этой семье, возмутила меня до глубины души.
– Вот, дорогие мои, – сказала она, – вот родственница, о существовании которой вы и не помышляли. Да будет вам известно, что моя бедная дочь Кэролайн родила это дитя после того, как сбежала от меня – однако я ничего о том не знала даже много лет спустя. От меня все тщательно скрывали, хотя у бедной девочки в целом свете нет ни единого друга, кроме бабушки.
– Мисс кажется очень мягкосердечной, тетушка, – заметила мисс Полли, – и конечно же, не виновата в том, что ее мать нарушила свой долг, – она-то что могла с этим поделать?
– Боже, конечно же, – отвечала мадам Дюваль, – мне и в голову не приходило ее попрекать, потому что ведь даже моя собственная бедная дочь не была так уж виновата, как может показаться. Она никогда не отбилась бы от рук, если бы не этот назойливый старик-священник, про которого я вам рассказывала!
– Если тетушка позволит, – вмешался молодой мистер Брэнгтон, – давайте поговорим о чем-нибудь другом, потому что мисс, кажется, не по себе.
Следующей темой был избран возраст молодых Брэнгтонов и мой собственный. Сыну двадцать, дочери, услышав, что мне семнадцать, сказали, что мисс Полли столько же. Но их брат после долгих споров доказал, что она двумя годами старше, к вящему гневу обеих сестер, которые единодушно назвали его злобным врединой.
Когда эта тема себя исчерпала, все задались вопросом, кто из нас – меня и молодых Брэнгтонов – выше ростом. Было предложено нас измерить, поскольку все Брэнгтоны расходились во мнениях на сей счет. Никто из них, однако, не оспаривал, что я самая высокая из всех, а вот по поводу друг друга они были готовы препираться бесконечно. Брат настаивал, чтобы мерили честно, без причесок и каблуков, но сестры отказывались лишиться этих привилегий своего пола. Поэтому молодой человек потерпел поражение и был признан самым низкорослым, хоть он и жаловался всем и каждому на несправедливость такого вердикта.
После того, как это действо подошло к концу, юные леди принялись бесцеремонно изучать мое платье и расспрашивать меня о нем.
– Это, никак, фартук[40] вашей собственной работы, мисс? Но эти узоры веточками нынче не в моде. Не сочтите за дерзость, почем вы брали такой люстрин? Вы сами шьете себе чепцы, мисс?
Они задавали эти и множество других вопросов, равно занимательных и уместных.
Затем они спросили, как мне нравится Лондон и не покажется ли мне деревня крайне скучным местом по возвращении.
– Мисс должна постараться заполучить хорошего мужа, – изрек мистер Брэнгтон. – Тогда она сможет остаться жить здесь.
Далее речь зашла о достопримечательностях и увеселениях, или точнее – о театрах, ведь никаких иных Брэнгтоны не знали, а также о достоинствах и недостатках всех актеров и актрис. Брэнгтон-младший главенствовал в разговоре и, по-видимому, был в этой теме весьма сведущ. Но как же я была обеспокоена и, добавлю, возмущена, когда по донесшимся до меня обрывкам фраз поняла, что мадам Дюваль развлекает мистера Брэнгтона самыми сокровенными и мучительными подробностями моего положения! Старшая сестра вскоре присоединилась к ним, заинтересовавшись рассказом, а мисс Полли и Брэнгтон-младший остались на месте, пытаясь, как я понимаю, занять меня беседой, хотя говорили только они одни.
Спустя несколько минут мисс Брэнгтон, внезапно подойдя к сестре, воскликнула:
– Боже правый, Полли, ты только вообрази себе! Мисс никогда не видала своего папеньку!
– Господи, как странно! – вскричала мисс Полли. – Выходит, мисс, вы его, пожалуй, и не узнали бы?
Для меня это было уже слишком: я вскочила и выбежала из комнаты, но вскорости пожалела, что так плохо владела собой. Обе сестрицы последовали за мной и попытались меня утешить, несмотря на мои искренние мольбы оставить меня в покое.
Как только я вернулась к остальным, мадам Дюваль поинтересовалась:
– Ну, моя дорогая, что на тебя нашло? Почему ты внезапно убежала?
Вопрос этот чуть было не заставил меня убежать снова, потому что я не знала, что ответить. Но разве это не поразительно, что мадам Дюваль сначала ставит меня в такое ужасное положение, а затем удивляется тому, что я задета и огорчена?
Мистер Брэнгтон-младший осведомился, видела ли я Тауэр или собор святого Павла. Когда я сказала «нет», он предложил поехать туда всем вместе, чтобы показать их мне. Помимо прочего они также спросили, знакома ли я с такой штукой, как опера. Я отвечала, что да.
– Ну, – сказал мистер Брэнгтон, – сколько живу в Лондоне, в опере я ни разу не был, и она мне и даром не сдалась, проживи я здесь еще столько же.
– Боже правый, папа! – воскликнула мисс Полли. – А почему бы и нет? Вы могли бы как-нибудь и сходить из чистого любопытства. К тому же, мисс Помфрет как-то раз там побывала; и она говорит, было очень мило.
– Мисс сочтет нас невежами, – вставила мисс Брэнгтон, – коль скоро мы живем в Лондоне и ни разу не бывали в опере. Но это не моя вина, уверяю вас, мисс, – просто папа не хочет нас сводить.
В конце концов было уговорено, что в ближайшее время мы вместе отправимся на прогулку. Я не осмелилась возразить, но сказала, что, пока я в городе, мое время в распоряжении миссис Мирван. Впрочем, я всеми силами постараюсь избежать этой поездки, если сумею.
Когда мы расставались, мадам Дюваль пожелала видеть меня на следующий день, а Брэнгтоны сказали мне, что, когда я окажусь поблизости от Сноу-Хилл, они будут очень рады моему визиту. Надеюсь, что до тех пор мы не встретимся. Мне крайне не хотелось бы знакомиться ни с какими другими родственниками, если они хоть чем-то напоминают тех, которым я была представлена сегодня.