Пребывая в уверенности и надежде, что моя Эвелина уже покинула Лондон, я собирался написать после того, как узнаю о ее возвращении в Говард-Гроув. Но письмо, которое я только что получил, с известием о прибытии в Англию мадам Дюваль, требует немедленного ответа.
Ее приезд равно расстраивает и тревожит меня. Как я сочувствовал тебе, дитя мое, когда прочел о таком неожиданном и неприятном событии! Как давно я страшился этой встречи и ее последствий! Из твоего знакомства с ней естественным образом следует ее желание объявить на тебя права. Ее намерения мне слишком хорошо известны; на протяжении многих лет я предвидел, что однажды разгорится спор за право опекать тебя, – и вот этот миг настал.
Как бы ни были жестоки обстоятельства, ты не должна, моя милая, падать духом. Помни, что жизнь моя, сколько бы ее ни осталось, посвящена тебе, а что до дальнейшего – я распоряжусь так, чтобы обеспечить твое будущее счастье наилучшим, по моим представлениям, образом. Будь уверена в моей защите и положись на мою любовь, и пусть опасения, связанные с мадам Дюваль, не потревожат твой покой. Веди себя по отношению к ней со всем уважением и почтением, причитающимися ей как близкой родственнице, и всегда помни, что, хоть она и нарушила свой долг, твоего пренебрежения долгом это никоим образом не оправдало бы. Воистину, чем сильнее поражает тебя бестактность и неподобающее поведение ближнего, тем прилежнее и бдительнее ты должна избегать и намека на такого рода ошибки. Поэтому постарайся, чтобы ни небрежность в обращении, ни недостаток обходительности не выдали мадам Дюваль, насколько ты независима от ее воли, а независимость эту я тебе обещаю. Когда же она назначит время отъезда из Англии, я откажусь отпустить тебя с ней; признаюсь, задача эта будет для меня неприятна, но отказаться самой тебе было бы неприлично, если не невозможно.
Что до ее мнения обо мне, то ее упрямая слепота меня скорее огорчает, нежели удивляет. Она так жаждет оправдать свое собственное поведение, что вынуждена выискивать недостатки во всех, кто был замешан в трагичных событиях, о которых у нее есть все основания сожалеть. А раз причина в этом, то мы должны в какой-то мере извинить ее предубеждение против меня.
Как отрадно для меня твое желание вернуться в Берри-Хилл! Твое затянувшееся пребывание в Лондоне и легкомысленные развлечения, в которые, как я вижу, ты вовлечена, очень меня тревожат. Однако я не имею в виду, что тебе следовало бы отделиться от остальной компании, ведь миссис Мирван могла бы это счесть за упрек, непростительный, учитывая твою юность и ее доброту. Поэтому я не буду далее распространяться на эту тему, но лишь скажу, что от души порадуюсь, как только услышу о твоем благополучном прибытии в Говард-Гроув. Надеюсь, когда ты получишь это письмо, ты уже будешь готовиться к отъезду.
Не могу даже выразить, как я тебе благодарен, моя драгоценнейшая Эвелина, за столь подробные письма. Прошу, продолжай баловать меня ими, ведь я опечалюсь, если не буду знать о том, что с тобой происходит.
Как нова для тебя жизнь, которую ты нынче ведешь! Балы, спектакли, оперы, ридотто! О, дитя мое! Как ты вынесешь перемену, вернувшись сюда? Сердце мое трепещет, страшась за твое будущее спокойствие. И все же я возлагаю надежды на незамутненную чистоту твоей души и природную живость твоего характера.
Нет нужды говорить, что мне куда больше по душе твои ошибки на балу, совершенные по неопытности, нежели попытка вести себя более светски на ридотто. Но твои смущение и огорчение были так сильны, что я воздержусь от всяких упреков.
Надеюсь, ты никогда больше не увидишь сэра Клемента Уиллоби, чьи речи и наглость мне отвратительны. Я всячески одобряю великодушие лорда Орвилла в ситуации, когда ты воспользовалась его именем. Но, надеюсь, ты больше не станешь испытывать его доброту.
Да благословит тебя Господь, мое дорогое дитя! И пусть ни несчастье, ни порок вовеки не лишат тебя веселости, каковая исходит из невинности и способствует счастью всех, кто тебя знает, равно как и твоему собственному!