1

Тьма. Небытие. Но и какие-то размазанные изломанные звуки, словно плывущие за глухой стеной.

«А-а-у-уи-ф-гхт… пф-фхт… та-амблоу… сдвх… а-ауф».

А потом во тьме появилась тускло светящаяся точка. Приблизилась, становясь ярче, растягиваясь и изгибаясь в подобие закорючки, эллипсоид неправильной формы. Звуки попытались втиснуться в контуры человеческой речи, но пока лишь распадались на обрывки бессвязных слогов.

«Леопо-о-лл-дбхл-х… мг-глоу… А-а-у-уф-фгхт… Лизу-у-у-а-уф-фгхт».

Чем-то, как это бывает во сне, я смотрел на единственный источник света, сфокусировался на нем просто потому, что ничего другого поделать не мог.

Это было птичье перо.

Яркое в черно-белом мире, будто принадлежало жар-птице, перышко сделалось еще ближе – так, что можно было разглядеть каждый волосок. И разглядеть искорки между ними. И постепенно, словно капля за каплей, оно начало вытягивать меня из этой соноподобной неподвижности. Я вспомнил, что могло бы происходить. Дурная кровь…

Если бы мое тело не осталось сейчас лежать в нашей гостиной рядом с четой Григоровых, я бы сказал, что в голове моей неожиданно прояснилось. Я не физиолог, поэтому не стоит заострять внимание на отвлекающих подробностях, но сознание явно стабилизировалось. А птичье перо как-то весело, будто обнадеживающе качнулось и двинулось сквозь мрак, увлекая меня за собой.

«Что, мистер Грей, не ожидал, да?» Это была первая фраза, которую мне удалось полностью сконструировать и вытолкнуть во внешний мир. Я не успел удивиться, почему вдруг так назвал Григорова, то ли из-за Оскара Уайльда с его «Портретом Дориана Грея», то ли из-за серых человечков, давно уже олицетворяющих иных, но имя вполне годилось. И я жестко усмехнулся: а ведь там, во внешнем мире, чувствовалась заминка, озадаченность, набирающее силу смятение, которое вот-вот грозилось обернуться явной паникой.

«Что ж, мистер Грей, неплохо».

Я понял, что случилось. Всё это мы подробно обсудили с моей подругой, моей первой любовью, еще треть века назад. И у нас был четкий план действий на то новолуние, когда Григоровы должны были явиться за мной.

– И ты введешь себе дурную кровь. Сразу окажешься там, по другую сторону перекрестка. Может быть страшнее, чем в первый раз: дурная кровь – очень опасное лекарство, – говорила Люда Штейнберг, повторяла в сотый раз той осенью. – Но Григоровы отчалят несолоно хлебавши. Исчезнут, провалятся сквозь землю!

– Потому что я стану для них… типа отравленной едой? – Конечно, я был напуган. Дилемма: отравить себя самому или стать добычей проклятых вампиров – те еще перспективки.

– Потому что почувствуют, что охота может стать взаимной.

– Но мы же не собираемся на них охотиться? – беспокоился я.

– Конечно, нет! Только они об этом не знают. – Она отмахнулась и тут же рассмеялась, потом посмотрела на меня серьезно. – Я ведь говорила: проклятые вампиры никогда не возвращаются туда, где столкнулись с дурной кровью. Это для них как черная метка.

– Да, я помню.

– И не забывай: сразу иди к Источнику. Там нельзя находиться слишком долго. Ворона пропустит: сам зашел – сам вышел, не зря же давали дурную кровь. Это и есть твой обратный билет. Но если все-таки заблудишься…

– Да. Ты меня найдешь.

Вот, теперь я вспомнил всё. Как написано на моей открытке: «Всё, о чем мы говорили в тот день и что мы сделали осенью». А еще о том, что произошло совсем недавно, возможно, несколько мгновений назад, – ведь время по разные стороны перекрестка течет с различной скоростью, – в гостиной нашего нового дома, который мы с Мэри и Лизой создавали с таким тщанием и любовью. У всех устройств Вселенной есть имя, мистер Грей. Вороны Кузьминского парка надежно стерегут границы, но дурная кровь, детская магия и милость Стражей позволили мне сейчас пересечь их.

Да, в третий раз в своей жизни я находился по другую сторону перекрестка. Что же, бог любит троицу. Но был один нюанс. И дело уже не в том, что здесь нельзя находиться слишком долго. Это мы тоже обсудили с моей подругой еще как подробно.

Тогда, той осенью, мы попросили у Стражей защиты, и мы получили ее. Кому-то повезло меньше, тем, кто оказался здесь не по своей воле и не знал, у кого просить защиты. Тем, кого, подобно мальчику Антону, да и, подозреваю, многим другим, кого занесло сюда темным ветром новолуния и кому путь назад был заказан.

– Если тебя уже обратят Совершенные, вернуть обратно почти невозможно, – говорила Люда в чуланчике, в Маленькой Махачкале. А я молча слушал ее страшные сказки, в которые уже начал верить. – К счастью, это не быстрый процесс, одним укусом не управиться. Должно совпасть много факторов.

– Как в моем случае?

Она кивнула.

– А твоя бабушка? – вдруг спросил я. – Она может вернуть обращенных?

Люда пожала плечами. Смотрела на меня какое-то время, потом тихо произнесла:

– Наверное, я не так сформулировала. Не скажу наверняка, возможно ли это в принципе.

– Почему?

– Не знаю. – Ее голос почему-то совсем упал.

– Люда!

– Я не знаю, что́ есть перекресток, но явно не бульвар для прогулок туда-сюда. Мы приходим в этот мир одинокими и уходим из него так же. Наверное, поэтому.

Я обдумал услышанное, ухмыльнулся:

– Ты хочешь сказать, что всё – кирдык? – Мой возраст бессмертия тогда еще не закончился, и меня не особо пугали подобные темы. – Кого обратят, тот всё – живой трупак?

Она не подстроилась под мою попытку иронизировать, говорила ровно, лишь легкие тени (я не определил, тревоги или сопереживания) прятались в глазах.

– Я хочу сказать, что есть вопросы, на которые никто, кроме тебя самого, не ответит.

– Опять загадки, – нахмурился я.

Люда отвернулась к двери, словно решила прислушаться к звукам на лестнице, начала, будто неохотно:

– Я попытаюсь сейчас объяснить, только не перебивай, ладно? Но это очень важно. К твоему вопросу, почему мы не можем помочь Антону и остальным… – Замолчала.

Я кивнул, вовсе и не собирался ее перебивать, она пристально посмотрела на меня, потом снова отвела взгляд в сторону.

– Есть места, откуда не возвращаются. Помнишь области тьмы, где ты чуть не оказался? Это как бы… Я хочу сказать, что обратный билет есть только у тех, кто пересек границу с позволения Стражей. Как бы… легально. При помощи перышка, как мы с тобой на перекрестке, или дурной крови; вероятно, есть еще практики, о которых я не знаю, но главное – легально. – Она кивнула. – Вот правильное слово, подойдет. И никак иначе! Наверное, Стражи стерегут и эту границу тоже.

Я всё еще продолжал хмуриться, и она словно предугадала мой следующий вопрос.

– Бабушка рассказывала, что когда-то были такие великие мастера, они умели возвращать обращенных. Это всё уходит в мифологию, поэтому не знаю, остались ли такие сейчас. И лучше не пытаться проверять. Не надо играть с огнем! Дурная кровь для нас – самая надежная защита.

Что-то все-таки не давало мне покоя, и я пробурчал:

– А при чем тут эти вопросы-то, ну-у, на которые никто не ответит?

Она потрясла головой и снова глубоко вздохнула.

– Фу-у… Я сегодня сбиваюсь, не так формулирую. – Но посмотрела уже веселее, будто подначивая меня. – Это как твой трюк на велосипеде, который никто вместо тебя не выполнит.

– А трюки-то при чем?

Я совсем был сбит с толку, немного сконфузился, она, напротив, заговорила гораздо тверже, даже какая-то веселая насмешка появилась.

– Все бы так хотели. – Подмигнула мне. – Головокружительный прыжок и сальто через голову. Но страшно. Очень! Только если решишься, никто, кроме тебя самого, помочь тебе не сможет. Понимаешь?

– Не совсем так, – возразил я. – Правильные подсказки на тренировках…

– Советы, наставники – это всё да! Но конечное слово в момент икс в итоге остается только за тобой. Ну, понимаешь? Самый твой коронный трюк никто, кроме тебя самого, за тебя не выполнит.

Она была права. Понял, что имела в виду, хоть и объясняла по-девчоночьи, но… Я вспомнил, как отрабатывал каждый трюк, как разговаривал сам с собой, как иногда бывало страшно до тошноты. Потом подумал о ее истории с этой ржавой сваей в порту. И вспомнил, как она предложила Кудре встретиться один на один. Она знала, что говорит. И опять мой язык опередил способности моей головы его контролировать.

– Выходит, мы с тобой смельчаки.

Она уставилась на меня, аж глаза расширились. Типа: это все выводы, к которым ты пришел? Краешком губ сдула прядь, упавшую на лоб. Покачала головой.

– Ты правда неисправим! – И наконец рассмеялась на полную катушку. – Обалдеть, я влюбилась в самого глупенького парня в городе.

– Правда? – Я тоже хмыкнул. – Это так здорово.

В этот самый момент большой опасный мир за стенами нашего чуланчика внимательно прислушивался, возможно посмеиваясь над нашим щебетанием, – он явно строил на нас совсем другие планы.

Я кивнул и наконец понял, что в ее истории не давало мне покоя.

– А как же тогда Совершенные?

– А что Совершенные?

– Ну, Стражи стерегут границы, а им, типа, пофиг, всё можно?

– Еще как не всё! – возразила она неожиданно резко. – Совершенные – часть мира по обе стороны перекрестка. Такая же… легальная. На них тоже наложены запреты, к нашему счастью. И они не всесильны. Ведь даже ненавидимые тобой комары для чего-то существуют. Верно? Я к тому, что было бы точнее говорить, что Стражи стерегут равновесие.

– А бабушка по этому поводу что…

– Мы с ней не вдавались в философские аспекты существования Совершенных, – перебила она меня. – Достаточно того, что они просто есть. Говорю же, всё проще: практическая польза и навыки защиты.

Навыки защиты… Так что да, бог любит троицу. И, оказавшись в третий раз по другую сторону перекрестка, я помнил всё, что мы обсудили с моей подругой. Но был нюанс. О нем я тоже помнил. Здесь действовал закон: один заходит – один выходит. Поэтому и билет на обратный выход у каждого был лишь один. Тогда, треть века назад, на случай, если я заблужусь, меня должна была вывести Люда. Сейчас моей первой любви рядом не было. Наверное, вы уже догадались, к чему я клоню: сейчас мой обратный билет был у Лизы. Я сам отдал его ей, свою возможность вернуться я отдал своей дочери, хотя она, к счастью, никогда об этом не узнает. Собственно, это оказался единственный способ спасти ее. И как бы ни была добра, могущественна и чудесна Ворона, оберегающая сейчас мою дочь своими крыльями, вряд ли здесь можно было что-то изменить.

Я вспомнил еще кое-что: задолго до нашего похода на другую сторону, еще когда я совсем не верил и слушал страшные сказки в Маленькой Махачкале только в ожидании скорейших поцелуев, я как-то спросил у Люды: что же такие могущественные вампиры боятся Стражей, ворон, маленьких безобидных птичек? Вот что она мне ответила:

– Маленьких безобидных птичек?! Дай нам бог никогда не увидеть, как они выглядят на самом деле.

Перышко начало двигаться быстрее, словно указывало мне, что время размышлений закончено. Лизе тоже нельзя было находиться здесь слишком долго. Мне следовало поспешить.

2

Ворона смотрела на меня своими огромными глазами, и на этот раз в них не плыла улыбка. Было что-то другое: понимание, спокойная твердость, но и дальний свет какой-то заботы, отчего мне стало чуть менее страшно. Ворона знала, для чего я здесь, и ждала.

А перышко качнулось в воздухе и упало ко мне в руку. Я должен отдать его? Отдать Вороне, потому что сейчас оно выполнит свое предназначение, только другого перышка для меня уже не будет. Теперь в ясных глазах Вороны появилось что-то нежное и деликатное, похожее на тихое сострадание, но и обещание, твердое обещание позаботиться о моей дочери – чтобы я сейчас об этом не беспокоился.

Стало совсем тихо.

– Я хочу… хотел бы попрощаться с ней, – произнес я чуть слышно. Это был вопрос и одновременно просьба.

Ворона не сводила с меня взгляда; Лиза, укрытая ее крыльями, спала, вернее, пребывала в том странном полусонном состоянии, в каком я вывел ее от Совершенных. Веки Вороны совершили движение вниз-вверх, словно она сейчас моргнула: «Не надо ее будить».

И я всё понял. Нельзя. Лиза в этот момент находилась в саду нашего нового дома, кормила с Мэри птиц, Стражей, тех, что по зову детской магии пересекли утром на восходе границу, а тут происходило то, что должно сегодня закончиться. Тоска сделалась непереносимой, но я мысленно обнял свою дочь, попытался услышать, как бьется ее сердце, и мне стало легче.

– Всё, да? Пора?

Веки Вороны совершили то же движение – это стало ответом.

– Я так люблю тебя, – прошептал я Лизе.

И словно ладонями раздвинул тьму, стремившуюся окружить мое сердце. Каждое мгновение из того, что мы провели вместе, с ее рождения и по вот этот самый миг, наполнили меня, и тьмы вокруг не осталось. Однако, когда я попытался разжать руку с перышком, то не смог. Если бы мое тело не лежало сейчас в нашей гостиной, пришлось бы с горечью признать, что это всего лишь физиологическая реакция.

«Я здесь не для того, чтобы позволить себе раскисать, да?» – спросил я у Вороны или у самого себя.

Пока лишь крупицы той самой невероятной улыбки заструились из глаз Вороны. И опять я на мгновение приблизился к пониманию того, чем бы она могла быть. Я словно коснулся своим сердцем огромного, как океан, мудрого и радостного сердца мира в той точке, где печали нет совсем и где все равно все так или иначе сложится хорошо. Это продолжалось лишь миг, но я успел отпустить перышко, и оно, весело качнувшись на прощание, поплыло к Вороне. Наверное, если бы сразу не разжал ладонь, так бы и стоял здесь, замерев или трепыхаясь как листок на ветру.

«Ничего не бойся!»

– Что? – Я вскинул голову и посмотрел на Ворону.

Она мне улыбалась. Это был ее мысленный посыл?! Но перышко коснулось Вороны, и на сей раз она не рассыпалась мириадами маленьких Стражей; вновь воды Источника взметнулись вверх, древние, неоспоримо сильные и словно по-детски беззаботные в синеве своей ласковой прохлады.

Только тут до меня дошел гул Совершенных – облачко ползло по равнине, наверное, там, где пелена тьмы скрыла желтую кирпичную дорогу. Прекрасная искрящаяся снежинка, сияющий кристалл – линии, связывающие Совершенных, превратились сейчас в подобие щупальца и поползли впереди клубящегося облачка тьмы. Совершенные искали Лизу. Но сюда им путь закрыт.

– Птички улетели, мистер Грей, – улыбнулся я на удивление беззлобно. – Кое-кому удалось от вас сбежать! И таких будет становиться только больше.

Искрящееся щупальце, всё состоящее из любовей Совершенных, пересекло невидимую линию и будто обожглось, скрючилось и отползло обратно. Я отвернулся – там для меня уже всё закончилось.

Воды Источника стали необъятной синевой, струящейся выше небес. Но и Ворона не исчезла, ее можно было различить в искрящихся потоках, словно она стала водой; не исчезла улыбка и пенящиеся водопады крыльев, которыми она все еще обнимала мою дочь. А потом крылья раздвинули самый центр потока, будто приглашая мою дочь пройти. Лиза встрепенулась.

«Не оборачивайся, пожалуйста», – попросил я, чуть не задохнувшись. И качнулся в ее сторону. Мучительное «Лиза!» почти сорвалось с моих губ.

«Обнять ее крепко, прижать к себе и не отпускать – это ведь и есть любовь», – кто-то шепнул мне. Скрюченное щупальце Совершенных? Это уже неважно.

«Не оборачивайся, – повторил я, наверное, неслышно. – Тебе здесь нечего запоминать».

Мне удалось не разбудить ее. Лиза сделала маленький шаг вперед, как сомнамбула. И мое сердце забилось сильнее, а потом чуть не остановилось от нежности: не раз такой сонной я укладывал ее, она целовала меня на ночь, но так и не просыпалась. И это было одним из самых прекрасных переживаний в моей жизни. Я всегда знал, что объятия надо размыкать, пока они не превратились в гибельные тюремные кандалы. Но к тому, что происходит сейчас, оказался не готов, надеюсь, вы не осудите меня за это. Потому что я справлюсь.

И Лиза просто пошла вперед. А мой взгляд еще раз встретился с глазами улыбающейся Вороны, я смог улыбнуться ей в ответ, а потом уже смотрел только на Лизу. Ну вот и всё, моя дочь была спасена.

«Ступай, моя маленькая, это просто дурной сон, который стал хорошим. – Горечь, страх и боль покинули мое сердце. – Который стал прекрасным!»

3

Ну вот и всё, моя история почти нагнала тот момент, в котором я пишу. Осталось всего несколько слов. Рассказать о том, чего я не увидел в мой первый визит сюда, на другую сторону перекрестка, и почему я, собственно, решил так странно распорядиться остатком своей жизни, усевшись за рукопись.

На какой-то миг, как только исчез Источник и кромешный непроницаемый мрак упал вокруг, я испытал то, для чего в мире живых еще не придумано слов. Всё это ультимативное одиночество, пустота холодного и равнодушного космоса, непереносимое сиротство и прочие построения – всё они апеллируют к человеческому теплу, цепляясь к нему, хотя бы к памяти о нем. Всё это не то, лишь цветочки, я же встретился с ягодками. Не буду останавливаться на степени отчаяния и кошмарной депрессии, что навалились на меня, иссушив каждую клеточку существования. Красивое выражение – самое сердце тьмы. Возможно, я спустился туда, но меня там не встретило ничего, кроме металлического ртутного лица абсолютного ужаса, в сравнении с которым шлем бога насекомых казался бы милой игрушкой, знакомой карнавальной маской. Я не естествоиспытатель и описывать феномены перепуганного сознания, треснувшего на осколки, не собираюсь. Тем более что ранимый мажорик Колесо давно научился обуздывать свое нервное воображение.

Я стал проще. Попрошу извинить, не склонен к трюизмам, но жизнь – не самое комфортное место для жизни, чтобы позволить себе роскошь излишней чувствительности. Да, проще, как говорится, профессия и обстоятельства обязывают. Но я всё еще был хитрым. И заприметил это место сегодня утром, на восходе. Оно по-прежнему было тут и никуда не делось. Оказалось достаточным лишь унять панику и сфокусироваться на нем.

Это было «место, где безопасно». Так когда-то, треть века назад, назвала его моя подруга. Я не знаю, откуда оно взялось. Возможно, я не увидел его в первый раз, потому что не нуждался в нем так отчаянно, а возможно, из-за того, что та, кто принесла его в мою жизнь, была еще со мной. Но кое-какие мои догадки подтвердились еще сильнее.

Этот тихий, почти неразличимый, а скорее, угадываемый огонек в кромешном мраке.

Наверное, будет преувеличением заявить, что два влюбленных подростка были словно созданы друг для друга, как две половинки яблока, преувеличением, да не особым. Я всегда подозревал, что путешествия на другую сторону перекрестка, хотя и касались меня напрямую, были связаны только и полностью с Людой Штейнберг. По крайней мере, в моем случае. Надеюсь, вы согласитесь, что я не настолько глуп, чтобы считать это место построенным исключительно в ее воображении? Нет, другая сторона перекрестка существует объективно. Но выглядит для каждого по-разному; возможно, для кого-то это и не перекресток вовсе.

Я к тому, что уж коль меня впервые привела сюда моя первая и настоящая любовь, стала как бы дверцей, многое здесь, особенно поначалу, я увидел ее глазами. А весь, скажем, «интерактив» случился позже. И многое здесь, в архитектуре другой стороны, носило отпечаток ее «девочкиного» внутреннего мира, который стал и моим – у нас много чего стало одним на двоих, – ее фантазии и храбрости, веселого нрава, порой беззаботной легкости и ее огромного, хоть и детского сердца, которое научило меня любить. Я помню, как обнаружил здесь то, что принес с собой, как «грезы» стали кошмарами; Люда говорила, что и с ней было такое, потому что никто из нас не ангел, закрытых комнат много, но мы ведь стараемся. Мы стараемся – именно это важно. В тот раз она помогла мне победить худшее во мне: трусость, или ревность, или что-то еще позорное, чему я так и не нашел определения.

Сейчас со мной Люды не было, но я не зря вспомнил слово «отпечаток». Потому что здесь, на последней границе другой стороны – ну или моего угасающего сознания, – находилось ее, Люды Штейнберг, «место, где безопасно». Конечно, оно видоизменилось, сохранив лишь свою внутреннюю часть, но я смог бы укрыться в нем от подползающего с разных сторон хищного мрака. Не знаю, для чего мне еще было отведено немного времени, но пока оно явно не закончилось. И вдруг я подумал: «Письмо, оставленное в темноте». И усмехнулся: вероятно, в этот момент мистер Грей, Леопольд Григоров, вглядывающийся посреди нашей гостиной в мое неподвижное лицо, озадаченно нахмурился. Потому что еле различимые во мраке отблески сделались чуть ярче.

– Ты всё помогаешь мне? – прошептал я, рассматривая этот нежный огонек. Отпечаток, свет двух сердец, которые когда-то бились в унисон.

Как такое возможно? Какой силой его перенесло сюда? Или как называется сила, сохранившая его здесь?! Ведь в мире, который принято считать реальным, это место давно не существует – бульдозеры снесли дома подчистую, Москва хорошеет. А потом я перестал задавать ненужные вопросы. И сделал шаг вперед. Сомнений не оставалось: передо мной был наш чуланчик. Это была Маленькая Махачкала.

* * *

Хорошо, что время по разные стороны перекрестка течет с разной скоростью. Не знаю, сколько я просидел тут, за деревянным столом нашего детства, сохранившимся в неизменности, под слабенькой мерцающей лампой в сорок ватт. Возможно, я грезил, или созерцал пустоту, или пребывал в ступоре, погруженный в удивительную тишину, впервые наполнившую меня. Я не знаю. Я лишь позволил себе, пораженный тем, какое здесь всё, оказывается, маленькое для взрослого человека, усесться не на свое привычное место, а на Людино.

Ну, не совсем так, конечно. Первым делом, оказавшись здесь (высокой Мутер, наверное, приходилось сгибаться в три погибели, чтобы приносить сюда соседские заготовки), я спустился в погреб к банкам с этими самыми заготовками, крысам, а главное – к письму, оставленному в темноте. Но ничего из перечисленного в погребе не оказалось. Скорее всего, на тот момент у меня уже не осталось внутренних сил, чтобы особо расстроиться, требовалась передышка, я просто поднялся и уселся на стул. И посмотрел на дверь. Кстати, на этом самом деревянном стуле с высокой, немного потертой спинкой я сижу до сих пор. По-моему, в какой-то момент мое внимание привлекла замочная скважина, через которую за нами подглядывали Филя и стая рапунцелей; я улыбнулся давнему воспоминанию, а потом куда-то выпал. Даже не знаю, думал ли о чем-либо или просто сидел. Только из этого ступорообразного состояния меня вывело что-то странное, как будто щелкнули пальцами, – и я снова проснулся. Посмотрел растерянно по сторонам, слабо улыбнулся, отгоняя что-то неприятное, попытавшееся родиться внутри, потом тяжело вздохнул.

– Зачем ты привела меня сюда? – сипло протянул я в пустое пространство чуланчика, капельку угасающего света посреди хищного воя другой стороны. Передернул плечами. И снова посмотрел на замочную скважину. Немного склонил голову, услышал свое хриплое неровное дыхание. Глядел на дверь как завороженный. Что в ней так привлекло мое внимание? Какая-то невозможность, еле уловимое движение, игра света и тени с другой стороны глазка для ключей. Но ведь там ничего нет – мрак подполз вплотную к стенам моего ветхого убежища. Не очень осознавая, что делаю, поднялся, на цыпочках, чтобы не шуметь, подошел к двери и, затаив дыхание, заглянул в замочную скважину. И не сразу понял, что увидел. Поэтому и не отшатнулся как ужаленный. Не знаю, как это сейчас возможно в моем положении, но вся спина мгновенно покрылась мурашками. Там, с другой стороны замочной скважины прямо на меня смотрел чей-то глаз. Я замер, пытаясь не дышать.

– Что с ним? – обеспокоенно спросил женский голос. Он прозвучал сначала глухо, далеко, но потом словно приблизился.

– Упал без сознания, – последовал ответ.

Мне как будто потребовалась небольшая настройка, но теперь голоса звучали четче.

Потом глаз отстранился от замочной скважины, я увидел переносицу, дряблую кожу щеки, уголок губ, настороженное недоумение, даже озабоченность на лице, которое тут же узнал. Как и голоса. Холодный ветерок пощекотал мне лоб. Непроизвольно, к счастью чуть слышно, я скрипнул зубами. Это был Леопольд Григоров. Он еще отдалился от двери, и я смог увидеть больше. И, невзирая на то, что сил почти не оставалось, мое сердце бешено заколотилось. Потому что там… Вот оно что: Григоров и Мириам стояли и спокойно беседовали посреди моей гостиной, которую я, правда, видел с неожиданного ракурса. Потому что… Ноги начали слабеть. Не успев сообразить, с какой целью (как и всегда, реакция действия успела опередить мои мыслительные процессы), я задергал ручку двери. За ней находился не хищный мрак другой стороны, а мой дом. Всего лишь за тоненькой ветхой дверцей располагалась моя гостиная, наш новый дом, который мы вместе с Мэри и Лизой создавали с такой любовью, и там во дворе моя дочь сейчас кормила птиц.

– Лиза, я здесь, – прошептал я, припав к двери. Беспощадная надежда бесцеремонно пролезла в мое смирившееся было сердце. – Я здесь, моя маленькая! Вот за этой тоненькой дверкой. Здесь.

Григоров дернул подбородком и поморщился, глядя на замочную скважину. Недоуменно сдвинул брови. Черты его лица вдруг заострились. Я, наверное, перестал дышать: тошнотворная ассоциация с каким-то бешеным хищником, который внимательно вслушивается, внюхивается и не понимает, в чем дело, усилилась. Потом он странно повел головой, будто собираясь оскалиться, и решил вернуться. Застыл на миг перед дверью, настороженно склонился к замочной скважине и снова заглянул в нее. Сейчас он находился практически вплотную ко мне, лишь тоненькая ветхая дверца разделяла нас. Я попытался не сглотнуть – не скажу, справился ли. Его глаз пристально буравил меня.

– У него расширился зрачок, – наконец произнес Григоров. Помедлил, затем несколько отстранился от замочной скважины и поводил перед ней рукой. Выпрямился и обернулся к Мириам. – Плохо дело: паршивец ввел себе критическую дозу отравы.

И это всё. Ни слова о том, что ему удалось подглядеть в моем чуланчике, ни слова о том, что ему вообще известно о его существовании. Что-то стылое внутри меня качнулось и ухнуло вниз.

– Ах, мой милый Леопольд, ему опять удалось сбежать.

– Нет, он жив, – сказал Григоров. – Но…

Дальше я их не слушал, пока не мог слушать. Темно озираясь, отклонился от замочной скважины, ноги ослабли, отказывались меня держать.

Я, наверное, всё понял.

Этот холодный ветерок сделался ледяным. Григоров, а тем более Мириам действительно не слышали меня, даже если бы я заорал во всю силу легких. И не видели, как ходила ходуном дверная ручка; так, улавливали что-то. Только дело ведь не в этом, верно? Ноги подкосились, я вцепился в дверную ручку, как утопающий. Григоров заглядывал вовсе не в замочную скважину. Да и не было в нашей гостиной двери, похожей на эту, не было никаких чуланчиков. Леопольд Григоров действительно стоял посреди комнаты и всматривался в мое лицо. В мои глаза, видимо оставшиеся открытыми, хотя я, как и было сказано, упал без сознания.

Какое-то неведомое прежде чувство кромешной предельной клаустрофобии металлическими тисками сдавило все мои внутренности, из горла вышел шершавый хрип.

– Ах, милый Леопольд, – снова где-то за глухой стеной начала Мириам.

Я моргнул, пристально разглядывая дверь. Выпрямился. Голос Мириам зазвучал еще глуше и затих вдали. «Ты заперт глубоко внутри собственного сознания, – сказал я сам себе. – Так при чем тут эта дверь? Перестань уже ее дергать».

Нас с Григоровым разделяла вовсе не тоненькая дверца, расстояние было побольше, миллион световых лет, хотя мой дом и находился в пределах протянутой руки. Всё, как говорила Люда. Я осторожно отпустил дверную ручку, продолжая глазеть на нее, наверное, с какой-то темной алчностью. Но заставил себя отпустить, с этим справился. Только когда попытался отойти от двери, ноги словно налились свинцом. С огромным усилием я оторвал их от пола, но смог сделать всего лишь шаг. Остановился, тяжело дыша.

– Но нет, так не пойдет, не пойдет так, – монотонно, ворчливо пробубнил я. – Так – нет! Ты ведь знал, на что шел, верно?

Я послушал как звучит мой голос – он мне показался уже не таким безумным, – и кивнул, будто соглашаясь сам с собой. Решился на еще один шаг. Перевел дух.

– Знал, верно? Какая разница, как это будет?! Как будут выглядеть последние мгновения, если ты сделал самое главное? Самое важное в своей жизни.

Пошатываясь на слабых ногах, я вернулся на свое место. Уселся за стол. Положил перед собой руки, как усердный ученик. Посмотрел по сторонам. И стал ждать: всё уже должно было скоро закончиться. Так или иначе.

(Зачем ты привела…)

И все-таки снова повернулся к замочной скважине. Улыбался, смотрел, не мог отвести от нее взгляда. Мой дом, те, кого я так люблю, совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. Увидеть бы его еще раз и обнять их, попрощаться, чтобы я был готов, спокоен… И все им объяснить, суметь, чтобы они не грустили так сильно. Мой взгляд, наверное, сделался вожделеющим – другая сторона перекрестка, дом рядом… Вот же, совсем рядом! Я не отрываясь смотрел на дверь, когда этот страшный мой – как не узнать – хрип повторился.

– Заче-е-ем? – слабо протянул я. Голос словно лопнул пополам, сделался пустым. – Ведь это невыносимая пытка! Зачем ты привела меня сюда? Из-за письма?! Но ведь я даже не нашел его здесь, это письмо, оставленное в темноте.

Что же я такое сделал в жизни, чтобы заслужить вот это?! Чтобы оказаться в своем собственном аду размером с крохотный чуланчик? И знать, что мой дом, в который я не могу послать даже весточки, совсем рядом. За что? Почему я здесь?! Как выйти отсюда, в этот последний мрак за стенами, но всё закончить?! Ведь нет никакого письма, оставленного в темноте, – что там творилось в голове у подростков? – нет и в помине. Я действительно не нашел его. Так зачем? Опять этот шершавый хрип, но теперь будто воздух должен был идти в другую сторону. И не мог. Внутри меня словно замерло. Прекратилось.

(Милосердие все-таки существует и вот прямо сейчас всё закончится?)

Но ничего не заканчивалось. Хрип нашел свой выход: сделался тоненьким, долгим, стонущим звуком. Противным и жалким. Трудно было с этим согласиться, признать, но я завыл.

(Не будет тебе никакого милосердия.)

– Заче-е-ем?

И тогда я услышал:

– Может, еще и найдешь. – Задумчивое, но довольно отстраненное, словно равнодушно прикидывающее резоны.

– Что? – Я вздрогнул, слабо дернул головой. Ощутил… это когда вы абсолютно голый в ванной – и вдруг кто-то недопустимо близко, кого здесь быть не может, вздумал поболтать с вами. И стал свидетелем того, как вы тут уродливо воете.

– Чего ты там собирался найти? В темноте?! – Усмешка, совершенно безэмоциональная, точнее, никак не окрашенная, рожденная в мире, где еще не существовало таких спасительных костылей, как человеческое тепло.

– Я… не…

– Так и будешь делать вид, что не видишь меня?

Голос тяжелый, будто это ворочались каменные глыбы, хоть и оказался знакомым, явно принадлежал не мне. То есть идею предсмертных видений, агонистического раздвоения сознания можно было на время отпустить. Только еще мгновение назад я не ощущал здесь чьего-либо присутствия. А сейчас вгляделся во тьму над погребом, словно уходящую в неведомую перспективу, из дальней стенки что-то выступало, проявилось – почти неразличимое, то, что я сперва мог бы принять за часть древних конструкций, уходящих под потолок.

– Кто ты?

– Ты знаешь. – Каменные глыбы снова пришли в движение, и тут же всё стихло.

Моя щека дернулась, я ждал, но больше ничего не происходило.

– Кошмарик? – произнес я слабо и моргнул. – Это ты?

Молчание. Лишь переливающиеся отблески тьмы в дальнем углу. Мне пришлось осторожно кивнуть.

– Я забыл о тебе, думал – навсегда. А сегодня утром ты опять приходил.

Обычно древний король стоял у моей постели, укутанный в сумрак и молчание, и отстраненно смотрел за горизонты, давно уже несуществующие на этой земле. Он словно раздвигал стены моего комфортного мира, мира мальчика из обеспеченной семьи, и приносил с собой безмолвный вой первобытного ужаса. Но сейчас он сидел, по-прежнему огромный, укрытый переливающейся тьмой, размеры чуланчика не позволяли ему выпрямиться в полный рост. Сегодня утром я впервые услышал его голос. Металлическая кованая маска – забрало шлема – оказалась наполовину приподнятой, но тень скрывала лицо, лишь маслянистый взгляд был устремлен на меня. Наконец он пошевелился.

– Я был неточен. Ты только думаешь, что знаешь, кто я.

Я помолчал – мысль о предсмертных видениях опять всё же посетила меня – и очень тихо согласился:

– Вероятно.

– Зовешь меня Кошмариком, хотя тебе известно мое имя. Опять прячешься?

Я услышал его ровное дыхание, звук показался странным, будто это было мое собственное дыхание, переместившееся во тьму над погребом.

– Прости. Наверное, по привычке. – Мои руки отпустили край стола. – Я больше не прячусь. Но что ты здесь делаешь?

– Опять неправильно: вопрос в том, что здесь делаешь ты?

– Я не знаю, – признался я и немного печально добавил: – Наверное, я умираю, Кошмарик. Прости, всё же буду звать тебя так.

Маслянистый взгляд уставился во тьму. А потом оттуда послышалось:

– Все умирают. Рано или поздно. Всё в природе движется к этой черте и переступает ее, когда приходит срок. Поверь, это выглядит не так.

– Зачем ты…

– Хотя «так» может случиться в любой момент. – Маслянистый взгляд вернулся, из него плеснуло чем-то темным. – Так для чего ты здесь?!

Я пожал плечами.

– Вспоминай.

– Я не знаю.

– Вспоминай. Это была не просьба. Это то, что ты сейчас должен сделать.

– Что вспоминать?!

Он чуть приблизился, но лицо по-прежнему оставалось скрытым тенью.

– Ну хоть кто я такой – для начала. Но прежде всего – кто такой ты. Другого шанса уже не будет.

Я подумал, скривился.

– К сожалению, мне известно, кто я. – И всё же отыскал в себе силы для печальной улыбки: меньше всего ожидал, что главный кошмар моего детства будет говорить со мной языком дурацкого голливудского блокбастера. – Ну, наверное, про тебя я тоже могу кое-что рассказать. Видишь ли, это… Тут нечего вспоминать.

– Если б было нечего, ты бы меня не видел.

Внутри меня вдруг что-то запротестовало.

– Ты пугал меня всё детство! – Прозвучало почти обвинением. – Хочешь правду? Было страшно до чертиков.

Он смотрел на меня: маслянистый взгляд, в котором плыла тьма. И неожиданно голос его совсем немного изменился:

– Нет, не так. Это делал ты. Пугал сам себя. А я всегда был рядом.

– Я не понимаю.

– Поймешь, когда вспомнишь. – Опять каменные глыбы пришли в движение. – Не беспокойся, мешать не буду. Я умею ждать.

Мне это не нравилось. Всё больше. Древний король, Кошмарик… Но ведь я не могу! Не знаю как. Если бы я смог… Я вздохнул:

– Ты не понял. Как вспомнить то, от чего убежал?

– Пиши, – прозвучало ровно, безо всяких усмешек.

– Что?

– Это хороший способ. Лучшего еще не придумано.

– О чем ты?

– Записать всё, что случилось. Всю свою жизнь. Там, в буквах и между строк много чего спрятано.

Ну вот теперь я засмеялся в полный голос:

– Ты чего, серьезно, что ли?

Молчание, лишь отсветы в его глазах чуть приблизились, и даже контуры лица стали различимыми.

– Думаешь, сейчас время шуточек? – наконец холодно пророкотало в ответ. Теперь усмешка была, но не безэмоциональная, а какая-то, напротив, безжалостная, что ли, ну, или отрезвляющая. – Ты уже многое вспомнил. Иначе бы не оказался здесь. Осталось только записать и вспомнить самое главное. Если повезет. – Маслянистый взгляд снова скрылся во тьму. – Если повезет, отыщешь то, от чего убегал.

Я молча смотрел на него, словно всё еще не понимая, что ему от меня надо. Какое-то очевидно нелепое, даже абсурдное предложение. Потом снова усмехнулся и покачал головой, как бы не веря своим ушам.

– Не-ет, правда? Все-таки ты всерьез?!

Его дыхание спокойное и ровное – похоже, он действительно мог ждать вечность; подождал немного и я, затем тяжело кивнул – ну, может, и не настолько всё абсурдно.

– Хорошо, допустим… Но как?

– Начни с начала. – Каменные глыбы и маслянистый взгляд, просто никак не окрашенные указания, будто инструкция по использованию очередного гаджета. – И больше не прячься. Бумага стерпит.

Вот теперь я не удержался, рассмеялся, что называется, на полную катушку.

– Ты видишь здесь бумагу?!

Он проигнорировал мой нервный выпад.

– Я же сказал, не волнуйся: все вещи находятся там, где их место. Может, и письмо найдется.

– Мило, конечно…

– Блокнот «Счастье» подойдет? – прервал он меня. Из темноты мгновенно вынырнула рука в кованой металлической перчатке, протягивая мне увесистый блокнот, одетый в состаренную кожу. – Думаю, страниц хватит.

Я даже дернул подбородком и снова моргнул.

– Это же… – Мое лицо скривилось: нет, он не просто всерьез, он действительно вламывается в ванные, в ваши спальни, в ваш… – Это же мой дневник! Мой. Личный. Ты…

– Там теперь только чистые листы. – Усмешка. – Я позволил себе убрать всё наносное. Эти прискорбные наблюдения, похожие на самолюбование алкоголика. – Вот и он рассмеялся, но это все еще были камни, просто они задвигались быстрее. – Хищные сущности не таятся под слоем женского макияжа. Ты прекрасно знаешь где, верно? Не мешает поделиться знанием, вдруг пригодится кому-то еще. Кстати, ручку, вечное перо, найдешь внутри.

Мои губы скривились, да так и застыли. Вероятно, я нахмурился. Как зачарованный смотрел на протянутую мне книгу с пустыми страницами. Чистые листы… Коснулся ее, словно ядовитой змеи, и забрал блокнот. Ну что ж, если «шарики за ролики», то уж на полную катушку.

– Открытка тоже там, на последней странице, – сообщил он. – Окончательно появится, когда завершишь свою работу.

– Что станет завершением?

– Зависит от тебя. – Хотя это всё еще были камни, казалось, он смеется. – Не перепутаешь.

Он отклонился назад и будто снова исчез. Дальняя стена сделалась ровной, и на нее падали слабые отсветы лампы в сорок ватт. Никаких древних конструкций, скрытых мраком. Остался лишь блокнот в состаренной коже, книга с чистыми листками.

– Эй, невозможно ведь переписать свою жизнь! – громко бросил я в стену, прямо-таки возмущенно огрызнулся.

Тишина. Никакого движения. Чуланчик, хлипкий островок одиночества, который совсем скоро зальют безжалостные воды морей тьмы. Но я все еще надеялся на ответ, хоть на какой-то, но его не последовало.

– Что ж, спасибо за понимание, – промямлил я в стену.

Однако это ехидное замечание слегка прибавило сил. Возможно, всё это и предсмертные видения, но уж коли мое время не кончилось, я не стал ждать, не стал с этим тянуть. Почему бы и нет, в конце концов? Открыл девственно-чистую страницу, взял обещанную ручку – кстати, мой собственный «Паркер», – ненадолго задумался, отыскивая точку, с которой стоит начать, и быстро записал первую фразу:

«– Ну, забирайте, пока я не передумал. – Хозяин кокетливо сдвинул бровь и улыбнулся. Тут же вздохнул».

На мгновение ручка зависла над бумагой. Это была пятница, девять дней назад, когда мы поехали выбирать щенка.

4

Я писал быстро, не отвлекаясь. Незаметно проскочил место, где просыпался в ночном «Сапсане», лишь, по-моему, пробормотал себе под нос: «Я никого не лапал!» – и двинулся дальше.

Наша встреча с Людой Штейнберг. Я запал на нее сразу, чего скрывать? Можно было дурить голову окружающим и самому себе, но теперь-то зачем врать – бумага всё стерпит. Людин портфель летит с дерева, и я впервые вижу этот ее взгляд, который не забыл, даже когда забыл всё остальное. Перекресток, дервиши и Совершенные – самая безумная сказка моей жизни, перышко вороны кружится всё быстрее, гипнотизируя и словно засасывая в эту неожиданно свалившуюся мне на голову работу всё глубже.

Весна, лето, осень, хрупкая, отчаянная и вечная, как жизнь, которая вся еще впереди, детская любовь, сгоревшая в катастрофе с неизбежностью, обещанной миром взрослых. В моем небе снова несется комета, от которой не дано уклониться, можно только сбежать, и я узнаю много чего интересного и неожиданного, потому что бумага всё стерпит. Я не сгущаю краски, но этого и не требуется: беспечный смельчак Колесо, мальчик с тонкой натурой и веселым нравом, порой сам прекрасно справляется, чтобы подмочить радужную картинку. Одного трусливого бегства с перекрестка хватило бы с головой. Да и много чего я бы переписал заново. Но… ведь мы были искренни, и дружили, и любили без оглядки на внешний мир. Порой неуклюже, нелепо и наивно, толкаясь острыми локтями, но как могли, на свой лад, потому что были детьми.

И тем большим диссонансом звучат те места автобиографии, где я уже взрослый мужчина, довольный собой, купаюсь в успехе, благополучии, целом море заменителей счастья и не замечаю, как чуть не захлебнулся, не утонул на дне бутылки. Только «Талискер», пастис и водочка для сосудиков тут ни при чем. Мое погружение оказалось куда более опасным. Это стоит признать также, не скрывая, – кому уж мне теперь врать? Да только как признать, что бо́льшую часть своей жизни ты провел если не в безвоздушном пространстве, то отравленный эйфорией кислородного голодания? Как страшно, неимоверно тяжело должно быть всплытие. А ведь мальчик Колесо сбежал подальше, чем можно было даже предположить, однако недостаточно далеко, чтобы не оставить догадку, насколько цепко держит спасительная отрава. И еще одну, где-то очень глубоко, за снами, в сокровенной нежности за миг до пробуждения, догадку о том, что всплытие все-таки возможно. Это опасные идеи, они разрушат вашу спокойную жизнь. Но вот мою могли бы спасти.

На миг я поднимаю голову над текстом, смотрю прямо перед собой, потом скосил взгляд на замочную скважину – а там всё больше замешательства, всё больше недоумения и всё глубже тревога; я усмехаюсь и пишу дальше. Интересное получается дело: вся моя нынешняя жизнь словно была чистовиком, сглаженным и прекрасно отредактированным. Но вот теперь понадобилось восстановить черновик, вернуть все помарки, шероховатости и зачеркнутые места, потому что, возможно, именно в них я еще успею отыскать что-то, на что намекал Кошмарик. Так же высока вероятность, учитывая место, где я сейчас оказался, что редактор из меня весьма паршивенький.

Теперь усмехаюсь и понимаю, что добрался до кинотеатра, до самой безумной версии милого старого кино «Роман с камнем», когда в моей жизни впервые прозвучало имя «мистер Грей».

И позволяю себе сделать короткий перерыв. Откидываюсь на спинку стула, затем кладу ручку на стол. Половина блокнота, одетого в состаренную кожу, оказалась уже исписанной. Хмурюсь. «Как незаметно». – Но меня волнует что-то еще. «Почему он сказал, что всё время был со мной? Вон, уже полблокнота, а я ни разу даже не вспомнил о нем. В моей истории ему до сих пор не нашлось места». И снова смотрю на замочную скважину. Произношу с неожиданным холодным спокойствием:

– Пора навестить наших гостей.

Больше не стараясь быть бесшумным, подхожу к двери и заглядываю в глазок. Тут же слышу:

– Ах, милый Леопольд, если он умрет…

– Да, – сокрушенно соглашается Григоров, – нам придется уйти отсюда без Лизы.

Они стоят почти на тех же самых местах и продолжают недавно начатый разговор. А вот это уже сюрприз. Отстраняюсь от замочной скважины, смотрю растерянно по сторонам, фокусируюсь на столе, где оставил свою работу, и делаю первое открытие: а ведь там, с той стороны, где находится мой дом, прошло всего несколько секунд.

– Неожиданно, – пробормотал я. – Парадоксы времени.

Сказанное почти не имеет отношения к тому, что я чувствую. Мое внимание полностью притягивает к себе блокнот, призывно раскрытый на середине. Эти чистые страницы… Очень трудно отделаться от ощущения, что они сейчас весело смотрят на меня в ответ. И вдруг я начинаю ощущать что-то, нет, еще не понимание, даже уцепиться не могу за ускользающую мысль, пока только самые общие контуры, догадка…

– Всплытие, – лепечу я чуть слышно, словно это слово, прогреми оно, немедленно всё разрушит. – Ты для этого привела меня сюда, да?

Шепот в пустое пространство.

Все-таки я решил позволить себе снова облизать губы – почему бы теперь и нет?! – и произнес чуть надтреснуто, вкрадчиво, но и с еле уловимой насмешкой:

– А ты, Кошмарик, не так прост, верно?

И опять сказанное почти не имело отношения к тому, что я чувствовал.

Я наклонился к замочной скважине и снова прильнул к ней.

– Милый, я не могу выйти во двор, к нашей девочке! Что-то не пускает меня. И солнце… Оно словно…

– Мириам, мы пока не можем забрать Лизу с собой. Ее кровь отравлена. Надо подождать, – говорит Григоров.

И снова оборачивается к дальней стене у лестницы, смотрит, не понимая. Пятно, клубящееся облачко тени – я уже упоминал о нем. Только они не видят эту тень и всё еще не видят птиц. Недоумение во взгляде Григорова сменяется тревожной подозрительностью, он смотрит на меня.

– Наш мальчик, и как он мог так с нами поступить? – сетует Мириам.

(Да, гости наши дорогие, Лизу вам уже не догнать.)

– Но… – Григоров странно озирается, прислушивается, черты его лица вновь заострились, только теперь бешеный хищник находится во всё большем замешательстве. – Мне кажется, я слышу его.

– Что он говорит?

– Нет, это эмоция. Слов не разобрать. Говорит через эмоцию. Я… не понимаю.

– Что говорит?

Григоров посмотрел на Мириам, и его потемневший взгляд будто на мгновение сделался безумным.

– Он смеется.

Черт побери, Леопольд Григоров, мистер Грей, ты абсолютно прав – я смеюсь! И это ликующий смех. Потому что в моем чертовом блокноте еще целая половина чистых страниц. Поглядим, кто успеет первым?

Я вернулся на свое рабочее место. Даже не успев удивиться тому, какой твердой сделалась рука, быстро записал: «В голосе Вселенной, уж не знаю, как называется это устройство, действительно звучат слова Мужской книги. Вы здорово их спрятали, знаете свою работу, потому что они смертельно опасны для вас. Но ведь это только слова – тонкая вязь над сутью. А суть вам не принадлежит».

Тут же зачеркнул написанное.

Нет-нет-нет, еще рано. Рано для скоропалительных выводов и обобщений. Только писать дальше, как было всё на самом деле. Писать страницу за страницей – ведь там, в словах, много чего спрятано.

Я снова куда-то выпал. Правда, теперь прекрасно знал, что делаю. Страница за страницей – я погружался всё глубже, на самое дно, во тьму, где началась эйфория кислородного голодания. Мне бы всплыть, пока не задохнулся, но, не достигнув самого дна, от чего же тогда еще оттолкнуться ногами? Мне нужно было найти сбежавшего мальчика Колесо. Я переписывал свою жизнь.

* * *

Кошмарик выполнил свое обещание, не мешал мне, и я почти забыл о нем. Он то возвращался, сидел неподвижный у дальней стены, укрытый мраком, – его можно было принять за часть интерьера, за какой-то зловещий древний барельеф, непонятно каким образом оказавшийся в Людином чуланчике, – то снова исчезал. А я писал всё быстрее и быстрее. Григораши на завтраке у нас в доме, в окружении моей семьи, – они не видят птиц и не видят этой тени, набухающей, как нарыв, в дальней стене над лестницей, – шприц с дурной кровью, который я прячу в кармане халата, улыбка Вороны, ее благие крылья, которыми она укрывает мою дочь, явление Кошмарика. Страница за страницей.

Это была самая безумная автобиография в мире, которая, если и не могла изменить финальную точку героя, сулила внести значительные коррективы. А там, за дверью, с другой стороны замочной скважины, тоннеля в миллион световых лет, тревога и озадаченность всё нарастают и того и гляди вот-вот обрушатся во что-то гораздо менее контролируемое. Мистер Грей прислушивается, хмурится всё больше, облизывается, будто пораженный бешенством зверь в темном и больном пространстве своего логова.

– Волчица-паника, мистер Грей, да? – шепчу я. И пишу дальше.

А потом что-то надломилось, нежно и переливно звякнуло, как будто разбился тонкий хрусталь. О таком обычно говорят: «На счастье!»

Потому что я начал кое-что понимать. Не только про Кошмарика. Еще на мгновение «Паркер» завис над бумагой. Похоже, я почти догнал его. Нашел сбежавшего мальчика Колесо. Рука, перо «Паркера» медлит, словно боится следующей фразы. Вот ведь как оказалось всё просто. Он сбежал, для него не оставалось другого выхода, сбежал в мир, который умел быть счастливым. Но, убегая, он оставил дверь открытой. Она и была всегда открытой. Для меня. Я кивнул и написал вот это: «Она была всегда открытой. Для меня!»

Поднял голову и странно улыбнулся. Услышал тишину. Кошмарик так и не появился, но тишина теперь была и внутри меня. Слова кончились, они все собрались здесь, заполнив блокнот, а я был пуст. Почти невесомый. Моя работа подошла к концу, я догнал тот момент, в котором нахожусь. В блокноте осталась всего одна чистая страница. А под ней лежала моя открытка, я понял это и не стал пока смотреть, пусть себе лежит. Так появился текст, который вы сейчас читаете, но оставалась одна чистая страница. Что написать на ней? Про сияющий хрусталь открытой двери?! Но это была бы не вся правда, мне понадобилась какая-то другая отвага, для гораздо более простых вещей. Самых-самых простых.

Я положил ручку сверху на блокнот, сидел неподвижно и улыбнулся. Только теперь по-другому. Сделалось чуть светлее. Я подумал о Филе, с которым мог бы стать другом, если бы не мой снобизм мальчика из хорошей семьи, и, возможно, наша дружба смогла бы уберечь нас обоих от множества ошибочных шагов. Подумал о Кудре, которой на перепутье жизни не нашлось кому протянуть руку, и это оказался очень несчастливый выбор. Подумал о Рите Старостиной, которая осталась верна своим идеалам и детской дружбе, хотя и сообщила мне об этом, будучи пьяной в хлам. Подумал о том, где во всей этой истории, мощном потоке времени, был я сам – не трусливый, не сноб и умеющий делать правильный выбор. И подумал, как всё просто, даже банально вышло в моей жизни: я встретил девушку, влюбился до беспамятства и полюбил, я потерял девушку. История, каких бесконечное множество. И вот что случилось: я даже не понял, оглянулся ли по сторонам, засветилась ли ярче лампа в сорок ватт или еще что, только неожиданно я услышал свой собственный голос, который узнал не сразу. Хотя вроде бы тембр и высота, или там резонанс, – все было на месте, только таким хриплым, сдавленным и чужим я его еще не слышал, и произнес он что-то неуместное, практически лишенное смысла в данных обстоятельствах:

– Я ведь мог стать очень хорошим человеком.

Улыбка и безмолвный всхлип, словно соперничая, расталкивая друг друга локтями, сорвались с моих губ одновременно. Наверное, это место, чуланчик, если не обещало спасения, должно было утолить печали, облегчить боль, как любое убежище. Только я не знал, что мне больно. Вот уже треть века. И меня всё устраивало. Всю свою жизнь, с четырнадцати лет, я сначала интуитивно – а потом это вошло в привычку – избегал копаться в прошлом, ненавидел всяческую ностальгию, просто запер за собой все двери и жил дальше. Как мог. Вместе с кусочком памяти боль была ампутирована, осталась в темной зоне. И вроде бы выходило неплохо. Мне ведь было ради чего жить! Улыбка и безмолвный всхлип еще недолго наотмашь поколошматили друг дружку, а затем закончили свою борьбу: объединившись, они ухватили меня за горло. Чтобы не задохнуться, я наклонился вперед и увидел, как мои руки вцепились в край стола; с силой сжав их, я отгонял то, что появилось и дрожало в воздухе, наплывало, становясь всё ближе, и не справился.

Фантомные боли – штука такая, как-то я упоминал уже об этом. Чья-то безжалостная рука ухватила меня за сердце, требуя зоркости, как в сочинении Кудри, и в том месте, где была когда-то ампутированная часть, образовался небольшой зазор. И туда немедленно устремилось что-то, словно воды Источника, от знания о котором мне теперь не дано уклониться, проникли внутрь меня, в каждый уголок и стали заливать то, что было сухим, как пустыня, но вполне функциональным, даже жизнеспособным, и противилось, не принимало живительности этой влаги. Я стал задыхаться, требовался хотя бы один маленький вздох, когда ко мне вернулось все, что я когда-то здесь оставил, и стало переполнять меня беспощадно, на разрыв. Я так не мог, не мог так больше, я достиг дна и оттолкнулся ногами. Туда, вверх, прочь отсюда, вверх, мне бы вздохнуть, хотя бы самый крохотный глоточек. Я начал всплытие, но в оставшихся без воздуха легких разлилась лишь невыносимая бесконечная боль. Всплытие; но раскаленная белая вспышка взорвала всё внутри меня. И не осталось ничего.

Я стал болью, белой, длящейся вечность, вспышкой немыслимой боли. И словно раздвигая эту раскаленную стену из неведомого далека, изнутри белой молнии, сюда проник голос – каменные глыбы, которые оплавлялись, крушились в пропасть, но звучали все настойчивей, требовательнее.

– А ну-ка дыши! – приказал Кошмарик.

– Э-эх-е-е-е… Э-э-е… то…

– Дыши.

– Э-э-е-э… Это был ты-ы? – Мне удалось сделать вдох.

– Хорошо. – Больше не камни, голос близкий, очень близкий, который я слышал гораздо чаще в своей жизни, чем мог представить. – Хорошо. Спокойно. Дыши.

– Это ведь был ты?! Это… ты был рядом.

Молчание.

– Это… Всегда? – произнес я изумленно. – Каждую минуту?! Ты всегда был со мной?

– Ладно. Только дыши.

Я и задышал, как он потребовал. А зловещий барельеф теперь приблизился, склоняясь надо мной, металлическое забрало с кошмарной маской почти касалось моего лица. Король-призрак… Его глаза изучали меня, как будто видели впервые. Так оно и было.

– Но ведь я не знал! Я забыл о тебе, гордился, что… вырос. – У меня кружилась голова, только я продолжал изумленно говорить, словно обязан был выговориться и мог не успеть. – Забыл, потому что… боялся. А ты всегда был рядом.

Молчание. Лишь знакомые переливы тьмы.

– Но… как?! – Я задышал чаще, почему-то ухватился за блокнот, раскрыл его на первой попавшейся странице, стал перелистывать. – Вот же, смотри! Тебя нет. Ни здесь, ни здесь. Ты сказал: пиши, вспомнишь, но тебя здесь нет! – Листал страницы, пододвинул блокнот к нему, будто не очень понимая, что делаю. – Смотри, здесь тоже. Нет! Ты появился только сегодня утром. Впервые. Там еще была моя мама… Смотри!

Его взгляд в прорезях маски-шлема был устремлен прямо на меня. Он предпочел ответить вопросом на вопрос:

– Ты плачешь?

– Н-нет. – Я отмахнулся от его слов, перевернул еще страницу, замолчал. Этот роковой день, драка с Филей… – Ну вот же, смотри! Сам посмотри. Нет!

– О чем ты? – Спокойное, ровное. – Это просто твой блокнот.

– Это… – Я еще перевернул несколько страниц, картинка предательски задрожала. – Почему? Почему здесь нет, на этих страницах?! Ты же сказал: пиши! – Всхлип. – Где ты здесь?!

И опять он сказал другое, прямо решил упрямо гнуть свое:

– Давно пора. Иногда мужские слезы дорогого стоят. – Из темноты появилась кованая металлическая перчатка, деликатно пододвигая блокнот обратно ко мне, возвращая его на место.

Я молча проследил за этой процедурой, как бы опасливо, через силу кивнул – в общем, чего уж, и так всё ясно. Всхлип удалось подавить, произнес совсем тихо:

– А ты всегда был со мной. – Робко поднял на него взгляд, пытаясь все-таки угадать, разглядеть лицо под маской; забрало было опущено всего наполовину. – Не только в темных шкафах и кошмарах моего детства. – Посмотрел на раскрытую страницу, заговорил ровнее: – Не только когда я дрался с Филей и не только когда делал самые коронные трюки, да? – Еле заметно потряс головой. – Ты был рядом, когда я настолько осмелел, что смог поцеловать Люду! И потом, много когда… Ты всегда был рядом, в мои лучшие моменты. Но… почему я не знал?!

Опять молчание, переливы тьмы. А потом короткое, будто что-то надломилось, треснуло в воздухе.

– Знал.

Я дышал глубоко, смотрел на него, дрожание перед глазами – чертовы слезы давно прекратились, хотя вопросов была еще уйма. Я пролистал блокнот до последней страницы, осторожно убрал руку, мрачно кивнул, как бы подводя черту.

– Не только, да? Ты был сегодня, сейчас, в моем доме, когда я ввел себе дурную кровь. Ты опять был рядом. Всегда.

Словно какой-то сокровенный вздох прошелся по пространству чуланчика. Потом из переливов тьмы послышалось несколько задумчивое:

– Что ж, смотрю, удалось почти всё вспомнить.

Но я будто всё еще отвечал сам себе:

– Всегда. Внутри. Без тебя я бы не справился.

Он чуть приблизился.

– Почему ты всё время задаешь ненужные вопросы? Задай единственно верный.

Я бросил на него быстрый, несколько опасливый взгляд и спросил:

– Почему «почти»? Ты сказал – «почти всё вспомнить».

Переливы тьмы, а потом… Не знаю, как такое возможно, но Кошмарик, древний король-призрак, воплощение моего личного вселенского ужаса, улыбнулся. Впервые. Я еще не понял, чему именно, когда металлическая перчатка по-прежнему деликатно указала на чистую страницу, постучав по ней.

– Потому что ты всё еще боишься, – ровно сказал он.

Этот вздох, что прошелся по чуланчику, я его с чем-то спутал, он был чем-то другим. Наверное, неформулируемым, но вот то, внутри меня, о чем упоминал недавно, знало больше, и это было очень опасное знание. Я не сводил глаз со своего блокнота: вот оно что – последняя чистая страница… Почувствовал, как чем-то ледяным и темным дохнуло мне в лицо, и сказал:

– Я больше не боюсь. – Усмехнулся, вероятно, чуть диковато; покачал головой. – Уже больше нет.

– Тогда освободи меня, – немедленно пророкотало в ответ. – Выпусти.

Я еще мгновение смотрел на него.

– Как? – И тут же подумал: «Письмо, оставленное в темноте».

– Оно здесь. – Металлическая кованая перчатка повернулась вверх ладонью, протягивая мне конверт. – Я ведь сказал, что все вещи находятся на своих местах.

На мгновение ощущение парализующего ужаса навалилось на меня и тут же прошло. Древний король-призрак, бог насекомых, начал подниматься, вставать, грозя продемонстрировать свои исполинские размеры. Подул какой-то пока еще легкий ветерок, который я, наверное, мог бы узнать, зашелестел листами моего блокнота, играя и перелистывая страницы. А потом время остановилось, словно кто-то поставил его на паузу. Как это уже случалось на заре моей юности, в ту осень, которую невозможно забыть, когда мы с Людой Штейнберг отправились пересечь границу перекрестка. Так и не выпрямившись во весь свой рост, Кошмарик застыл в невероятной позе, в которой невозможно сохранить равновесие. Застыли и страницы блокнота, раскрывшись веером, даже слабенькая лампа в сорок ватт перестала мерцать. Остались только я и письмо, хранимое в темноте. Осторожно, словно остерегаясь поколебать хрупкое равновесие, я наклонился к Кошмарику.

Повисла тишина. Я смотрел на то, что покоилось в перчатке. Конверт выглядел абсолютно новеньким, будто его отправили только вчера. Вот и пришла последняя ясность, последний распутываемый узелок.