Наверное, я должен был выхватить у него письмо, разорвать в клочья конверт чуть ли не трясущимися руками и жадно читать, поглощать давно забытые слова, увядшие буквы, что догнали меня треть века спустя. Но всего этого не случилось. Напротив, моя рука, словно в замедленной съемке, потянулась к конверту, натыкаясь на сопротивление, как движение сквозь необоримую воду во сне; я видел, сколь невероятно тягуче долго мои руки вскрывали конверт, как бесконечно длительно рвалась бумага и извлекалось письмо, свернутые вчетверо листы, будто решившие до последнего сохранить свои тайны.
(письмо, оставленное в темноте)
Я положил листы перед собой, всё же касаясь их ладонями, и прочитал первую фразу:
«Мой любимый!..»
Поднял голову и быстро взглянул на Кошмарика. Даже согнутая в три погибели, его огромная фигура нависала надо мной, глаза в прорезях шлема смотрели прямо на меня, но зрачки не двигались. Я поймал себя на чудовищном и немного постыдном желании коснуться его.
(бог насекомых)
Я выпал из потока времени. Каким бы он ни был по разные стороны перекрестка. Наклонился к письму еще ближе и принялся читать.
Мой любимый!
Прости, что переписываю, наверное, уже в сотый раз и всё равно не могу справиться со слезами, прости за эти разводы на бумаге. Видишь, как вышло, мне утереть сопельки оказалось некому.
Но давай самое главное: если ты сейчас читаешь это, значит, всё было не напрасно, значит, я полностью оказалась права. К сожалению, это также значит, что они снова нашли тебя. Именно поэтому, предугадывая такую возможность, я оставила для тебя письмо. Сейчас всё поясню, но ты должен отыскать в себе силы для прощения, должен и обязан читать дальше.
Как найти слова после того, что с нами случилось, после того, что я сделала? Но я постараюсь, ведь пишу это письмо в далекое будущее, нас разделяет много-много лет, надеюсь, треть века, которые ты прожил очень счастливо, и тогда всё было не зря.
Только вот еще что: если ты хотя бы на миг решил, что я предала и убила нашу любовь, то это не так. Ничего, кроме нее, у меня больше нет, не осталось, хотя могу только догадываться, какую невыносимую боль причинила тебе. Прости, я реву и сбиваюсь с мысли, потому что все внутри меня умерло, и не знаю, как справлюсь со всем этим. Если б я сейчас могла, я бы обняла тебя и ревела, уткнувшись…
Я поднял голову и тяжело посмотрел по сторонам. Ком подкатил к горлу, а перед глазами попыталось снова задрожать. Взял следующий лист ее письма. На предыдущем оставалось еще кое-что, очень личное, и это я, пожалуй, опущу. Посмотрел на Кошмарика и двинулся дальше. К тому дню, разделившему мою жизнь на до и после.
Вот видишь, я без конца извиняюсь, хотя сделаю это, наверное, в последний раз. Как уже написала, случилось непредвиденное. Словом, ты болел, а сроки приближались, новолуние беспощадно и ждать не будет. Только поэтому я позволила себе влезть в результаты медицинского обследования. То, что ты заболел после перекрестка, – это нормально, я знала, что это произойдет почти с неизбежностью. Но случилось то, чего не ожидал никто. Я про результат твоего обследования. Пока ты болел, имена учеников, чьи медкарты выдадут только в присутствии родителей, вывесили на двери медкабинета. Сказали, что ничего страшного, да и список был недлинный, только в нем я нашла твою фамилию. Сперва меня это просто насторожило, но по размышлении нравилось всё меньше. Лучше перестраховаться, от этого еще никто не умирал. Надо было действовать.
Я уличила момент, когда никого не было, пробралась в медкабинет и нашла твою медкарту. И всё внутри меня оборвалось. У тебя обнаружили малокровие! Вроде действительно ничего страшного, у подростков часто бывает, только я совсем не знала, как ты прореагируешь на дурную кровь. Совместим ли твой диагноз с предстоящей инъекцией…
Я снова поднял голову. И снова дернул щекой. Усмехнулся – тяжело, нервно, отчаянно. Я, наверное, уже всё понял. Кошмарик, приходивший сегодня утром, мама, протирающая пыль в месте, где она никогда не была, и листок, которым она гордилась, потому что я справился, сам справился, листок с моим давним диагнозом, давно забытым, потому что он не имел значения. У подростков бывает часто.
– Господи, какой же я дурак! – пробормотал я чуть слышно.
Я вызвала бабушку на телеграф, но она тоже не знала, может ли быть опасным малокровие, не сталкивалась с таким или не обращала внимания. Я набросилась на нее: какие бывают осложнения? Мне показалось, что она замялась, мол, слышала что-то такое, бывает редко, но от чего именно… Я заорала на нее: “Он может умереть?! Вы что, живете в пещерном веке?!” Но она правда не знала, не знала наверняка. Я не спала всю ночь, промучилась, все думала, как на тебе может сказаться инъекция и что делать. Спросить было не у кого, ни в одной медицинской энциклопедии мира не написано про дурную кровь.
Утром от бабушки пришла телеграмма, она поговорила с кем следует, с самыми сведущими, но никто про это ничего толком не знал. Бабушка не темнила; похоже, они действительно с этим прежде не сталкивались. Люди не ходят на магические процедуры с результатами анализов на руках. В нашем случае просто так совпало. Наверное, нам просто не повезло или, наоборот, очень повезло! Теперь этого не узнать. Бабушка не темнила, а я не могла рисковать. Я не могла рисковать тобой, понимаешь?!
– Понимаю, – шепчу я в пустое пространство, в котором нет никого. Никого – только я и письмо, оставленное в темноте.
Пишу так подробно, чтобы ты понял, через какой ад я прошла, прежде чем принять это гибельное решение. Помнишь, когда в кинотеатре нам показали охоту на дервиша? Этого бы не случилось, если бы кто-то из нас не должен был перемениться. Мы гадали, что это за перемена, но выбирать не приходилось, и я поняла, что речь обо мне. Просто перемена оказалась… вот такой. Точнее, выбирать можно было: либо ты, либо я.
Дальше тебе известно. Говорят, нельзя заключать контракты с бесом, расплата придет. Но у нас не было другого выхода. Я действительно выбирала между плохим и очень плохим. И обладала привилегией: хоть и обрекала себя на погибель, могла расплатиться прежде, чем получу желаемое. Хоть что-то полезное в подростках все-таки есть. Видишь, уже пытаюсь шутить, только от этого еще горше. И я опять реву, но я не убивала нашу любовь, хотя кое-кого убить хотела. Очень. И может, еще удастся.
Я с неимоверным усилием поднял голову, повернулся к двери чуланчика и быстро посмотрел на замочную скважину. Наверное, мой взгляд налился тяжелым и темным, но надо было возвращаться к письму. Оно и так прождало меня здесь больше тридцати лет.
Я не жалею о своем решении. Жалею лишь о том, что не смогла перешагнуть через свою гордыню, отчаяние, унижение и ярость и совершила роковую ошибку. Тебе уже известно о контракте, Григоров обязан будет рассказать, и, если я правильно рассчитала, это тебе даст дополнительно времени. Но вот что тебе неизвестно. Почему я была вынуждена исчезнуть, почему не бросилась к тебе в объятия с мольбами о прощении и желанием все объяснить. Не поступить так – оказалось самым сложным, нестерпимым, такой вот, на самом деле, оказалась моя расплата, а вовсе не девственность. Да, я мечтала о нашем с тобой настоящем любовном свидании, боялась и снова мечтала. О нашем первом свидании, когда вдруг научусь не останавливать тебя, врала себе, что для меня это все неважно, и вообще мы еще дети, а потом боялась, что ты сам остановишь себя и не посмеешь, потому что ты на самом деле такой робкий. И за это я люблю тебя еще больше, хотя больше невозможно. И я не знаю, как с этим быть, просто буду писать дальше…
Скажу прямо: я собиралась всё скрыть от тебя. Наврать что-нибудь, куда делись Григоровы. Рассказать когда-нибудь потом, когда минует гроза, или не рассказать. Я не думала об этом, не думала так далеко, мне надо было спасать тебя. Сегодня, сейчас. Не знаю, помнишь ли ты наш последний разговор по телефону, но к тому моменту я уже всё решила. Мне казалось, что я полностью готова, и даже удивляло спокойствие, с которым я приняла неизбежное. Лишь попросила тебя ни в коем случае не использовать дурную кровь. Они должны были исчезнуть из нашей жизни! Минимум на треть века оставить нас в покое, и лучше б они действительно сгинули, провалились сквозь землю. Так я убеждала себя: треть века – это очень много, целая жизнь, и если ты меня не прогонишь, я собиралась всю ее провести с тобой. Оказалось, не суждено.
Не знаю, что на меня нашло. Зачем я взяла и спрятала шприц, наш оставшийся запас дурной крови? Это было как во сне, на всякий случай. Я не собиралась причинить ему вреда, Григорову, хоть он и заслуживает такого; ты ведь знаешь – я и мухи не обижу. Я всё вытерпела, по-моему, даже не заплакала и получила для тебя треть века покоя. Какая черная сила овладела мной, когда я вдруг потянулась к этому проклятому шприцу?! Мне бы побороть свой стыд и гордыню, проклятую злость и отчаяние, ведь знала, на что шла, сама шла, и получила то, что потребовала. Но я не справилась. Всё действительно случилось как во сне. Словно какая-то захлебывающаяся черная ярость, гнев затопили меня и лишили рассудка, когда я вздумала вонзить шприц в Григорова. Думала, ко всему готова, но не выдержала его ухмыляющейся похотливой рожи, ненависть оказалась сильнее. Это и стало роковой ошибкой. Конечно же, проклятый вампир был быстрее, он перехватил мою руку, всё так же ухмыляясь, и отбросил шприц с дурной кровью в сторону. Потом ударил меня очень больно, обозвал бешеным волчонком и глупой девчонкой. Он сказал, что я всё усложнила. Он уже не может аннулировать контракт, но накажет нас по полной!
Он наложил ограничения: чтобы я не то что тебе, а ни одной живой душе, вообще никому не рассказала, что произошло на самом деле. Иначе наш контракт будет считаться недействительным. Сначала я решила, что легко отделалась, уж позор-то я как-нибудь переживу. А он заявил, что с нетерпением ждет, как я начну объясняться с самыми близкими мне людьми и как он сможет аннулировать контракт. И сделал так, чтобы мама, Мутер, вернулась раньше с работы и застала нас. Бедная Мутер чуть не лишилась рассудка и выла потом белугой еще несколько недель. Не зря говорят: дьявол кроется в деталях. Вовсе я не легко отделалась. Сразу все узнали соседи, затем и все остальные. И я поняла, что он выиграл. Я не могла рассказать тебе правду. А врать… О чем тут было врать?! Мне было плевать на всех, кто что скажет, но любое вранье разрушило бы нас окончательно. Но на самом деле я боялась проболтаться от отчаяния и удушающей любви, от желания еще хотя бы раз прижаться к тебе, но тогда бы случилась беда.
Я не изменяла тебе ни на один миг, хотя случившееся не оспорить, каждая моя клеточка принадлежит только тебе, и я снова реву. Я поняла, что могу не выдержать, сломаться и все рассказать и что единственный выход – это лишить себя искушения и исчезнуть. Исчезнуть.
Не буду рассказывать, как долго сокрушалась, ненавидела и жалела меня Мутер, как мы проревели друг у друга на плече, и она медленно начала возвращаться. И поддержала решение переехать и начать все с чистого листа.
Но у меня осталось незаконченное дело. Я писала тебе, оставляла письма у Риты. Она классная, очень, надеюсь, вы подружитесь; единственная, кто поддержал меня в трудную минуту…
– Не единственная, – шепчу я. И понимаю, что если не лгу, то не до конца честен. – Ты справилась, Люда. И не знаю, стою ли я того. «Справилась» – это твое слово, и оно стало и моим, и теперь я его повторяю всю жизнь. Даже сам не знал, что это так.
Я понимала, что они снова появятся. Рано или поздно, но проклятые вампиры снова появятся. Мне надо было предупредить тебя, найти способ. Но письма у Риты… Он всё равно бы узнал об их содержании. Я писала тебе каждый день – намного больше писем, чем отправляла, писала о том, как я люблю тебя, и умоляла простить, и снова и снова рвала их. Чуть не сошла с ума. Но слезами горю не помочь, сам же говорил. Или это я говорила… А потом я нашла выход. Безопасное место, о котором он не знал. Где проклятые вампиры бессильны. Маленькая Махачкала могла сберечь для тебя мое послание. Потому что это было нашим с тобой местом, и что бы ни случилось, где-то оно сохранится. Когда понадобится тебе больше всего.
Сейчас именно такой момент.
Вот и всё, что произошло на самом деле в эту самую лучшую и самую страшную осень моей жизни. И ничего другого! Теперь, когда они снова нашли тебя, ты должен знать обо всем. Мне неизвестно, что будет со мной через треть века. Мое письмо похоже на шизофрению: я обращаюсь к тебе сегодняшнему, хотя прекрасно знаю, что прочитает это уже взрослый мужчина. Но это и неважно. Раз ты читаешь письмо, смог найти его, значит, все сработало. Значит, вспомнил все, о чем мы говорили эти короткие месяцы, когда были вместе, которые стали всей моей жизнью. Ты снова сумел довериться своей “чокнутой” девчонке, а другого мне и не надо.
Я иногда думаю, какими мы могли бы быть счастливыми, если бы выросли вместе и остались вместе. Мы были бы веселые и заботились бы друг о друге, и у нас всегда было бы очень много интересных дел. Хоть ты у меня и ревнивец, знаю, ты бы меня простил, мы бы справились, уже как-нибудь обошлись и без моей злосчастной девственности. Пусть с ней! Только для похотливых грязных злобных стариков, их власти это имеет принципиальное значение. А у нас было намного больше – вся наша жизнь! Также возможно, я ошибаюсь, и мы не остались бы вместе, все эти страсти и бури улеглись бы, потому что такая пронзительная, похожая на горячку, на детскую болезнь, когда припухают железы, любовь и может быть только в детстве, может быть только первой. Говорят, что потом приходит что-то намного более спокойное, взвешенное и даже более прочное. Люди встречают свою настоящую любовь. Возможно; я не знаю и не стану возражать, пусть говорят что хотят – когда я это пишу, мы еще дети и ничего не улеглось. Но вот что я знаю наверняка: любая любовь, когда бы она ни пришла и какой бы она ни была по счету, может быть только первой, настоящей и последней.
А теперь сделай для меня некоторые вещи.
1. Помнишь, в наш последний день, когда шли после перекрестка, я спросила тебя, какой был твой самый большой страх? Ты должен понять почему. Это сейчас самое важное. Там ключ к завершению. Большего говорить не могу, иначе все испорчу. Хотя, думаю, ответ тебе уже известен. Некоторые ответы зависят от того, насколько правильно задан вопрос.
2. Ты должен пообещать мне, что, если они нашли тебя, это будет последний визит Григоровых. Конечно, если я не найду их раньше.
И еще: вспоминай иногда обо мне. Как бы дальше ни сложилось, я не буду, не собираюсь верить, что нас, тебя и меня, какими мы были вместе, нигде не осталось. Пообещай мне, что проживешь очень счастливую жизнь, подари мне надежду. И тогда я тоже справлюсь.
А сейчас иди и сделай что до́лжно. Безо всяких сомнений и колебаний. Они это заслужили.
Всё.
Всегда терпеть не могла прощаться, и сейчас не буду.
Люблю.
Твоя и только твоя девчонка,
Люда Штейнберг.
P. S. Не чокнутая.
– Не чокнутая? – оторопело пробормотал я в пустое пространство и еще раз перечитал этот невероятный постскриптум. – Так ты решила закончить свое письмо?!
Она всегда умела поразить, моя Люда Штейнберг. И не нуждалась в том, чтобы ей утирали сопельки.
Я тяжело, неуклюже откинулся на спинку стула. Посмотрел на Кошмарика.
Его мощная фигура была по-прежнему неподвижна в этом замершем мире, где только мне и еле уловимому ветерку осталось дарованным движение; однако невозможно не заметить, что его поза и положение в пространстве несколько переменились. Пока я был занят чтением письма, он успел немного выпрямиться, полы его плаща разошлись и застыли стремительной волной. Я знал, что происходит: если бы речь шла о скульптуре в музее восковых фигур, то наводящий ужас своим грозным обликом воин был запечатлен в тот момент, когда он поднимался, вставал, чтобы немедленно ринуться вперед.
Но так будет продолжаться еще недолго, совсем недолго. Что-то приближалось. Застопорившийся механизм времени, в который я провалился, вот-вот придет в движение. Ощущение набухающего нарыва, что сейчас прорвется, стало сильнее. Я попытался встать на ноги, взглянул на свой блокнот, так и раскрытый веером. Подкатило легкое головокружение и приступ тошноты – страницы еле уловимо двигались? Ощущение стало еще более диким, словно я оказался внутри растянутого мыслительного процесса, который в реальном времени был мгновенным, и в конце этого бесконечного мгновения я уже знал ответ. Нашел ключ к завершению!
Что-то, имеющее, наверное, отношение к застопорившемуся маховику времени, протяжно заныло. Ветер нарастал, становился сильнее; сюда, в крохотную каморку чуланчика, проникли первые порывы. И я действительно узнал этот ветер – когда-то, треть века назад, в нем звучала так восхитившая меня на заре моей юности песня Стражей: «Вы свободны…» Но сейчас в нежную, изумительную по красоте мелодию добавилась совсем другая нота – тихое и ликующее ожидание бури.
Тишина и покой внутри моего убежища доживали свои последние секунды. А я все понял. «Ты ведь говорила не про мой самый большой страх, – мелькнуло у меня в голове, – не только про него. Потому что любой ответ зависит от того, насколько правильно задан вопрос. Ты спрашивала, нашел ли название книги для себя. Только это имело значение».
Я начал говорить. Робко, но только потому, что именно так мог встретить то, что приближалось.
– Я знаю, Люда, как могла бы называться…
В раскатах близкой грозы, перебивая меня и будто радостно откликаясь, зазвучала эта новая песня, я уже не мог определить – Стражей или таким был голос самой бури. Мощный поток воздуха, свежего и безжалостного ветра пришел, и стены чуланчика, словно подчиняясь его натиску, стали растворяться, исчезать; все стены, кроме одной, разделяющей меня с моим домом. Эту стену мне преодолеть было не суждено.
Но, возможно, именно поэтому я всё понял. Не осталось больше того, от чего я сбегал, и не осталось того, что так усердно прятали. Я улыбнулся: такими вот и были тайные слова, звучавшие в голосе Вселенной, как бы ни назывался этот механизм.
(ответ зависит от того, насколько правильно задан вопрос)
А потом я чуть отстранил от себя все звуки, оставляя место лишь для той, к кому обращался. Это вышло на удивление легко.
– Я знаю, Люда, как могла бы называться Мужская книга, – произнес я негромко. Зрачки Кошмарика в прорезях жуткой маски расширились, словно он в своем всё еще неподвижном времени мог слышать меня. – Для каждого свое название, верно? Моя могла бы называться «Бог насекомых».
То, что я воспринимал сокровенным стоном, повторилось, заныло, отдаваясь эхом; со скрипом и скрежетом механизм времени стал оживать. Я видел, как это произошло. Как вернулся поток времени, подхвативший меня. И продолжал говорить, словно таким образом мог принять участие, ускорить происходящее.
– «Бог насекомых», к примеру, – почему бы и нет?! Ведь он возражает против имени Кошмарик. Каждый вправе выбрать свое, верно? Я выбрал это.
Неимоверно тяжелые шестерни, спрессованные из памяти и забвения всех канувших эпох, радостей, болей, лунного света и тоски, любви, ненависти, вздохов разочарований и надежд – этих сверкающих всплесков, из которых сшито яркое звездное покрывало ночного небосклона, – все эти невидимые миром шестеренки механизма времени пришли в движение. И он включился. Зашелестели страницы моего блокнота, мигнула лампа. Кошмарик завершил вектор начатого движения – он поднялся. Явился передо мной во весь свой пугающе громадный рост. Чтобы тут же двинуться вперед.
Тьма его непререкаемого порыва пронзила самое мое сердце, только в нем, в моем сердце, больше не было боли и не было сомнений, осталась лишь ярость. Спокойная, уверенная в своей правоте холодная ярость, словно это мне было даровано право вершить возмездие. За то, что они пришли сюда за моей дочерью, за попытку убийства Лизы и меня самого на заре моей юности, хотя Совершенные и полагали, что одаривают нас своей милостью; за мальчика Антона, за чокнутую и Колесо, любовь двоих подростков, которую им все-таки удалось сожрать; за то, что они сделали с моей непреклонной Мэри, и за подмену – жалкие и убогие радости, заменители счастья, которые мне пришлось выбрать вроде как по собственной воле; за всех тех, кому они сломали и испортили жизни за прошедшую треть века, и тех, кому еще собирались испортить; и за стены, которые, усыпив нашу бдительность, они вновь воздвигли из обломков прежних, и за ту единственную, разделяющую меня с моим домом стену, которую мне уже не суждено преодолеть.
На мгновение тоска по дому сделалась непереносимой, но я не дал ей разрушить начатое. Лишь прошептал что-то, не совсем отдавая себе в этом отчет, – что-то детское, яростное и праведное.
– За Люду! – Дернул щекой, глядя на короля-призрака с гибельной смесью ужаса и благоговейного восторга. – За ее доблесть и отвагу!
И добавил почему-то про себя: «И за ее огромное сердце».
Кошмарик, бог насекомых, двинулся вперед. К единственной оставшейся двери, за которой был мой дом и за которой так нуждались в помощи.
– Не смотри! – бросил он по дороге и расхохотался. – Хотя теперь – дело твое.
И прошел прямо сквозь меня, не причинив ни малейшего вреда. Только этот темный холодок мелькнул занозой напоследок в сердце, вызвав ощущение чего-то странного, почти интимного, и все прошло.
– Не рассказывай никому, как они выглядят на самом деле, – предупредил он уже перед самой дверью чуланчика с так манящей меня замочной скважиной и снова расхохотался.
Я еще слышал его смех, когда он непонятно для чего чуть пригнул голову и просто прошел сквозь дверь. Я помедлил не дольше секунды и машинально последовал за ним. Туда же, куда сейчас струился ветер, где осталось все, что я так любил. И сразу наткнулся на непреодолимую твердую преграду – этот путь мне не предназначался. Конечно, конечно… Но я ухватился за дверную ручку, подергал ее, не в силах удержать себя, выполнить его требование «не смотреть», склонился к замочной скважине и жадно припал к глазку.
И увидел. Пятно на стене у лестницы. Клубящееся облачко тени. Сейчас оно не просто сгустилось до черноты. И по нему, как по спокойной прежде воде, не просто прошла рябь. Все повторилось сильнее. Тень колыхнулась волной, как будто стена сделалась эластичной, как будто она действительно была поверхностью воды, а потом у себя в груди, там, где только что сидела заноза, я почувствовал резкий укол, и еще один, словно что-то распирало в области сердца, пыталось вырваться оттуда.
Стон сорвался с моих губ, я крепче ухватился за дверную ручку. В это же мгновение что-то надавило с силой на стену изнутри, весь овал дымчатого пятна вдавился в комнату и обвис, будто занавеска полоскалась на легком ветерке. Ненадолго все стихло, и вдруг пятно начало надуваться подобно резиновому пузырю. Я, замерев, глядел в замочную скважину. Вот что на самом деле набухало нарывом, которому пришла пора прорваться.
Григоровы всё еще стояли в центре гостиной. Леопольд настороженно прислушивался, повел головой и как-то болезненно оскалился. Кожа на его высоких скулах сделалась еще более дряблой. Он поднял руку, нацеливая указательный палец прямо на дымное пятно у лестницы. Возможно, он его наконец увидел, возможно, что-то чувствовал, но хищный коготь, острый как бритва, мгновенно вырос.
– Бегите, пока не поздно, – прошептал я, на миг вспомнив слова из Людиного письма про то, что она и «мухи-то не обидит». – Бегите и никогда не возвращайтесь. Тогда будете спасены.
Птиц на пороге моего дома стало зримо больше. Стена обвисла еще раз, легко заколыхалась, действительно как занавеска на нежном ветерке. Ненадолго. Изнутри снова вдавилось в стену, растягивая почти до прозрачности твердую и непроницаемую прежде материю.
Наверное, я опять застонал, и мне показалось, что в гостиной сделалось значительно светлее.
– Ах, милый Леопольд, что-то не так. Солнце… Оно обжигает. Мне больно! Я не могу заставить солнце почернеть.
Григоров резко обернулся и посмотрел на меня. Это темное безумие плеснуло из глаз еще сильнее, а губы застыли в капризно-болезненном росчерке.
– Что ты делаешь, а? – вкрадчиво обратился он ко мне, к телу, лежащему в углу.
Хищный взгляд больше не был задумчивым, ассоциация с пораженным бешенством зверем стала настойчивей. Кожа на щеках Григорова начала обваливаться струпьями. Я не ошибся: в гостиной становилось светлее, но свет словно прибывал оттуда – из пятна на стене.
На миг я отстранился от замочной скважины и оглянулся. И не сразу понял, что увидел. Даже не глаза улыбающейся Вороны. Стражи, бесчисленные бесконечные стаи птиц летели сейчас прямо в Источник. Искрящийся столб воды вбирал их, пропуская внутрь себя. Но взлетели они оттуда, из гудящего облака, которое я полагал сном Совершенных.
«Вы свободны… Свободны».
– Свободны, – изумленно прошептал я и не смог сдержать счастливой улыбки.
В этом месте всё заканчивалось. Здесь были не только ночные кошмары и неумолимость беспощадного времени. Здесь, внутри Источника, я сумел различить то, чего никогда не забыть. Лучшие моменты своей жизни; их оказалось не так много, но достаточно, чтобы моя улыбка стала тверже. Я увидел рождение Лизы, и нежность чуть не затопила меня. На миг увидел Риту Старостину и понял, сколько в ней было потрясающей отваги. Даже для высоченной сваи Люды в залитом солнцем порту здесь нашлось место. А еще я увидел двух влюбленных подростков. Я мог стать ими, я мог выбирать все что угодно, любой счастливый момент, который мог стать бесконечностью. Шагнуть в Источник. Но мой путь, пока все не закончилось, лежал туда, куда сейчас струился ветер. Я снова припал к глазку. Там миновало всего лишь мгновение. Лицо Григорова перекосило от гнева.
– Что ты делаешь?! – заорал он на меня. Крик на излете сменился визгом, а потом он зашипел. И направился ко мне.
– Ах, мой милый, – позвала Мириам, и пугающая догадка в ее голосе уступила место горечи. – Он читает слова Мужской книги.
На мгновение в прекрасном лице Григорова, сводившего с ума столько неокрепших сердец, мелькнуло что-то невообразимое – неведомая жуткая хищная жизнь; жаркая смоль волос сразу осыпалась, обнажая высохший череп, прорезанный глубокими морщинами, но то, что проступило взамен, было словно сплавом лица древнего старика и подслеповатой морды хищной твари, стерегущей на границе ночи больного зверя, столь же непостижимо древнего и дряхлого.
Григоров взмахнул рукой, и я смог прочитать его намерение. Моя кровь была отравой, ядом для Григорова, но у него оставался способ избежать моей крови – почерневший искривленный коготь, острый как бритва, достаточно было одного мгновенного касания.
– Наш мальчик… – прошептала Мириам. Почти театрально схватилась за сердце.
Я зажмурился. Но ничего не случилось. Когда я открыл глаза и вновь посмотрел в замочную скважину, Григоров ошеломленно уставился на свой обуглившийся дымящийся коготь. Видимо, свет, прибывающий из-за стены, упал прямо на мое лежащее тело, а такую границу ему было не перешагнуть. Но этого было мало, мало, я обязан был сберечь всё, что любил. Я закричал, памятуя о недавней слабости и словах из Людиного письма про муху, закричал страшно, дико, на остатке сил:
– Не будете вы спасены! – И почувствовл, что у меня сейчас всё разорвется внутри, лопнет. Я повалился на колени. Забормотал что-то странное и опять не к месту: – Я нарушил все клятвы! Но я обещал… обещал. – Вряд ли такими были слова Мужской книги, хоть Мириам и опасалась. – Я обещал не позволять солнцу чернеть! Обещал…
Сумел все-таки подтянуться, взявшись за дверную ручку, с трудом перевел дух и снова припал к замочной скважине.
Стена качнулась, затем выпукло выгнулась, будто больше не в силах сопротивляться давлению изнутри. А дальше всё произошло очень быстро. Стена выгнулась еще больше, надуваясь пузырями и истончаясь так, что сквозь нее стало возможно различить призрачные силуэты и то, что они словно купались в нарастающем пламени. Мириам двинулась было к порогу моего дома и остановилась, застыла как вкопанная. Возможно, она наконец увидела птиц или увидела в них кого-то другого. Она зашипела, попятилась назад, в панике обернулась к Григорову.
– Мой милый… обжигает, – пожаловалась она. – Верни мне восход черного солнца! Помоги… Больно.
Стена раздулась до критического уровня, став в этом месте не толще мыльного пузыря. А потом она лопнула, обвиснув лоскутами, действительно как пузырь, детский воздушный шарик. Бог насекомых вошел через эту стену в мой дом. Он прибыл не один. Вслед за ним в образовавшийся пролом хлынуло целое облако птиц. И они продолжили прибывать. Вороны, Стражи, несметные, нескончаемые стаи. И вместе с ними, разрезая пространство лучами, мой дом затопило море беснующегося света. Яркого, ослепительного, кипящего света. Он словно обжег мое зрение, пульсирующие волны беспощадного пламени, и больше ничего не осталось. Возможно, я сумел различить в этих кипящих всполохах каких-то великанов с несколькими парами рук, грозные безмолвные фигуры – они подхватили визжащих извивающихся Григоровых, увлекая их обратно в образовавшийся проем, прочь из моего дома, а возможно, это был всего лишь ослепивший меня мираж. Только в следующую секунду всё стихло, буря, солнечный шторм исчез в стене, и провал закрылся. Стена стала прежней, ровной, как будто и не было никакой бури вовсе. Только тогда я позволил себе обессиленно сползти по двери и уперся в нее головой, чтобы не завалиться на бок. Затих. И все-таки сумел улыбнуться. Я выполнил самое главное в жизни – сберег то, что любил. И теперь просто лег умирать.
Но только легким сквознячком повеяло мне в лицо. Словно ветерок сменился. Я поднял голову, не понимая, что происходит, что за протяжный скрип услышал и почему это дверка чуланчика легонько подалась вперед. И еще немного. В повисшей невероятной тишине непроницаемая дверь, за которой был мой дом, со скрипом открылась. Легкий ветерок чуть покачивал ее.
«Она всегда скрипела, эта дверь, – только и сумел подумать я. – Всегда. Надо было смазать петли».
Кошмарик, бог насекомых, стоял посреди нашей гостиной и смотрел на меня. Лишь переливы тьмы сбегали по его лицу.
– Последняя запертая дверь может привести к дому, – произнес он. Привычные катящиеся камни, только теперь звук был нежнее, печальнее. – Если у тебя он есть.
Наверное, мой подбородок чуть дрогнул. Очень осторожно, словно опасаясь нарушить эту хрупкость вокруг, я спросил:
– Что ты говоришь?
– Поднимайся. Чего разлегся? – Камни, еле слышное эхо.
– Я-я?..
– Ты это заслужил.
Только сил не было. Кроме наших голосов – одна тишина вокруг, когда можно услышать собственное дыхание. В горле у меня всё сковало, я посмотрел в свой дом, не веря, боязливо. Потом взялся за косяк двери и попытался подняться. Это мне удалось, но я тут же привалился к деревянному проему, требовалось перевести дыхание. Проем двери находился даже не в стене, просто прямо в воздухе, посреди гостиной. Я посмотрел на Кошмарика и произнес чуть слышно:
– Почему?
– Что?
– Это ведь… – Мой голос сел. – Должно было быть по-другому. Почему она… Почему дверь?..
– Открылась? – Кошмарик невозмутимо смерил меня взглядом.
– Да. Открылась.
– Потому что клятвы, данные на границе, обладают особенной силой. – Каменные глыбы, ровное спокойное сообщение.
Наверное, мой взгляд немного потемнел. Хотел было возразить, что сто раз уже нарушил все клятвы, и понял, сколь пусты и нелепы сейчас любые возражения. Спросил:
– А Григоровы? Их унесли Стражи?!
Вышло почти как «унесли черти». Кошмарик снисходительно усмехнулся:
– Можно и так сказать. Но ты тоже не без дела сидел, внес свою лепту.
Я немножко качнулся вперед и почему-то сам задержал себя. Весь сегодняшний день я ничего не боялся, весь день, вот до этого самого момента. Из-за слабости ноги чуть не подкосились, но я очень тихо спросил:
– Получается, я могу вернуться домой?
Кошмарик пожал плечами:
– Это зависит от тебя.
Я подался вперед чуть сильнее. Металлическая кованая перчатка взметнулась, останавливая меня.
– Подожди. Сделаешь шаг вперед – и обратного пути уже не будет. Обернись. Там осталось столько любви… Ты заслужил. – Переливы тьмы. – Заслужил выбрать.
Я крепко ухватился за косяк двери, в руку возвращалась твердость, хотя улыбка вышла немного мучительной, когда я покачал головой.
– Это уже прошлое. Его не существует.
Кошмарик наконец рассмеялся – беззлобно.
– Еще скажи, что меня не существует. – Металлическая перчатка очертила круг в воздухе. – Ты не знаешь, что тебя здесь ждет.
Я молчал, памятуя, насколько сейчас нелепы любые возражения.
– Придется всему учиться заново. – Он говорил безо всяких эмоций, просто каменные глыбы и переливы тьмы. – Будет больно расставаться с заменителями счастья. А другого, может, и не найти.
– Посмотрим. – Я очень осторожно пожал плечами.
Кошмарик протяжно вздохнул:
– Что ж, мне пора. – Посмотрел куда-то в сторону, словно видел за горизонтами, о которых я мог только предполагать. – Мы больше не увидимся.
Я, наверное, догадывался, что это так, и кивнул. Он улыбнулся; во второй раз бог насекомых явил свою улыбку.
– Может быть, только во сне.
– Может быть, – сказал я.
– Вот что: все-таки не рассказывай никому, как они выглядят на самом деле! – Он снова одарил меня своим раскатистым хохотом, легко повернулся, направляясь к стене. – И не забывай: у тебя осталась последняя чистая страница. Подумай хорошенько, чем ее заполнить.
Кованая металлическая перчатка поднялась в прощальном жесте.
– Я знаю! – закричал я ему вслед. Рука вцепилась в косяк двери, будто иначе она захлопнется. – Я возвращаюсь домой!
– Что же ты стоишь?! – захохотал он еще громче.
– И я знаю, что напишу на последней чистой странице.
На мгновение он остановился; оборачиваться не стал, металлическая кованая перчатка застыла в воздухе.
– Всего несколько слов, совсем немного. Я напишу, что любовь не требует храбрости, что она и есть храбрость.
Голова в металлическом шлеме немного склонилась набок, обозначив ленивый кивок.
– Что ж, не самое плохое завершение, – последовал ответ.
Я решил, что Кошмарик намерен воспользоваться недавно закрывшимся проемом в стене, но он просто растворился в воздухе и исчез, как будто его и не было вовсе.
Я открыл глаза в гостиной своего дома. Слабость, всё плыло… Немного приподнялся и сел, облокотившись на одну из разбросанных по полу подушек. Я всё еще смотрел на ровную теперь стену у лестницы и повторял эти последние слова, когда услышал:
– Папа, ты с кем-то разговаривал?
Я повернул голову. Лиза стояла на пороге. Глаза испуганные – ей надо столько всего спросить у меня.
– Я всё вспомнила! – выпалила она. И растерянно замялась. – Этот сон… Папочка, почему мне снилось, что я… Что мы…
Я поднял руку. Если сейчас что-то и подкатило к горлу, сковывая его, то это была нежность. Покачал головой и сказал:
– Как же я рад тебя видеть.
Чем вызвал еще большее замешательство своей дочери. Она нахмурилась, потом вдруг кивнула: сон или не совсем сон, но сейчас, наверное, дело в другом, прошептала:
– Папочка…
– Всё хорошо.
– А эти люди?..
– Они ушли.
– Они… Они были плохие, да? Злые?
Мой взгляд упал на стол, где лежал блокнот, одетый в состаренную кожу. Я уже знал, что он весь исписан, осталась лишь последняя чистая страница. Время заменителей счастья прошло навсегда. Посмотрим, как получится без них. Когда-нибудь я всё расскажу своей дочери. О том, что любая любовь может быть только первой, настоящей и последней. И о том, почему она не требует храбрости. Но сейчас я сказал:
– Они не потревожат нас больше.
Москва, июль 2024 г.