1

наши дни

Ну что же, осталось только рассказать, чем закончился визит Григорашей, милой четы стариков, в наш большой новый дом и как я снова оказался в этом чулане. Кстати, в тот день, когда мы впервые по рекомендации знакомых отправились к Леопольду Григорашу выбирать себе щенка, березкового песика, произошло еще одно событие, на которое мне стоило бы обратить внимание. Точнее, событий было два, и оба можно охарактеризовать как незначительную аномалию, выбивающуюся из привычного хода вещей.

Рано утром Мэри вернулась с пробежки, раскрасневшаяся, румяная, вспотевшая и очень соблазнительная в обтягивающем костюме для фитнеса, и, смеясь, заявила, что птицы, видимо, сошли с ума.

– Птицы? – отозвался я, наслаждаясь утренним кофе с сигаретой и заодно проглядывая новостную ленту в интернете.

– Там полный Хичкок, милый, на улице, – кивнула она. – Иди посмотри! Там всё в воронах.

– Чего?

– Ага. И они пялятся.

Я ухмыльнулся:

– Кто это там пялится на мою женушку?! Не позволю!

– Иди глянь, выйди за ворота. Там фильм ужасов. На ограде тоже.

Я с улыбкой смотрел на нее, затем всё же поднялся и направился к двери. По дороге бросил:

– Наблюдение за птицами, конечно, очень романтично, но, между прочим, Лиза еще спит.

– Вали отсюда, развратный парниша. – Мэри легонько шлепнула меня по ягодице.

Я открыл дверь. Несколько птиц действительно сидели на ограде, но не так уж их было много. Правда, пялились. Но Лиза подкармливала всю окрестную живность, ничего особенного.

– Тогда и вы валите отсюда, – хмыкнул я, замахав руками. – Попрошайки! По утрам мы не подаем.

Открыл калитку, посмотрел на подъездную дорогу. Каждый свой трезвый день я отмечал в блокноте старомодным способом. К этому моменту таких дней накопилось пятьсот двадцать восемь. Блокнот был одет в прочную состаренную кожу и поначалу назывался «Книга новой счастливой жизни», потом попытался стать просто «Книгой», куда я делал почти ежедневные пометки. Но начитанная Мэри прозвала его «Книга сияния, или Зогар»; мне такое подтрунивание над моими усилиями не пришлось по вкусу, и в итоге блокнот просто обрел имя «Счастье», причем оно не склонялось и больше не подвергалось сомнению. Никаких признаков белой горячки человека, завязавшего с бухлом, там описано не было, так, небольшие странности. Не то чтобы видения, но на первых порах мозг действительно тормозил, да и характер портился, но я взял всё под контроль, и где-то с трехсотого дня поступали в основном только хорошие новости. Один мой знакомый, бросивший пить, видел чертей, полчища пауков, а еще насквозь некоторых женщин – видел, какие хищные сущности, зеленые гоблины и ведьмы скрываются под слоем дорогого макияжа. Его пришлось лечить, я справился сам. И это не составило особого труда. Сегодня в «Счастье» тоже не появится никакой особенной записи – я надеялся, – потому что Мэри тоже их видела. На дороге. Огромную стаю ворон, которая, взлетев, закрыла полнеба.

Моя красавица жена подошла бесшумно – так она умела – и обняла меня со спины. Ухмыльнулась:

– Мы в страшных видениях Греты Тунберг.

– Да. – Я серьезно кивнул. – Экологический коллапс. Их накрыло птичье психо. Кошмар. Я говорил тебе, что от тебя пахнет сексом?

– Только это и говоришь, – хрипло прошипела она мне в ухо. Потом сказала: – Спасибо, что согласился на щенка.

Я кивнул. Не отвечать же ей, что спасибо на хлеб не намажешь.

– Лиза уже встала, – игриво вздохнула Мэри. – Для нее сегодня особенный день.

Я снова кивнул. А вот в птичьей стае ничего особенного не было, ну, может, она чуть многочисленнее, чем это бывает. Я же не орнитолог. И даже с краешка сознания не зародилось никакой мысли о Стражах, все подступы к ампутированному кусочку памяти, к темной зоне, были стерильны.

Вторая аномалия тоже не отправилась в «Счастье», книгу, одетую в состаренную кожу. У меня всегда были проблемы с периферийным зрением, с детства. Какие-то мерцающие точки, мурашки, иногда их целые облачка, какие-то контуры, в общем, хрень всякая. Из нашей большой гостиной у дальней стены вниз, в гараж, вела круговая лестница, она же вела на второй этаж.

Пока я ждал с пробежки Мэри, попивая кофеек и проглядывая новости, там, у дальней стены, периферийные точки опять решили навестить меня. Прямо целый клубящийся рой, словно облачко тени.

Я вскинул голову. Тень. Нет, конечно, просто так, видимо, падало освещение. Всё же я поднялся и подошел к дальней стене, разглядывая ее. Даже руками потрогал. Посмотрел вниз, куда уводила лестница. Конечно же, и там никого не было, весь дом поставлен на сигнализацию, влетевшую мне в копеечку. В гараже, помимо прочего, стояли несколько ящиков с вещами со старой квартиры, чья судьба еще не была решена. Я снова потрогал стену, краска вроде бы немного потемнела, но не более того. Вернулся к своему кофе, закурил, думая, что сегодня мне, видимо, придется сломаться под уговорами Лизы и привезти в дом щенка. Даже место для него уже готово – куда там, теперь не отвертишься. Мэри этого еще не знает, но не всё из нашей прежней жизни отправилось на помойку, кое-что последовало за нами сюда. Нет, разумеется, никаких помоек – экологически активная Мэри ездила сдавать ветошь, бутылки и раздельный мусор, и мы с Лизой поддерживали ее в этом.

Я пристально смотрел в экран своего телефона, дым от сигареты плыл вбок, и вот теперь и тень у дальней стены показалась легким клубящимся дымом. Чертово периферийное зрение! Нет там никого! Надо просто сказать себе, что в жизни человека, завязавшего с алкоголем, никто не прячется в стене. Я хихикнул. Среди прочей рухляди, что я пожалел пока выкинуть, там внизу, в ящиках лежала моя старая детская коробка. О ее содержимом вы уже знаете. Мэри грозилась, что на следующей неделе все ящики из гаража отправятся в экологический трип по разделению мусора. Думаю, что мне очень повезло с коробкой. Не знаю, как поступила бы с ней нынешняя Мэри.

Через пару часов мы втроем, счастливая обеспеченная семья, отправимся к Григорашам, где я и моя красавица жена, с трудом сдерживая смех, будем вынуждены выслушивать экзальтированные наставления двух забавных старичков, но всё же выберем себе щенка, березкового песика. Ортензия Мириам де Вега. Чти День Памяти Сражения При Фермопилах. Тогда я и это нашел забавным.

Ровно через девять дней по просьбе моей жены и дочери Григораши сами прибудут к нам на завтрак. В наш большой, новый, но уже уютный обжитой дом. Это будет уже не первый их визит, но первый при мне. А из холодильника, из отделения для хранения свежего мяса пропадет кое-что, о чем мне удавалось не вспоминать треть века. Что хранилось в ампутированном кусочке памяти, давно высохшем, мертвом, да еще надежно запечатанном в темной зоне. А потом в ночном «Сапсане» я проснулся, бормоча, что никого не лапал. Потому что Люда Штейнберг показала мне мою детскую коробку и сказала, чтобы я немедленно звал их – Стражей. Иногда споры чудовищной жизни, спавшие в комете, давно разрушившей мир, снова дожидаются своего часа. И тогда случаются вещи похуже полчищ пауков и хищных сущностей, таящихся под слоем качественного женского макияжа. Трещины в здоровом теле вашего уютного, комфортного мира могут принимать самые разнообразные формы.

Я смотрел на чету Григорашей, милых, чуть нелепых, добродушных старичков, посетивших сегодня мой дом, и на своих жену и дочь. Письмо, оставленное в темноте… Прошлое надежно хранило свои тайны, концы не сходились с концами. А потом всё стало очень быстро распутываться. Прямо на глазах, как говорится. Потому что из холодильника, где хранились свежие продукты для небольшой, всего три человека, счастливой семьи пропадет то, чего там быть не должно, не может, что противно самой идее счастья, – медицинский пакетик с только что приготовленной дурной кровью. Но это еще не страшно – мало ли куда делось, запамятовал где было, было и сплыло, – подлинное безумие начинается, когда пропажа вдруг обнаружится в руках вашей жены, вашей верной, вроде бы ни о чем не догадывающейся, непреклонной красавицы Мэри.

2

– Мэри! – обескураженно произнес я, глядя на медицинский пакетик в ее руках. – Откуда у тебя это?

– Удивлен, милый? – усмехнулась она, только я не понял, что мелькнуло в ее голосе – издевка или горечь, с какой обычно разговаривают с пораженными душевным недугом. – Там ведь лежали утиные грудки, которые ты с такой любовью готовил для своей дочери с апельсиновым желе, а потом принес эту мерзость.

Картинка задрожала, образуя трещины в пространстве, и из самой глубокой выплыла тень, грозившая увлечь меня в другое измерение, где полчища пауков и тайные хищные сущности под слоем женского макияжа – не самая большая беда.

Я вроде бы ускользнул, незаметно и плавно поведя плечами, словно совершил статическое танцевальное па в своем надломленном сознании; и моя попытка вытянуть себя из болезненного провала, скорее всего, увенчалась успехом.

– Это не мерзость, – обронил я глухо, склонив голову. И кивнул на Григорашей. – Если только для них.

Тень плыла по моему дому. И в ней, правда уже за окнами, нашлось место для птиц, ворон. Старички-гости всё еще испуганно жались друг к другу, возвращая меня в поле нормального. Я несколько заискивающе посмотрел на свою жену и улыбнулся, вот уж точно с горечью.

– Но я не об этом… Почему, Мэри?

– Милый, давай не устраивать мелодрам.

– Зачем ты это делаешь?!

– Спасаю свою дочь. И себя. И всё еще, возможно, и тебя.

Я попытался понять, что она сказала, холодок из темной трещины пощекотал мне лоб; наконец стоило признать, что я не ослышался.

– Что они тебе пообещали, Мэри? Что бы это ни было, они врут. Я видел.

Она рассмеялась – громко и нехорошо. Лиза стояла в растерянности, наблюдая за непонятной перепалкой родителей.

– Ты так ничего и не понял? Ну хорошо, ты спросил – почему? Маленькая печальная повесть: много лет назад ты купил себе красивую куклу. Да-да, дура была, молоденькая, купилась на мишуру, тут проехали. Ты прозвал ее Мэри. Как мягкую игрушку, заводную куклу, на которую тебе плевать. Ты ее только вожделел – это да! Она тебя заводила, но и только. Очень удобно. Мебель. Я старалась как могла – а что сделал ты? Посмеялся над любыми моими амбициями, кроме домашней дурочки, и запил. Зачем я тебе?! Ты пил десять лет, милый! Получил, что хотел, – куклу в золотой клетке, которую можно наряжать как новогоднюю елку и хвастаться перед друзьями, а сам бухал. И всё время твердил про какие-то гребаные заменители счастья! Ты весь такой ранимый, утонченный… Заменители, вещи, а дурочка Мэри должна быть довольна. Только я не вещь, я живой человек. Вот и вся история.

– Мамочка, – изумленно пролепетала Лиза. Ни разу в ее присутствии мы не выясняли отношений, а уж подобных слов в нашем доме не звучало вообще никогда.

– Это всё не так, Мэри, – тихо, бережно попросил я жену. И подумал: «Если она и вправду так думает, как же она жила со всем этим?..» Но это всё неправильные мысли, и Мэри не виновата. – Это всё говоришь не ты.

– Да? А кто?! – Она снова нехорошо усмехнулась. – Как видишь, все остальные молчат. Вот об этом и твержу, что ты мне вечно внушал мысль о моей несостоятельности. Обесценивал всё, что я делала.

– Это так несправедливо.

– Вот здесь вынуждена согласиться.

– Это не твои мысли, Мэри.

– Прекрати меня так звать!

– Хорошо. – Я кивнул, почувствовав еще большую горечь. – Но ты так не считаешь. И никогда не считала. Это яд! Они отравили тебя. – Я кивнул на притихших старичков Григорашей. – И это их яд. Но ты так никогда не считала.

– Откуда тебе знать, чего я считала? Ты хоть раз интересовался этим?

Фасад нашего дома был остеклен, можно сказать, что представлял собой огромные окна в пол, через которые было видно и двор, и огород, и ворота. Ландшафтный дизайнер тоже постарался – я всегда полагал, что часть работы стоит делегировать профессионалам, не лезть везде самому. Мэри так не считала, и некоторая причудливость нашего двора, например японский сад камней, являлась результатом вмешательства моей жены в работу дизайнера. Сад камней. Только что он обзавелся новыми украшениями – птицами. Вороны сидели неподвижно, словно тоже были каменными статуями. Я постарался не обращать внимания на холодную испарину, даже не стал протирать лоб. Но мысль была безумной: «Дверь на ту сторону перекрестка… или окно. Сегодня утром, на восходе солнца я оставил окно открытым, и это не просто вороны».

Мысль была безумная, и следом пришла гораздо более трезвая: «Прекрати себя обманывать! Не обольщайся. Птиц не больше, чем обычно».

Я немного подался к Мэри, произнес с жаром, будто пытался успеть достучаться до нее:

– Наверное, есть боль, невысказанность, даже, может, где-то напряжение, они воспользовались этим. Но это не твои мысли, это клише, которые они подсунули тебе взамен нашей жизни.

– Болтун.

– И претензии в отношениях… так бывает. Потому что я совсем не подарок и потому что мы живые люди. Но это лишь клише, так могло бы быть в похожей семье, если б мы не любили друг друга. Оглядись: нас всего трое, но ближе никого нет, и вовсе у нас не так уж все скверно.

Мэри огляделась, сделала, как я просил. В ее быстром взгляде на наш новый дом сквозила издевка, она лишь сделала шаг к Лизе, словно очерчивая границу между нами.

– Поздно, милый. Я больше не хочу ничего этого. – Рука с пакетиком описала круг. – Если б ты видел то, что видела я… Это всё пустота, тонкая оболочка пустой мишуры…

– Что ты видела, мама? – Губы Лизы задрожали и вот-вот сложатся в то, что мы в ее детстве называли «сковородкой», но она справилась и не всхлипнула. – Папочка, я думала, что это был сон. Что мне снятся плохие сны! Поэтому и написала тебе приехать.

И снова у меня заболело сердце. Я вспомнил, как получил сообщение от дочери, как самодовольно шутил на лекции и как потом разговаривал с сонной Мэри. И ехал в ночном «Сапсане». А еще – как огромные толпы Совершенных стоят по ту сторону перекрестка. Почти безмолвные, лишь легкая вибрация и гудение окутывают их, и сияющее облачко плывет над ними. Моя детская подруга говорила об искрящейся снежинке или переливающемся кристалле, здесь таких снежинок было бесчисленное множество, и кто знает, сколько и каких миров сейчас плыло в сиянии над их головами… А вот по моему дому плыла сейчас тень, и только одной нежностью и только одной силой тут не справиться.

– Спокойно, малыш, я рядом, – сказал я Лизе. – И мама тоже.

И хотя время молитв для меня прошло, я быстро произнес, не вслух, про себя: «Спасибо тебе, Господи, что это еще так. Спасибо, что бережешь мою дочь! Значит, Лиза еще не до конца с ними, и кое-что мне удалось сделать. Сегодня утром, на восходе солнца».

Я посмотрел на свою жену. Пусть она просила не звать ее нашим именем, я снова подумал про детскую магию и, наверное, о том, что мне не на что больше сейчас опереться. Но ведь это не так мало! По крайней мере, я попытался.

– Мэри, они обманули тебя. Они не возьмут тебя туда, в облачко… гудеть вместе с ними. – Я прекрасно понимал, как прозвучало это «гудеть», особенно из уст бывшего алкаша, но сейчас мне не приходилось уповать на изящество формулировок. – Я видел тебя. Ты – лишь скульптура в их саду дервишей.

– Что ты несешь?

Тень. И в ней реплика безумца, произнесенная, стоит признать, голосом безумца. Но ведь правда, не до жиру.

– Не надо мне было вас оставлять наедине с ними, – горько признал я. – Только я давно не верил, что они существуют. Я трус, Мэри! Но не потому, что ты думаешь, а потому, что позволил себе о них забыть. Слишком хорошо всё было.

Она усмехнулась:

– Новые сказки на ночь?

– Обманули, Мэри. Они здесь из-за Лизы. В ней есть что-то, что было во мне примерно в ее возрасте. Не знаю точно, что это, но, видимо, передалось по наследству. Только я для них сейчас скорее препятствие, верно? – Я посмотрел на наших старичков-гостей, всё еще испуганно жавшихся друг к другу. – А ты – помощник. Инструмент. И если ты не веришь мне, поверь хотя бы ради нашей дочери.

Она автоматически посмотрела на Лизу, и всего на мгновение в ее глазах мелькнуло сомнение. Она снова усмехнулась:

– Очень жалостливая история. Прям похожа на настоящую.

– Они опять подобрались через тех, ближе кого нет. Они используют тебя, Мэри, но ты им не нужна. Это я тоже видел, поэтому и сказал.

– Потрясающе. Только ты немного опоздал с…

Я не дал ей договорить, указав на Григорашей.

– Ритуалы для них очень важны. Это часть той магии, настоящей, а не из твоих сказок на ночь, при помощи которой они строят свои миры и ломают чужие жизни. И вот где-то там, в их ритуалах, я стал препятствием. – Я бросил пристальный взгляд на Григорашей и кивнул с отчаянием, но и с вызовом. – Почему? А как же «ты наш мальчик»?

На губах Леопольда Григораша обозначилась еле заметная улыбка. А в глазах – понимающая насмешка. Мне показалось, что он произнес что-то странное, похожее на слово «контракт», но губы его так и остались сомкнутыми. Я вдруг поднял, вскинул руки и, паясничая от отчаяния, загудел:

– Гу-у-у! – Громко, некрасиво, ну вот вправду отъявленный псих. – Вы ведь догадываетесь, что в детстве я уже был в месте, где вы гудите? – обратился я к Григорашам. – Не знаете, как мне удалось, но догадываетесь. Сегодня я тоже был там, в чем вам скоро предстоит убедиться.

Мэри ошарашенно смотрела на меня. Явно шокированная моей очередной выходкой, повторила:

– Что ты несешь, черт бы тебя побрал?

Но я уже больше не слушал ее, гнул свое:

– Только я наконец понял кое-что: это не гудение, конечно, нет! Вы читаете слова Женской книги. А есть еще и Мужская книга, да? Я не слышал ее слов, потому что был трусом. Но слова есть, и вы их читаете. Так вы путешествуете по мирам, верно?

Григораш вдруг вздохнул и откинулся к спинке стула, словно расправив плечи. Старушка жена тоже выпрямилась, положив перед собой руки, и ответила мне вежливым доброжелательным взглядом. Вот и пришла им пора больше не казаться перепуганными.

– Ты совсем псих, – произнесла Мэри и покачала головой. Все мимические действия наших гостей остались для нее незамеченными. – Я давно подозревала, что с тобой творится что-то неладное.

«Шарики за ролики», – с веселой издевкой подсказал Леопольд Григораш, впрочем, тем же способом – не размыкая губ.

– Я тебя им не отдам, Мэри. Ни тебя, ни Лизу. На этот раз – нет. Хоть они и пытаются внушить, что я сошел с ума.

Моя жена посмотрела на меня почти брезгливо.

– При помощи вот этого? Не отдашь? – Она потрясла медицинским пакетиком. – Яда?! Больной мерзости, которую ты притащил в мой дом?

– Ты не знаешь, что это. Да, яд, но только для них.

– Тебя надо лечить, милый.

Я перевел взгляд на дальнюю стену и дернул подбородком. По дому действительно плыла тень, и вся она сейчас сконцентрировалась там, у лестницы. Нахмурился: почему больше никто не обращает внимания на эту густую, будто набухающую черным дымом тьму в стене? Глянул исподлобья на Мэри, шагнул к ней.

– Дай-ка его сюда. – Моя рука потянулась к пакетику. – Верни его!

И тогда это произошло.

Лиза вскрикнула и прижалась к матери, когда уже всё случилось, и никто из нас троих не успел заметить перемещений в пространстве. Я лишь чуть отшатнулся. На мгновение у меня в прямом смысле застыла кровь в жилах – и я ощутил угрожающее движение холодного воздуха.

Милая и тихая бабулька-одуванчик, жена Григораша, внезапно оказалась прямо передо мной, точнее, между моей рукой и медицинским пакетиком в руке Мэри. В нос ударил запах сырости с примесью чего-то тошнотворно-сладковатого. Я сглотнул, мои ноги словно вросли в пол и начали слабеть. Вероятно, это тихое шипение, еле различимый хищный рык мне только послышались или их узнало что-то внутри меня, как и то, что сотворилось с лицом нашей гостьи. В короткую секунду оно стало еще старее – лицо древней старухи, полулысой, с седыми прядками мертвых волос, слезящимися глазами. Сморщенная высохшая кожа словно обтягивала череп живой мумии. Не знаю, видел ли клыки, или их услужливо подбросило воображение, но ее тонкие губы раздвинулись, приоткрывая воронку запавшего рта.

– Нет! – предостерегающе воскликнул Григораш. – Еще не время!

А в его голосе была самая настоящая тревога. Я отметил это про себя и немного, совсем чуть-чуть выдохнул. Моя левая рука даже не успела покинуть карман халата, лишь крепче сжала то, что я там прятал.

«Дурная кровь даже на изрядном расстоянии губительна для них», – мелькнуло в голове. Мэри откинула руку назад, между старухой и пакетиком было не меньше метра. Что же, не так уж и дурна эта детская магия. Я снова сжал то, что прятал в кармане. Уже перевел дух, мне даже удалось усмехнуться, глядя на жену Григораша, и я подмигнул ей:

– Красотка Мириам.

Стоило признать еще кое-что: вот и закончились все сомнения, несколько малодушные надежды, что проблема всё же со мной, а не с окружающим. Впрочем, вопросы достоверности восприятия оставим теперь до более благоприятных времен.

– Не время, милая, – успокаивающе повторил Григораш, поднимаясь из-за стола. Эскапада его жены отразилась и на нем самом: всего лишь на мгновение, но в образе добродушного старичка промелькнуло существо гораздо более древнее и дряхлое, чем даже полулысая старуха, оказавшаяся передо мной.

Лиза всхлипнула.

– Мама, кто они? Мне страшно. – Вот-вот расплачется. К счастью, лица старухи она не видела.

– Тс-с, тихо, тихо, милая, всё хорошо, – прошептала Мэри, прижимая дочь к себе.

– Они актеры, – сказал я Лизе, кивнул подбадривающе и снова усмехнулся. – Погорелого театра… Кое-что они умеют, конечно, но как фокусники. Иллюзионисты. Помнишь, мы ходили на представление?

Лиза глянула с недоверием, всхлипнула еще раз.

– Здесь то же самое, – заверил я дочь. – Достают кролика из шляпы.

– Что им надо, папочка?

– Хотят продать мне свое искусство, а заодно развлечь всех нас. – Я говорил спокойно. – Не бойся, моя девочка, это просто спектакль. Они будут говорить много непонятных слов. Не обращай внимания. Это как «алле-гоп!» в цирке.

– Ты хороший отец, – похвалил Григораш, по-моему, опять не размыкая губ.

В любом случае я оставил его реплику без внимания.

Сомнения закончились. Впрочем, говорят, именно так люди и сходят с ума. Настоящие, подлинные, выдающиеся психи даже не догадываются, что они психи и с ними что-то не так. Говорят.

– Но не в этот раз, – обронил я, переводя взгляд с Григораша на старуху перед собой. Прищелкнул языком. – Обычно вы избегали визуальных эффектов, верно? Так я помню?

Впрочем, Мириам уже была не совсем старухой. Местами морщинистая кожа начала разглаживаться, словно борясь с тленом, даже пытался проступить румянец, а безжизненные седые волосы кое-где мелькали огненно-рыжим. Она опустила голову и мелко задрожала.

– Подожди еще чуть-чуть, – бережно-любовно попросил ее Григораш. Глянул в окно, где уже вовсю разыгрался новый день; судя по всему, ворон во дворе он не заметил, перевел задумчивый взгляд на меня. – Сейчас новолуние – время возвращаться домой. Не для всех, твое время скоро закончится.

– Дом Лизы здесь, рядом с отцом и матерью.

Он мягко улыбнулся, пожал плечами, с интересом осмотрелся, словно впервые увидел наше жилище, затем посмотрел на пакетик в руке моей жены и вздохнул.

– Святая вода. – Покачал головой с легкой укоризной. – Упрямая девчонка однажды уже пыталась отравить меня ею.

– Святая вода? – почему-то переспросил я.

– Да. А ты не знал? Странно. – Он снова пожал плечами и улыбнулся совершенно беззлобно. – Ну, эта история чуть постарше. Это потом она стала святой водой. А прежде – живая и мертвая. А еще раньше – Творящая миры. Или Суть Источника. Или Связывающая книги. Старая история, вот названий и поднакопилось. Их много еще.

– Как мне вас теперь называть?

– Как хочешь.

– Григораш? Григоров?

– Это тоже старая история… Впрочем, зови меня Леопольдом. – Он снова посмотрел на пакетик в руке моей жены. – Не знаю, где вы ее взяли, но да, ты прав, она – яд для нас. Упрямая девчонка тогда даже пыталась вколоть ее мне. Через шприц, видишь ли.

– Шприц? – откликнулся я еле слышным голосом, чувствуя, что начинает кружиться голова.

– Это невозможно. У нее не было шансов. Ты видел, как быстра Мириам. Поверь мне, я быстрее. Не советую проверять. Хотя я действительно не знаю, где вы взяли кровь, даже нас не пропускают к Источнику, но да, нам стоит избегать ее, держаться подальше. – Он с отвращением поморщился, стараясь не смотреть на медицинский пакетик. – Токсична даже в упаковке. Только тебе это вряд ли поможет. – Он улыбнулся мне довольно доброжелательно. – Как я уже сказал, ни одного шанса.

Я быстро глянул на Мэри – это было смешно и чудовищно одновременно, я посмотрел на нее с обеспокоенностью. Мой гость расхохотался.

– Не-ет, ты великолепен! И не меняешься, – утер веселые слезы. – Твоей жене пока можно.

Голова закружилась сильнее, всё плыло. Стараясь отогнать от себя мысль, что значит это «пока», я спросил:

– Когда «тогда»?

Григораш, точнее, нечто, предложившее звать его Леопольдом, удивленно вскинул брови.

– Ты сказал, «тогда пыталась», – пояснил я. – Я спрашиваю: когда – тогда? Коль уж перешли на «ты».

– Треть века назад. – Он рассмеялся искренне, что ли. – Треть века, которую она тебе выторговала. Этого ты тоже не знал? Или все-таки догадывался?

И он мне подмигнул, видимо в отместку. И с той же издевкой, с какой я недавно подмигивал Мириам.

Сердце у меня застучало быстрее, а губы тут же высохли. Стоило усилий не облизать их, а то был бы вылитый Джек Торренс, падающий в бездну своего собственного безумия, герой нашего любимого с Лизой ужастика «Сияние». Стараясь всё же держаться на плаву, я глухо спросил:

– О чем я должен был догадываться?

Григораш покивал, затем прищелкнул языком и снова мне подмигнул, глянув на меня с восхищением и презрением одновременно.

– С ума сойти! – искренне изумился он. – В искусстве прятаться ты достиг совершенства. – Потом кротко посмотрел на мою жену, указав на медицинский пакетик в ее руке. – Милая, избавь нас, пожалуйста, от этого. Негоже отраве находиться в доме.

– Милая?!

– Это просто вежливая просьба. – Он смерил меня взглядом. – А ревность не самое твое сильное качество. – Он снова обратился к Мэри: – Пожалуйста.

Та как-то сонно качнулась и, стараясь не поднимать на меня глаз, тут же направилась во двор, держа Лизу за руку. Во дворе у нас стояли мусорные баки. «Интересно, как ты разделишь мусор? – мелькнула шальная мысль. – Пластик и магические отходы?» Я явно балансировал на краю пропасти. Но речь шла о Лизе, и позволить Григорашу толкнуть себя я не собирался.

– Папочка… – Лиза попыталась вырвать ладошку из рук матери.

– Идем. – Мэри увлекала дочь за собой. Может, она и не находилась под воздействием гипноза, но явно была в неадеквате.

– Лиза, слушай маму! – строго попросил я, и моя жена наконец одарила меня недоверчивым взглядом.

А я вспомнил, как очень давно, на заре моей жизни наша школьная королева Кудря кружилась в безумном танце.

– Папочка… – закапризничала Лиза, упираясь ногами.

– Всё хорошо, моя маленькая, – нежно сказал я. – И всё будет хорошо. Мы сейчас поговорим тут немного с нашими гостями. – Я смотрел на свою дочь ободряюще, а потом быстро кивнул, сведя на миг глаза к переносице. Так мы играли в ее детстве, прячась от Мэри под одеялом, а та делала вид, что не может нас найти; когда же наконец находила, скинув одеяло с победным воплем, мы оба изображали косоглазие, делая вид, что это не мы, что она нашла кого-то другого. – А ты постарайся вспомнить, что тебе еще снилось. Сегодня, ближе к утру. Это был хороший сон.

Лиза смотрела на меня с испугом, не понимая.

– Очень хороший сон, – повторил я.

Лиза еле заметно вздрогнула, и полные слез глаза моей дочери расширились.

Леопольд Григораш с ласковой улыбкой смотрел им вслед, ожидая, пока они уйдут, потом насмешливо обернулся ко мне.

– О чем это ты? – поинтересовался он, поднеся скрещенные пальцы к переносице. Мое пародийное косоглазие не осталось незамеченным.

– Наши детские игры, – честно признался я. – Просто хочу, чтобы ей было не так страшно.

Он буравил меня пронизывающим подозрительным взглядом, но и я кое на что был способен, к тому же говорил практически правду. Наконец он хмыкнул и покивал, мол, «ну-ну» – правда оказалась надежной защитой, – снова машинально посмотрел в окно. И, задумчиво хмурясь, замер, словно на мгновение выпал из реальности. Птиц стало больше, но он их по-прежнему не видел. Я сглотнул: не знаю, были ли они на самом деле?

– Что случилось треть века назад? – тихо позвал я, сжимая то, что прятал в кармане. Соблазн был велик, и, вероятно, это стало бы непростительной ошибкой.

Леопольд Григораш дернул головой.

– Твоя жизнь перестала быть обещанием.

– Вот как? И вправду печально. – Мне с трудом удавалось сохранить спокойствие. – Кстати, коли у нас утренник воспоминаний, что тогда произошло? Куда вы пропали?

– Контракт, – сухо обронил он.

Губы всё же пришлось облизать, второй раз за утро я слышал это слово.

– Как это понимать?

– Пустяки. Он скоро истекает. – Его глаза потемнели, а по щеке мышечным спазмом прошлась легкая, но явно болезненная волна.

– С удовольствием послушаю. – Я пристально смотрел на него, постарался вежливо улыбнуться, будто веду деловые переговоры у себя в офисе. – Я ведь специалист по контрактам.

– Уверен? – непонятно ухмыльнулся он. – Твоя детская подружка из собственного упрямства выторговала тебе треть века, вот и весь контракт. И если бы она его сразу не нарушила, пытаясь меня отравить, многое в твоей жизни сложилось бы по-другому.

Сердце заколотилось еще быстрее, он вновь подтолкнул меня к краю пропасти; балансируя, я ухватился за спасительную веревку, прибегнув к тому, чтобы опять говорить правду.

– Что за бред? Зачем ей было тебя травить?! Мы вовсе не собирались этого делать.

Григораш снисходительно усмехнулся, пожал плечами.

– Может, ты не очень хорошо знал свою подругу? Она прятала шприц под подушкой, и как только всё закончилось…

– Под какой подушкой? – перебил я его хрипло и вдруг почувствовал подступающее удушье. – Что значит «выторговала»?

Леопольд закатил глаза и глубоко вздохнул, качая головой. Он насмехался надо мной.

– Ты же специалист по контрактам…

– Что значит «выторговала»?!

– Тс-с, гнев тут не поможет. Хотя дело твое… Первая любовь, да? – Он как-то мелочно захихикал, как нечистый на руку торговец, и, кривляясь разумеется, уважительно протянул: – Любо-о-овь. Но ты был трусом. И знал это.

– О чем ты говоришь? Я не…

Он оборвал меня и, словно раздосадованно огрызаясь, быстро заговорил:

– Думаешь, она нужна была мне? – Он почти возмутился, затем последовала усмешка, безжалостная в своей небрежности. – Мне нужен был ты! Но упрямая девчонка вызвала меня. Знала, на что нажать.

– Куда вызвала? – Я опять повторял за ним, качая головой, как нелепый китайский болванчик тридцать лет назад.

– Какая разница?! Туда, где нас застукала ее мамаша! Эта пустая курица, пригревшая на груди вампира. – Он карикатурно причмокнул, облизнулся и издевательски засмеялся. Ему прямо доставлял удовольствие этот разговор. – Влюбилась, видите ли… Как-то вы ее забавно звали? Мутер, по-моему.

Я качнулся в его сторону.

– Тс-с, ты сейчас всё испортишь. – Игривый тон мгновенно сменился угрозой.

Он поднял руку, и мне показалось, что ноготь его указательного пальца прямо на глазах вырос и заострился, превращаясь в кривой, темный и смертельно опасный коготь неведомой хищной твари, из тех, что ждут на границах ночных кошмаров. Этим когтем, к примеру, запросто можно было вскрыть мою сонную артерию одним прикосновением. Я тряхнул головой и будто на миг зажмурился – его ноготь был обычным, совершенно нормальным. Лишь слегка насмешливый взгляд наблюдал за мной. Я услышал свой собственный, будто треснувший пополам голос:

– Значит, это ты был тогда с ней?

Он пожал плечами:

– Не самое впечатляющее воспоминание.

Я снова качнулся в его сторону, но с меньшей амплитудой.

– Тс-с, спокойно, – повторно предупредил он. – На сей раз цена упрямства может быть страшной… Самые соблазнительные женщины в мире многое бы отдали, чтобы оказаться со мной в одной постели. Но мы, видишь ли, однолюбы. – Он посмотрел на Мириам с восхищением.

Безумная старуха дернула головой, пытаясь поднять на него ласковый взгляд.

– Хоть и придерживаемся более широких взглядов… Твою жизнь испортил не я, а твоя собственная ревность. Пусть тебя хотя бы успокаивает то… – Он весело хмыкнул, указав мне на грудь пальцем, где только что мерещился хищный коготь. – Что ей было очень хорошо, твоей юной подружке. Так, как больше не было никогда в жизни. Может, именно поэтому, из-за стыда и злости на себя она и попыталась меня отравить? Признайся, уже успел подумать об этом? А-а-а?! Но ничего, еще успеешь… Спокойнее, шучу я!

Своей невозмутимостью и насмешками мерзавец провоцировал меня, будто что-то чувствовал; что-то смутное и непонятное, невзирая на всю браваду, беспокоило его, и он пытался нащупать почву для своих подозрений, но я уже больше не мог позволить себе такой роскоши, как необдуманный гнев. Может, он был не так уж и неправ насчет моего искусства прятаться, только не учитывал того, что эта штука может быть обоюдоострой.

– Зачем? – хрипло произнес я. – Кому ты мстил?

– Вовсе нет, – тут же откликнулся он. Снова посмотрел в окно и вздохнул с сожалением. – Боюсь, ты прав: ритуалы действительно очень важны для нас. Требование крови, требование девственности, да много чего, в чем мы не можем отказать. Да вот даже в твой дом прийти без приглашения не можем. Мне нужен был ты! Но упрямая девчонка вызвала меня сама. И потребовала принять ее девственность в обмен на тебя.

3

На какое-то мгновение тень действительно накрыла мой рассудок, попытавшись высушить внутри меня все, что еще оставалось живым. Тень кометы, давно разрушившей мой мир. Я как смог создал из обломков новый, но вот теперь и его хотели отнять. Но я всё равно ничего не понимал: наш план с Людой Штейнберг ведь был совершенно другим. План двух подростков, как противостоять худшему, что есть в мире взрослых.

Почему? Зачем она так поступила, решившись на отчаянный трагичный шаг, разрушивший нашу юность? Что мы сделали не так?! Были слишком счастливы или слишком влюблены? Я всё прекрасно знаю: никогда мы настолько не уязвимы, как в тот момент, когда счастливы. Счастье – заряженный револьвер, приставленный к виску. И это даже не русская рулетка, где в барабане есть хотя бы холостые, здесь за одним с неизбежностью следует другое. Но два подростка как могли пытались противостоять этой гнилой мудрости из усталого мира взрослых, этому трусливому признанию вечного поражения. Почему она решила действовать самостоятельно? Даже не предупредив меня?! Все же должно было быть совсем по-другому. Перестала доверять, решила, что испугаюсь?!

(Дурная кровь для них – яд. Это будет похоже на смерть.)

– Почему? – Я вновь услышал собственный голос – опять, как треть века назад, размышлял вслух. – Всё же должно было быть по-другому.

– Именно, – согласно кивнул Леопольд, видимо, все мои реплики решил трактовать на свой лад. Он всё больше становился похож на Григорова, такого, каким я его видел той осенью, еще немного – и предстанет прямо роковым красавцем из старого киноводевиля. – Цена упрямства… А может, твоя первая любовь была не столь уж непорочной? Ты ведь думал об этом, и не раз.

– Не-е-т, – проговорил я тяжело.

– Сейчас-то чего прятаться? Ей нравились взрослые мужчины. Гормоны играли, и вот у ее мамы, Мутер, поверхностно порхающей по жизни, появляется любовник, перед которым сложной девочке трудно устоять. Коллизия, а? И твои одноклассники так считали, да много кто! Я был в твоих снах, обжигающих ревностью, и многое видел. – Он ухмыльнулся и беспечно махнул рукой. – Ла-адно, старая история.

– Ничего ты не знаешь.

– Возможно. Но вот что скажу: думаю, ты-то знал всё с самого начала. Ответы и подсказки были рассыпаны перед глазами. Даже твои родители знали. Говорю же, много кто! Достаточно было расспросить кое-кого с пристрастием. Ты догадывался, с кем была твоя подружка.

– Неправда!

– Только выдумал другую причину, предпочитая спрятаться в психоз.

Он пытался, словно розгами, хлестать меня своими словами, бил прямо по лицу – розгами, пропитанными кровью моего сердца, у которого когда-то отрезали половину. И знал, на что нажимать. Прошлое придавило меня к земле, обрушилось, расплющило в лепешку. Воспоминания вырвались и кромсали, разрывая мою плоть, и все запечатанные тайные двери рухнули. Я вспомнил, как шипели мои родители, пока я болел, и о чем шушукались

(шприц…

она испорченная…

подлый педофил…),

как ругались, беспощадно, остервенело, не стесняясь меня, и как внезапно охладели к моей первой собаке, щенку, приобретенному у Григоровых; я вспомнил слова одной из рапунцелей, Кати Беловой, о том, «как чокнутая могла пройти мимо такого красавца?». Я много о чем вспомнил, всё самое плохое в моей жизни, что было очень давно и о чем давно пора забыть, обиды на людей, которых давно нет, – он знал, на что нажимать, чтобы поднять всю эту муть и добиться моего смятения. И всё это было неправдой.

– Нет! – сказал я. – Вранье! Мы были просто дети и справлялись как могли.

– Ну-у, может быть. – Он снисходительно поморщился.

– А ты отнял нас друг у друга. – Я всё еще, как треть века назад, размышлял вслух.

– Вините свое упрямство. – Леопольд Григоров равнодушно отвернулся, подошел к Мириам и ласково погладил ее.

Та дернула головой и прошептала:

– Ты наш мальчик.

– Был когда-то. – Григоров пожал плечами, одарив меня пренебрежительным взглядом. – Всё еще может, если перестанет упрямиться. Хотя это уже неважно, милая. Контракт очень скоро истечет. Вот в эти самые минуты.

Я смотрел на них обоих: сегодня утром, на восходе, когда второй раз в жизни отправился за дурной кровью, я всё еще не верил в реальность происходящего, не верил, что всё это наяву. И даже готов был допустить в свою жизнь «шарики за ролики» или, скажем, внезапную белую горячку из-за своей завязки со спиртным, с бухлом, «Талискером», пастисом и водочкой для сосудиков, допустить что угодно, но только не эту детскую магию. И даже когда обнаружил по ту сторону перекрестка самых дорогих в моей жизни людей, всё еще готов был сослаться на видения отравленного мозга.

Я увидел свою дочь Лизу – возможно, это было лишь намерение, – среди гудящих толп Совершенных рядом с Мириам и Григоровым, и Мэри, которой была уготована судьба лишь скульптуры в саду дервишей. Лиза то ли спала и видела тот же страшный сон, то ли находилась в прострации, но мне удалось без труда забрать ее и вывести к Источнику, и никто не смог мне помешать; скорее всего, гудящие толпы даже не обнаружили пропажи. И я снова увидел Стражей, увидел Ворону, которая, как и в первый раз, улыбнулась мне. Я знал, что оставляю Лизу в безопасности, и дальше этот сон, галлюциноз или фантастическая реальность продолжилась уже без меня. Я вернулся на свою сторону. Вместе с дурной кровью. Но всё еще не мог поверить в реальность происходящего. И еще кое-что произошло: я ощутил давно забытое присутствие, даже не сразу распознал, что это. Я почувствовал запахи, давно исчезнувшие из моей жизни, но, оказывается, оставшиеся в сокровенном моих снов, полноценное чувство радости и смех, которого не забыть. Это был ее смех и ее запахи, Люды Штейнберг, словно я опять, как и треть века назад, находился под ее защитой или под защитой нашей детской магии. Наверное, без нее, без моей первой любви, путь на другую сторону перекрестка был просто невозможен, это существовало так и не иначе.

«Что за письмо ты оставила мне в темноте? – мелькнуло в моей голове. – Там, где, как Рита думала, умирает любовь». Я знал, что мне делать, хоть всё еще не верил до конца, не готов был положиться на достоверность своего восприятия. Даже когда обнаружил пакетик с дурной кровью в руках моей непреклонной Мэри, всё еще плавал в сомнениях.

– Что, всё еще не можешь решить, существую ли я на самом деле, или перед тобой комплекс твоих собственных пороков? – Григоров насмешливо покивал.

Я молчал. С эмпатией у него был порядок, своим звериным чутьем он уловил мое смятение, но выводы, к счастью, опять сделал неверные. Возможно, подвело самодовольство – Люда же говорила, что они не всесильны. Я знал, что мне делать, и сегодня на восходе, и сейчас, хоть и не догадывался о существовании контракта. Все эти девять дней, с того момента, как в мой дом принесли щенка, а в моей жизни вновь, треть века спустя, появилась Люда Штейнберг и потребовала звать Стражей, я, наверное, понимал, что происходит. Не верил и знал одновременно. Не спрашивайте, как такое возможно: глаза боятся, а руки делают – это, наверное, про меня. Рита Старостина права безусловно: неопределившаяся, чокнутая и ранимый мажорик – ребята с тем еще прибабахом. Только пришла мне пора перестать бояться и перестать прятаться.

– Подростком ты мне нравился больше, – с сожалением произнес Григоров и ухмыльнулся. Правда, на сей раз ухмылка вышла настороженной.

Я всё еще смотрел на них обоих: теперь стало ясно, почему я был препятствием и почему они тянули время. Только ведь и я тянул время. Но всё же начать дальше говорить оказалось очень сложно, губы словно слиплись.

– Раз уж речь зашла о старых историях, – наконец произнес я, – все-таки что там такого с моей кровью? Всё хотел спросить, да вот не у кого было.

– Ты уже больше не поймешь. – Григоров вздохнул; впервые сожаление, промелькнувшее в его словах, показалось искренним. – Хотя когда-то мог. Скажем так: способность творить. Была.

– Вот как? И куда же я ее дел?

– Растратил на заменители счастья. – Он насмешливо обвел руками мой дом. – Сам же сказал. Не беспокойся, это неуничтожимо. Кое-что ты передал своей дочери.

Я молчал. Лишь легонько надавил на то, что прятал в кармане. Мириам вздрогнула. Григоров тревожно поморщился, как-то странно повел носом и одарил меня подозрительным, настороженным взглядом. Но я нажал на поршень шприца совсем чуть-чуть, и на конце иглы выступила лишь крохотная капелька дурной крови. Вот и пригодился мой тайник, мой упрятанный холодильничек для льда, «Талискера» и водочки для сосудиков. Я вряд ли смогу помочь себе, но меня сейчас это совершенно не беспокоило, волновала лишь судьба Лизы. И судьба Мэри.

На какое-то мгновение мне показалось, что Григоров опять впал в прострацию, я пристально смотрел на него. Он склонил голову набок, но колючая пронзительность наконец ушла из его взгляда.

– Ну и скажи, стоило это того? – вроде бы беспечно поинтересовался он.

– Что?

– Алкоголик. Жена, которая тебя не любит. Дочь, которую ты скоро потеряешь, если только она не захочет взять тебя с собой. Хотя вряд ли, думаю, совсем скоро ты станешь ей неинтересен.

– Это жизнь. Посмотрим, как будет.

– О-о-о, поверь, это пустые надежды. Когда обретают свой подлинный дом, биология и все связанные с ней старые привязанности обычно утрачивают значение, потому что фиктивны, просто мираж. Исключения крайне редки.

– Всё же посмотрим, – сказал я.

Он улыбнулся:

– Но столь же нелепа и ваша семья. С чего ты взял, что эти двое, кого ты полагаешь родителями, тебе действительно близки? Иногда ведь совершенно незнакомые люди оказываются намного ближе. Случайность? Ой ли?! Нелепо. Потому что всю свою историю вы ищете свой подлинный дом. Где-то в прошлом, как правило. Но нет в него путей. Ищете и не находите. А он совсем рядом. Подлинный, потому что затрагивает саму суть твоей природы. Ты мог стать свободным, а не вот это вот всё! С Лизой так поступить я тебе не позволю. – Григоров поморщился, ткнул в меня указательным пальцем. – Хочешь правду? – поинтересовался он. – Беспощадную, как любая правда? Только что вылупившиеся утята, к примеру, бегут за любым движущимся предметом, который увидят первым. Резиновым мячиком, детской игрушкой, полагая их своей матерью. Любимой мамой, которой может стать всё что угодно, рандомное. Беспощадный биологический механизм, лишающий свободы. Согласись, замечательная семья: утята и розовый пони на колесиках. Сплошное семейное счастье.

– Интересуешься научно-популярным контентом? – спросил я.

Григоров дернул подбородком и вдруг резко обернулся к нашей входной двери, которую Мэри с Лизой не закрыли за собой, и еще один болезненный спазм прошел по его лицу. Что-то тревожное там, снаружи, притягивало его взгляд, и он не мог определить что. Потом он опять посмотрел в окно и опять не увидел птиц. Мой большой палец лег сверху на поршень шприца. Но мне еще нужно было время, еще немного времени.

– Вороны Кузьминского парка надежно стерегут границы, – произнес я очень осторожно и чуть слышно, словно действовал на ощупь. Но мое внутреннее напряжение достигло максимума.

– Что?

– Ты сказал, что даже вас не допускают к Источнику. – Я смотрел прямо на него, теперь говорил нормальным голосом, сделал еще один маленький шаг. – Кто не допускает?

– Какая разница? – удивленно бросил он. Мой вроде бы отвлеченный тон его скорее раздражал, чем озадачивал. – Устройство Вселенной! Тебе бы не об этом сейчас думать.

– У всех устройств Вселенной есть имя.

– Тебе на что? Какая разница, как это называется?! У тебя вон заменители счастья и жена-кукла. Ну, ладно, дочь ты, возможно, любишь, если не забыл, как это – любить другого, а не себя в нем.

– Кстати, коли речь зашла о любви. – Еще шаг, и хвала, аллилуйя, тому факту, что умение прятаться – штука обоюдоострая. – Знаешь почему…

– Я могу помочь, – прервал он меня. – Те самые исключения. Счастливая семья могла бы соединиться. Дом, который когда-то был твоим, может быть снова открыт благодаря твоей дочери. – Он поднял руку, ноготь на указательном пальце опять стал когтем, блеснул краем, острым как бритва, но он решил оставить метаморфозу без изменений. – И это очень скоропортящееся предложение. Перестань упрямиться. Что ты скрываешь?

Мне нужно еще время, совсем немного. Первая ворона слетела с ограды и уселась на пороге моего дома, замерев.

Еще один шаг, хотя бы крохотный, совсем маленькую капельку времени; он не видит птиц, не знаю, связано ли это с действием контракта, или причина в другом, в природе Совершенных, но выторгованная мне треть века еще не истекла. В моем голосе добавилось напора.

– Знаешь, почему она говорила о поверхностно понимаемой любви, упрямая девчонка? Потому что любовь вам недоступна.

Григоров поморщился:

– Она много чего говорила.

– Ваша книга называется «Вечная Блудница», женская ее часть. Мы были уязвимы из-за любви, верно? То, чего нет в вашей книге. Лишенность.

– Ты понял мое предложение?

Я еле заметно кивнул, и на моих губах обозначилась такая же еле заметная улыбка. Наверное, она ему не понравилась. Полагаю, он решил, что я блефую. А я смотрел во двор через открытую дверь за его спиной: Лиза, чуть боязливо хмурясь, начала подкармливать птиц, Мэри постояла в задумчивости и присоединилась к дочери. Всё как обычно. Выторгованная мне треть века еще не подошла к финалу: в Лизе течет моя кровь, и пока он ничего не может поделать. Но так будет продолжаться уже совсем недолго.

– Вечная Блудница, моя женщина, моя жена, моя королева. – Я решил додавить, мне необходим был всего лишь миг его замешательства. И я нашел в себе силы усмехнуться. – Почти святая! Но чего-то не хватает. Того, что было в двух подростках.

– Ты…

– Лишенность, да? Тоскливая штука.

– Думаешь, моя любовь к Мириам в чем-то уступает вашей?

– Тебе виднее. Но думаю, да, не я же ведь лезу в твою жизнь. Она говорила, что вы называете себя Совершенными. Такие красивые, все из себя загадочные, исполненные соблазна, тайны и могущества. Прекрасные и свободные – Совершенные! А вы всего лишь дряхлые жалкие старики – извращенцы, питающиеся чужой юностью и чужим умением чувствовать, потому что свои чувства недоступны.

Он снова вскинул брови, будто в удивлении, нахмурился.

– Я бы на твоем месте был менее категоричным в суждениях.

– Но ведь всё еще хуже, верно? Любовь и счастье – не всегда одно и то же, говорила она, упрямая девчонка. Наверное, никогда. Мешает отсутствие Мужской книги. Ее слова вы прячете?

Всё еще хмурясь, он почесал кончик носа, глянул на меня с холодным любопытством.

– Занятно.

– Как еще! В голосе Вселенной, уж не знаю, как называется это устройство, – и вновь я отыскал в себе силы для усмешки, – звучат слова Мужской книги. Но вы их усердно скрываете, упорно, старательно прячете – в чем преуспели! – потому что они смертельно опасны для вас. На этом держится власть стариков?

Григоров молчал. Затем смерил меня ледяным взглядом.

– Смотрю, твоя детская подружка много чего наговорила.

– Точно! А еще чтобы я никогда не позволял своему солнцу чернеть. Только сейчас я понял, что речь шла про солнце, которое внутри. Там моя дочь, и моя жена, и все, кого я люблю и любил. Этого лишены дряхлые старики?

Его глаза потемнели, а линия рта чуть было не сложилась в хищный рисунок. Я почти физически ощутил исходящую от него угрозу, словно случайно заглянул в логово безумного зверя, таящегося в темноте; все эти слова и эмоции, которые он тут изображал, – всё это абсолютное вранье. Атака будет молниеносной и смертельной. Ведь и об этом говорила моя первая любовь. О хищниках, которые выпьют твою кровь без остатка и с которыми невозможны никакие переговоры, поэтому не стоит их вести. Но я и не вел переговоров.

«Совсем еще немного времени».

И я улыбнулся.

– То место, где вы гудите, оно есть внутри любого человека. Но есть там место и солнцу, и выбор тут не за вами. Так кто из нас свободнее?

Мириам вдруг дернула головой и затряслась, будто ее пробила мелкая дрожь. Она попыталась поднять руку и указать на меня, но у нее не хватило сил. Не знаю, вероятно, я случайно нажал на поршень шприца, но всё это уже было неважно.

– Тс-с, милая, совсем уже чуть-чуть, – произнес Григоров. – Потерпи.

Я бросил быстрый взгляд в открытую дверь, моя семья перебралась ближе к ограде, и пришлось посмотреть в окно. И мне сделалось спокойнее: Лиза под надзором Мэри не просто кормила птиц. Она вспомнила про свой сон, тот, что приснился ближе к утру, и как зачарованная смотрела на ворону. А та, словно ручная, только что вспорхнула ей на руку. Только это не были ручные вороны. Ведь у всех устройств Вселенной есть имя.

«Пора», – мелькнуло в голове.

(Это будет похоже на смерть, но это не будет смерть.)

– Я не испугался бы, Люда, – чуть слышно пробормотал я. – Ни тогда, ни сейчас.

Григоров взглянул на меня с удивлением. Но теперь всё это не имело значения. На одно короткое мгновение мне сделалось очень страшно. С невыносимой горечью, обволакивающей холодной тьмой мое сердце, я подумал, что даже не успею попрощаться с дочерью. Подумал о том, как я люблю ее и Мэри тоже. Я больше не боюсь и не позволю солнцу чернеть, но сколько бы еще всего я сказал им и ценил бы каждое мгновение, проведенное вместе.

– Когда-то вы приходили за мной, а теперь пришли за Лизой и называете это «способностью творить». Не стоило вам этого делать.

Григоров вздохнул:

– Что же, значит, таков твой ответ.

– Я ведь неспроста сказал, что у всех устройств Вселенной есть имя. Совсем скоро вы в этом убедитесь.

– Ты не в том положении, чтобы угрожать.

– Это верно. Но и вы не в том.

Мириам задрожала сильнее. По ее теперь пышным волосам прошлась новая рыжая волна, и седины теперь почти не осталось. Совсем скоро она могла бы выглядеть лет на пятнадцать меня моложе. Но ее лицо, которое вот-вот сделается даже не миловидным, а притягательно красивым, почти прекрасным, перекосила нестерпимая мука. Дело всегда было в этом самом «почти». С губ Мириам сорвался стон, который сделался задыхающимся мычанием, и внутри своей головы я услышал голос. Тот самый голос, что треть века назад изводил меня, намекая на «шарики за ролики», потому что с восторженным восхищением твердил одно и то же: «Ты наш мальчик». Сейчас тон этого голоса впервые сменился, прозвучал отчаянной обидой, бесконечно печальным укором, брошенным мне в лицо: «Ты украл Лизу. Она больше не с нами».

Вот оно как: ослабленная Мириам по большей части находилась сейчас в их доме.

(«Месте, где гудят», – чуть не пробормотал я.)

Укрытая там, она набиралась сил и наконец-то обнаружила пропажу. Или наконец сумела о ней сообщить.

«Эх, Мириам, Мириам, – подумал я. – Знаю, что ты испытывала ко мне что-то типа материнских чувств, и даже не виню тебя в этом. – Мысль была нелепая, можно было бы даже посмеяться, если бы они не явились в мой дом за моей дочерью. – Такова твоя природа, единственный данный вам способ расширить свою семью. Но у меня были свои родители, а у Лизы есть свои. И сейчас я всего лишь защищаю свою семью».

«Ты украл… Как ты мог?! Лиза больше не с нами».

– Да, Мириам, – признал я. – Она и не была с вами.

– О чем ты? – быстро спросил Григоров, переведя взгляд с Мириам на меня.

– Я про кровь. – С моих губ слетел смешок, наверное, победный, если бы не горькое отчаяние, прозвучавшее в нем. – Какое оно на вкус, счастье?! Какова на вкус кровь счастливого человека? Вкуснее, чем влюбленного? – Я мгновенно извлек из кармана шприц. – И какова на вкус дурная кровь? Ибо это именно она!

Я действовал очень быстро, положив большой палец на поршень и направив острие иглы в их сторону. Но они, конечно же, оказались еще быстрее. Я услышал лишь шипение, которое могли бы издавать пораженные бешенством животные, и опять увидел черную молнию движения в воздухе. Григоров просто взял и перенес Мириам на безопасное расстояние от меня. Дернул головой – еще один мучительный спазм, и хищная пасть трансформировалась в насмешливую, хоть и слегка капризную линию рта, клыки исчезли. Всего лишь мгновение я видел пылающие, лишенные белков глаза зверя из бездны.

– Опять шприц. – В голосе Григорова досада и слегка усталое раздражение, как будто перед ним неразумный ребенок. – Я ведь предупреждал, что нет шансов.

– Не стоило вам трогать мою семью. Строить планы на детей – большая ошибка.

– Ах, Леопольд, он украл Лизу! – встрепенулась Мириам. – Увел! Я не могу ее увидеть.

Григоров не сводил с меня взгляда. Бездна была совсем рядом. Он пытался понять, что происходит. Шприц в моей руке не представлял угрозы для них. Они были намного быстрее. Но их скорость больше не имела значения.

Наконец он сказал:

– Ничего, милая. Через пару минут всё закончится. Защитная пелена падет, сгинет в небытие вместе с контрактом, как любая временная иллюзия. Между Лизой и ее подлинным домом не останется преград. – Он бережно взял руку Мириам и погладил ее. Бросил мне вроде как мимоходом: – Все мои предложения отменены. Ты что же, всерьез решил, что я позволю тебе отравить нас святой водой?

– Не вас, – ответил я. Посмотрел на него проникновенно. – Представляешь, моя детская подружка нашла выход: подать вам на стол отравленное угощение, от которого вы сами откажетесь. Да что там, в ужасе сбежите! – усмехнулся я, наверное, страшно, отчаянно. – Если успеете.

Мириам вскинулась, снова попытавшись указать на меня, но с ее губ лишь стоном сорвалось: «Он…», а потом силы оставили ее, и голова с рыжей копной волос упала на грудь. А в моей голове ее фраза прозвучала полностью: «Он хочет сбежать». Надеюсь, Григоров ее не услышал, хотя по большому счету это было уже неважно. Он не знал имен некоторых устройств Вселенной, не знал про дурную кровь и не знал про Стражей. И конечно же, не знал про Ворону, укрывшую сейчас мою дочь своими крыльями. Из того места, где находилась Мириам, ей было виднее, и она начала догадываться, что произойдет дальше. Григоров же был здесь, с этой стороны перекрестка. Оберегая свою спутницу. И это стало еще одной небольшой моей удачей. Хотя как посмотреть. Я просто делал то, что должен был сделать треть века назад.

Я заговорил очень быстро, отведенные мне последние минуты заканчивались:

– Святая вода, говоришь? Или Связывающая книги?! Или Суть Источника? Тебе придется выбрать название. – Я кивнул. – Или, может, всё же живая и мертвая? Защитную пелену можно ведь забрать с собой.

Теперь подбородок Григорова дернулся едва заметно.

– Повторяю: о чем ты?

– Так ты не знаешь, для чего она нужна? – Я переложил шприц в правую руку.

Он проследил за ним с отвращением, но не более того.

– Решил, что это оружие для охоты на проклятых вампиров? Нет-нет, мы не собирались становиться убийцами. Она – лишь защита. Не оружие нападения! И никогда не была оружием.

Мириам задрожала, теперь ее трясло, как в приступе эпилепсии. Слишком поздно взгляд Григорова сверкнул черной искрой догадки и изумления: он не верил таким догадкам, слишком трусливыми, нервными и мелочными были его жертвы. Я поднял левую руку и показал ему оттопыренный средний палец.

– Вот тебе, а не Лиза! Любовь и счастье иногда – одно и то же.

И я с силой вонзил иглу шприца в свое собственное левое плечо. Надавил на поршень, делая себе инъекцию дурной крови. Наверное, было больно, но боли я уже не почувствовал. Потому что тьма окружила меня быстрее.