наши дни
Что нам делать? Завтра утром нам идти на другую сторону перекрестка, вот что нам делать.
Моя подруга умела подтереть сопельки и любовные, и, что самое главное, сопельки страха. Я не знал, есть ли где еще в мире такие девочки, но знал наверняка, что для меня такой другой уже не будет.
Интересное получалось дело: мы не в счет, нас можно не принимать во внимание, просто дети. Рядом с нами в большом, безусловно разумном, немного усталом, полном по-настоящему серьезных дел и сдерживаемых страстей мире взрослых жили некто, полагающие себя Совершенными. Бесконечно красивые, бесконечно мудрые, ведающие суть, потому что им открыт подлинный замысел. Не считающие нас достаточно взрослыми, чтобы принимать всерьез, но при этом вполне себе взрослыми, чтобы сожрать нашу любовь, неумелую, пусть даже нелепую sugar baby love, насладиться ею, потому что своя такая давно недоступна, поглотить, набив свое порочное нутро до отказа. И я, перерожденный, должен был сделать это. Принести им свою любовь и свою подругу на блюдечке, пока бы они с жадностью вглядывались в угасающую надежду меня остановить в глазах Люды и в последние тающие отсветы этой незащищенной любви двух подростков. А на самом деле просто убить ее, принести в жертву их вечно ненасытной лишенности, выпить всю кровь без остатка.
Потому что, если скинуть всю мишуру, они всего лишь дряхлые старики, развалины в нервном и давно пошедшем вразнос мире, который полагают мудрым, тлен и запустение в когда-то цветущем саду; злобные, полные зависти и порока старцы со средневековой картины про Сюзанну, живущие за счет пожирания чужой юности, счастливой энергии, силы и способности чувствовать, чужих нелепых ошибок и смутных страхов, чужого пока еще косноязычия чувств, что не отменяет возможности любить без оглядки, чужой новой весны и песенок, снова и снова спетых голосами молодых, и чужой радости, – которые только и могут поддерживать их немощную жизнь. Даже если Люда всё навыдумывала про Совершенных, виртуозно запудрила мне голову, в чем потом меня долго пытались убедить, она всё равно сообщила мне что-то очень важное о жизни. Всё равно, даже если никаких вампиров не существует. Только…
Боюсь, она была права. И сейчас, дописывая эти строки, я убедился в ее правоте.
1989 год. Осень
В то утро Стражи появились так же внезапно, как и в первый раз. Было ли мне страшно, когда где-то в 7:20 мы заявились на перекресток? Я старался об этом больше не думать. Заменял ненужные переживания и беспокойство воображения практическими мыслями, например: как удачно, что восход солнца осенью довольно поздно и что не пришлось ничего особо выдумывать для предков с нулевым уроком. Как удачно, что удалось достать фирменные высокие кроссовки для горного трекинга, пропитанные специальным составом, чтобы не промочить ноги, если будет влажно. Как удачно, что я успел выучить наизусть всё, что нам надо делать сейчас и делать потом.
Мыслей же типа как удачно, что меня в свое время отвергла Кудря и теперь моя подруга – чокнутая девочка, с которой мы сейчас отправимся в волшебное приключение, больше похожее на страшную безумную сказку, я грамотно избегал. Как и ощущения того, что лес на другой стороне просеки просыпается, он уже затаился и враждебно наблюдает за нами. Неподвижное только что перо вороны в центре перекрестка совершило несколько ленивых оборотов, а потом начало быстро вертеться, словно пыталось заворожить или загипнотизировать нас. Еще я успел заметить, каким чистым был горизонт с восточной стороны просеки и каким красивым выдался начинающийся восход.
Мы взялись за руки, я помнил, что, по возможности, мы должны держаться вместе и что так будет не всегда. Стражей становилось всё больше, но пока они ничем не отличались от неожиданно крупной стаи ворон, зачем-то решивших посетить это место. Ветерок поднял на воздух осыпавшиеся листья, срывая с деревьев их увядшие остатки. Но листья были не серебристые, как в первый раз, обычные, какие и должны быть в конце золотой осени. Ничего не происходило. Я повернулся к Люде и увидел, что она совсем бледная, крепче сжал ее руку и даже собрался ее успокоить, поддержать какой-то шуточкой, тем более что ничего не происходило. Кроме того, что поднятая ветром кучка листьев повисла в воздухе. Я заморгал: ветерок на перекрестке не прекратился, но листья, осыпающиеся с деревьев в лесу напротив, тоже словно застыли. Да не только листья.
«Чертов бегун!» – мелькнуло в голове. Я его заметил давно, когда еще только пришли. Какой-то чувак вышел на утреннюю пробежку, до него было далеко, и вряд ли он нас даже видел. Теперь и бегун замер перед следующим шагом. Тут же подкатило ощущение тошноты, головокружение, и одновременно испарина выступила на лбу. И вдруг сделалось непереносимо страшно, паника, вот-вот прямо умру. Люда предупреждала, что, как только начнется что-то не то, почувствуешь себя дурно или там галлюники всякие (у всех в первый раз по-разному), надо сразу же ухватиться мыслями за воспоминание об этом нашем разговоре. Я и ухватился.
– Там вообще всё другое, – в очередной раз повторяла Люда накануне. – И поначалу, попав в эту нестабильность, сознание как бы с перепугу будет пытаться подкинуть привычные, хоть и фантастические или даже волшебные картины мира. Там из кино или из книжек… Но привычные. Я в первый раз вообще увидела желтую кирпичную дорогу. По ней и пошла. Очень помогло.
– Элтон Джон, что ли? – спросил я.
– Волшебник Изумрудного города, – рассмеялась Люда. – Там вообще очень много разных мест. Если ты больше добрый, чем злой, то вообще проблем не будет. Даже на дельфинах покатаешься.
– Чего?
– Шутка. Проблема там есть: каждый может увидеть то, что он принес с собой. А многие даже не догадываются, что они носят внутри. Словом, какой ты есть, в такое место и попадешь. Но некоторые, особенно подростки, – она усмехнулась, – еще не созданы до конца, могут стать кем угодно, в них как бы обещание, понимаешь? Хорошее обещание и шанс.
– Понимаю. Вроде да.
– Мы не знаем, что у нас спрятано глубоко и в какой момент что пересилит. Вот ты очень хороший, я это знаю, а можешь стать… Ну… Совершенным.
– Так и говори: проклятым вампиром, – попробовал пошутить я.
Она перебила, поднимая руки:
– Поэтому так важно хорошее обещание. Короче, нефиг вглядываться в бездну. Но этого мало. Тьма может всплыть из самого неожиданного места. Человеческий ум – вообще очень опасная штука. Сплошные мины.
– В смысле?
– Много темных комнат, и неизвестно, что там заперто. Но дело даже не в этом. Иногда ум становится проблемой сам по себе. И чем прочнее конструкция… А железобетонный ум вообще базируется на очень дурных энергиях. Тянет вниз, а попробуешь оторваться – рассыпается агрессией.
– Ух ты, четко сказала! Я тоже так думал, только сказать не получалось. Четко!
– Спасибо. Но сейчас о важном. Я к тому, что если там, – она акцентировала последнее слово, хотя я прекрасно понимал, что речь идет о другой стороне перекрестка, – неожиданно окажешься в плохом месте, то всегда есть выход. Ты ведь это знаешь?
Я смотрел на нее, она кивнула.
– Прости, скажу сейчас банальность, но всё совсем просто: внутри нас, – она указала мне на область сердца, – всегда есть за что ухватиться. И это главное.
Я вспомнил Кудрю и ее годовое сочинение с Экзюпери и подумал, что, наверное, не так всё просто, но говорить этого не стал. Кивнул – скорее, чтобы ее успокоить, даже не представляя, насколько важным окажется сказанное ею дальше.
– Вроде понимаю.
– Хорошо. Поэтому слушай и запоминай.
Я и слушал. А сейчас тут же ухватился мыслями за тот разговор. Потому что, как уже писал, сейчас всё застыло. Словно в фантастическом кино, как будто стоп-кадр врубили. Вороны же, огромные стаи, остались единственными, кто мог перемещаться в этом неподвижном мире. Подняв невообразимый гвалт, птицы полетели, пересекая просеку, по направлению к лесу, который не сделался более дружелюбным. Следующая моя мысль застала врасплох: «Черт, насмотрелись мы видео! Фантастическое кино прям».
Я посмотрел на замерший мир, в котором могли двигаться только вороны и мы. И ветер – он как раз и дул в сторону леса. Но я ошибался.
– Нет, кино ни при чем, – прошептала Люда.
Я, видимо, опять думал вслух.
– Мы на границе. Ничего не говори. Стражи пропустят, но нужно проявить уважение.
Бесчисленные стаи птиц, закрывая небо, летели над нашими головами в ту же сторону, куда дул ветер. Но почему-то их голоса делались всё более приятными, я бы никогда не подумал, что вороны могут петь, да и вообще производить какие-либо звуки, кроме карканья. А потом у меня сжало виски, и я увидел что-то странное, что попыталось вызвать у меня живой отклик. Увидел, как пылающее на востоке восходящее солнце начало чернеть.
«Похоже на затмение, – подумал я. – Или как если смотреть под определенным углом на отражение солнца в воде, то оно тоже пылает такой красивой чернотой».
Это было интересно. Загадочно и заманчиво.
– Восход черного солнца! – внезапно резануло мне слух. – Ты наш мальчик.
Но потом что-то с силой надавило мне на барабанные перепонки, вызвав непереносимую боль в ушах, и всё прошло. Солнце было привычным. Только бегун исчез. И лес напротив, хоть и продолжал осыпаться разноцветными листьями, стал абсолютно зеленым и полным сил. Впрочем, тьма между деревьями осталась прежней.
– Всё, мы на другой стороне, – сказала Люда. – Нам за ними. Стражи укажут путь.
Она сжала мне руку, я ей слабо ответил.
– Эй, ты что? – позвала она. – Мы на другой стороне, и всё прошло просто прекрасно. Я боялась – будет сложнее.
– Люда, по-моему, они знают, что мы здесь.
– Ты что-то услышал, да? – тут же отозвалась она.
Я кивнул:
– Опять про «наш мальчик». Тот же голос. Сказал, что уже скоро.
– Они думают, что ты спишь или грезишь наяву. Как тогда Кудря… Они готовятся, срок совсем близок. Но здесь их нет. А главное, здесь у них нет власти над нами.
– Точно?
– Абсолютно.
– Они же живут по обе стороны. Значит, тут их дом тоже. Разве нет? – Почему-то про черное солнце мне не захотелось говорить.
– Именно что «тоже». Для них другие пути. Они опасаются даже приблизиться сюда. Я же говорила, Стражи надежно стерегут границы.
И мне померещилось, как в песне ворон, словно в гуле моря, совершенно отчетливо прозвучало: «Здесь нет их власти! Здесь вы свободны». Но, скорее всего, именно померещилось – и при чем тут гул моря?
«Этот перекресток как огромное мировое зеркало, – вдруг подумал я и даже не успел удивиться некоторой дикости моей мысли. – Его нельзя разбивать, чтобы не было беды, и за этим следят Стражи. Но что там таится, в бездонной глубине зеркал, в безднах, из которых нет выхода, никто не знает».
Люда словно услышала меня и сказала:
– Но там, в лесу, а главное, дальше станет уже не так безопасно.
Мне почему-то сделалось легко и радостно. Я даже на миг увидел Людину желтую кирпичную дорогу и то, что издавало спокойный гул, – синее море, где можно покататься на дельфинах. Я знал, что могу любоваться этим до посинения, но помнил, что, хоть по разные стороны перекрестка время двигалось по-разному, здесь оно все-таки не стояло и восход не будет длиться вечно.
– У нас совсем мало времени? – спросил я.
– К сожалению, – несколько грустно подтвердила Люда. – Не очень много. Надо вернуться до конца восхода.
– Помню.
– В первый раз я тоже не хотела отсюда уходить.
– Да.
– Постой еще немного. Это хорошее место. Очень. Наберись сил. И постарайся запомнить.
– Мы ведь могли бы здесь быть всегда вместе? – сказал я, немного шальной.
Невероятно, но голоса ворон становились всё красивее, напоминая о глотке ледяной родниковой воды в жаркий день, обо всех звучавших в мире колыбельных, исполняемых в нежной тишине, и о радостной песне, которая, оказывается, всегда поется в этом мире.
– Я не знаю, – откликнулась Люда. – Мне кажется, мы здесь не для этого.
– Да. – Мне пришлось сглотнуть, словно проглотить восторг, я всё еще был шальной.
Вкус ее поцелуя плыл на моих губах, у меня было четкое и острое ощущение, что мы целуемся и даже больше, отчего кружилась голова и слабели ноги, хотя мы просто стояли и держались за руки. Но как можно было отсюда уйти?
– Люда, мне показалось, что мы целуемся.
– Я знаю.
– И даже…
– Знаю. Но сейчас надо идти.
Это было так остро, даже более по-настоящему, чем на самом деле, и я сказал:
– Мы еще вернемся сюда?
– Если повезет.
– Повезет?!
– Если повезет, сможем вернуться, даже находясь по нашу сторону перекрестка. Больше не думай об этом. Нам пора.
– Почему не думай? Это ведь так… прекрасно.
– Поэтому и не думай.
Я счастливо рассмеялся.
– Опять говоришь загадками?
– Ну хорошо: мечты и грезы прекрасны. Но мы с тобой не в стране мечтаний! Мы там, где можно приготовить дурную кровь. Надо идти.
– Но разве обратный путь… Мы больше не вернемся сюда, так? – Я вдруг всё понял. – Если только с нашей стороны. Но будет уже по-другому.
Люда пожала плечами:
– Я тут была уже. И каждый раз всё по-другому. Мы меняемся, наверное, поэтому.
– Это из-за ветра, да?
– А при чем тут ветер?
– Тут ветер дует в одну сторону. – Я бросил быстрый взгляд на всё менее дружелюбный лес. – Сама же говорила. Поменять его направление вряд ли кому по силам. Так?!
Снова пожала плечами. Наверное, я всё понял, но мне захотелось упрямо добавить:
– А вдруг мы сможем?!
Она улыбнулась:
– Идем.
И мы пошли. И с каждым новым шагом какая-то грусть о потерянном стала наполнять меня. О том, насколько невероятно близко мы с ней сейчас были друг к другу. О том, что мы получили это авансом перед чем-то совсем другим, что нас ждет впереди. Значит, обратный путь пройдет где-то в другом месте. Тень грядущего холодком коснулась моего лица. Но ведь именно для того, чтобы нас не смогли разлучить, нам и надо было сейчас идти. И хоть очень не хотелось этого говорить, во мне вдруг появилась уверенность, что именно сейчас, в этом месте, я должен быть с ней максимально откровенным, потому что другого времени, возможно, не будет.
– Люда, – позвал я. – Она сказала еще кое-что. Мириам.
И тут же лес впереди словно насторожился, в каком-то глубоком недоумении, но и с опаской. Что-то в нем попыталось разлепить свои сонные глаза, этот ищущий взгляд, который смог ухватить меня в первый раз… Он был пока слеп, а может, и вправду беспомощен здесь.
– Говори, – кивнула моя подруга.
– Она сказала: «Восход черного солнца».
Людина ладошка несильно сжала мои пальцы.
– Таким они его видят. Поэтому, когда болеют, солнце очень опасно для них.
– Они видят другое солнце?
– По-другому. Это их защита.
– Как скафандр, что ли? Купол?!
Она наконец рассмеялась.
– Как одеяло в пионерлагере, под которым прячутся плохие дети! – Смерила меня взглядом. – Когда болеют, нет сил наводить защитную для них пелену. Но ты же его таким не видел?
– Видел, – быстро сказал я.
Ее рука на миг ослабла, сделалась будто пушинка, а в голос прокралось что-то надтреснутое:
– Что ж… пусть.
– Это плохо?
– Как есть.
– Люда!
– Это так, как есть. Они борются за тебя, но и мы без дела не сидим. Хорошо, что сказал. Идем.
Мы сделали еще несколько шагов, Люда вскинула голову и вдруг резко повернулась, пальцы буквально впились в мою ладонь.
– Не позволяй солнцу чернеть! – потребовала она.
– Ладно, – отозвался я, несколько растерянный.
– Никогда.
– Я же не специально. Оно само…
– Пообещай, – перебила она, почти выкрикнув. – Никогда! Пообещай, что не позволишь.
– Но как?
– Пообещать мне! И не видеть его никогда черным. И всегда помнить об обещании.
Я вытаращился на нее, слегка ошеломленный неожиданным напором.
– Просто пообещать? И этого достаточно?!
– Как еще!
– Ладно, – кивнул я.
– Здесь граница много чего. Восход – тоже граница. И наш возраст… Клятвы, данные на границе, – они особенные.
– Хорошо, – снова кивнул, всё еще немного сбитый с толку.
Вспомнил, конечно, наши разговоры о том, что некоторые люди смотрят и многого не видят, и вопрос тут не только во внимательности. А некоторые, напротив, видят то, чего нет, что вовсе не обязательно, чего бы не хотели, и от этого лишь сами страдают. «Глаз видит только то, на что способен человек», – сказала она тогда, и мне это утверждение показалось хоть и красивым, но сомнительным. Помню, как я даже посмеялся.
– Ну послушай, если я встречаю на дороге грабителя с ножом, довольно нелепо мне считать, что у него в руках букет цветов. Разве нет?
– Нелепо, конечно, ты же не чокнутый. Нож-то все видят.
– Ну, а тогда как?
– Но вот сделать так, чтобы условный букет цветов, – она изобразила пальцами кавычки в воздухе, – оказался в руках у тебя, ты можешь. А цветы иногда посерьезнее ножа будут.
– Ну это только если отхлестать букетом по роже, – ухмыльнулся я. – Супер-кунг-фу.
– А что, очень действенный вариант, – серьезно сказала она.
Жонглировать словами Люда Штейнберг, конечно, умела. Что да, то да. Я посмотрел на нее и немного смущенно улыбнулся. Словно недостающие или не проговоренные слова в том ее утверждении встали на свои места. И оно зазвучало по-другому. Я его услышал, понял. А главное, выходит, теперь я должен применить его на практике. Постараться, потому что это очень важно. Но именно сейчас в этом месте у меня появляется такая редкостная возможность, появляется удивительный драгоценный шанс, и от того, смогу ли я им воспользоваться, словно на развилке, зависит очень многое.
– Хорошо, – повторил я и улыбнулся гораздо увереннее. – Я обещаю.
И внезапно про себя добавил то, что в других обстоятельствах вызвало бы гомерический хохот: «Здесь, на границе, обещаю тебе, моей первой и единственной любви, я обещаю тебе, что бы ни случилось, никогда не позволять солнцу чернеть».
Я кивнул, мне потребовалось еще мысленно поговорить с ней: «Ведь в этом моем обещании и есть спасение, тонкая ниточка пути над пропастью, и ты говоришь о чем-то большем, если я правильно понял. А еще ты говоришь обо мне и о нас с тобой. О том, какими нам быть и какими мы можем стать. Поэтому я никогда не забуду клятву, данную сейчас здесь, на границе, и буду всегда помнить об обещании».
Она улыбнулась, словно услышала меня. Вышло несколько многословно и торжественно, но по мне – в самый раз.
«А еще я обещаю никогда не разлюблять тебя (не знаю, есть ли такое слово!)», – добавил я про себя совсем тихо и отвернулся, будто она и вправду могла услышать меня.
«Не волнуйся, всё помню про темные кошмарные комнаты, но и про двери – счастливые сияющие возможности, которые всегда открыты, вот прямо перед носом, если только не спутать их с ошибкой и не бояться».
Я посмотрел на нее пристально. У меня была лучшая девчонка на свете, не знаю, за какие заслуги мне так повезло. Интересно, она тоже видит, как тени впереди между деревьями сгущаются и как тот самый ищущий взгляд наконец пробудился и становится всё более алчным и всё более насмешливым? «Ты как-то сказала, что любовь не требует храбрости, и я удивился. Не думал так об этом. А ты сказала, что она – и есть храбрость. Н знаю, почему вспомнил».
– Хорошо, что пообещал, – сказала Люда. Посмотрела на меня ласково, потом прыснула. И весело добавила: – Не волнуйся, я не подслушиваю твои мысли. И ты не говорил вслух.
Не стоило больше тянуть время. Я крепко сжал ее руку, и мы двинулись к лесу вслед за Стражами и вслед за ветром.
Клятву я нарушу уже совсем скоро, вся моя жизнь окажется нарушением клятвы. Но не в тот день.
Мы стояли на перекрестке и дрожали, как два щенка-молокососа. Мама называла таких цуциками. Почему-то Люда смотрела на меня в ужасе. Потом тряхнула головой и выдохнула. Не знаю, что произошло, но я был насквозь промокшим, да и она сама тоже.
– Мы что, купались?
– Ты… – После мгновения нерешительности она дотронулась до меня, как-то странно, словно боязливо, рука совсем холодная. – Ладно, мы это сделали. Осталось закончить. Давай.
– Что произошло? – Я ничего не понимал. Только, похоже, мы снова были с нашей стороны. Вон бегун появился, и листопад… Картинка поплыла, и тут же накатило ощущение тошноты, даже пришлось машинально поднести руку ко рту. – Мы… вернулись?
– Совсем ничего не помнишь?
– Нет.
– Ладно, это нормально. Вспомнишь. А сейчас нужно закончить.
– Люда…
– Мы справились! Но это еще не всё. Давай, поднимай скорее, восход ждать не будет.
Оказывается, в руках у меня был медицинский шприц, наполненный какой-то прозрачной жидкостью, которая только что отдала яркую неоновую искру. Я сглотнул, уставился с недоумением на свою подругу. Это даже не было похоже на пробуждение от очень глубокого сна, от наркоза, не знаю, на что это было похоже. Я тогда еще не напивался ни разу до беспамятства, но и эта аналогия бы хромала. Однако обрывки каких-то пугающих образов или снов застряли в моей голове. Впрочем, назначение шприцов я все-таки вспомнил, только… У меня словно вычеркнули из памяти некоторую часть моей жизни. Накатившая снова тошнота сделалась гораздо острее.
– Люда, там было что-то страшное, – чуть слышно прошептал я. – В темноте… И… По-моему, с неба падали камни.
Она быстро взглянула на меня с каким-то болезненным сопереживанием, и я почувствовал это сильнее: неожиданную, хоть и мимолетную отстраненность, даже тоскливый холод, заполнивший пространство прежней близости между нами. Словно что-то кончилось, и теперь, чтобы хоть что-нибудь восстановить, потребуется приложить огромные усилия. Вот почему, спустя буквально полчаса, ну чуть больше, как мы только окажемся снова в Маленькой Махачкале, и Люда скажет: «Ты не думай, мы в этом мире не так одиноки. (Перекресток врет?) Поэтому люди и находят друг дружку».
Сейчас же она нетерпеливо подняла руку, останавливая меня.
– Солнце вот-вот оторвется от горизонта! Нам надо доделать нашу работу. Давай вместе. – Повернулась к востоку, подняла свою склянку, чуть потрясла ее, будто хвалясь содержимым перед восходящим солнцем.
Всё еще в прострации, я поступил так же, повторив за ней. И увидел, как молодые солнечные лучи весело заиграли с содержимым моего шприца, и холодная печаль на миг отступила, а потом в прозрачной переливающейся жидкости будто завихрились пока еще еле заметные розовые струйки. Они насыщались цветом, постепенно темнея и увеличиваясь в объеме. Пока не заполнили всю емкость плотной жидкостью густого красного цвета. Я как завороженный смотрел на эту метаморфозу и вдруг в глубине, будто глядишь в подзорную трубу, заметил еще кое-что: темную каплю, черно-белый мир, в котором растаял отсвет дороги из желтого кирпича, но в его завихрении мелькнула какая-то уродливая фигура. Монстр, прячущий морду за птичьими лапами, потому что его побивали сейчас камнями.
Я вспомнил: первый камень упал с неба, когда мы только вошли в лес, и Люду это очень напугало. Чьи-то невидимые пальцы еще немного раздвинули тень, накинутую на воспоминания в моей голове. Вгляделся повнимательней: те самые сгустки теней между деревьями – они скрывали незримое присутствие, бесчисленные и безмолвные толпы, чем-то соединенные поверх голов, лишь легкий вибрирующий звук выдавал их, и они радовались этой картине гибнущего монстра. И я вместе с ними. Беспощадно-прекрасное черное солнце поднималось над этим местом.
(«Ты помнишь, где оказался в первый раз?»)
Да, чудовище меня обманывало, и от зрелища его праведного наказания я испытывал злорадство и смеялся (так его!), только почему-то вместо радости мое сердце иссушала невыносимая депрессия. А потом что-то произошло, случилось. Я не помню как, но завеса падающих камней оказалась фальшивой лоскутной занавеской, и она приоткрылась. Не знаю, куда подевалось чудовище, и куда подевалась депрессия, и откуда взялось столько радости. Я куда-то шагнул, сквозь тени черно-белого мира, и, по-моему, мне кто-то улыбнулся. Кто-то, кто был одновременно снаружи и внутри меня. А потом улыбка растаяла. Это всё продолжалось мгновение, но черно-белый мир перестал существовать. Я увидел столб искрящейся воды, то единственное место в мире, где печали нет совсем. И чуть не умер от радости, потому что почти понял, что это такое, и тут же забыл. Не хватило крохотного шага, чтобы зафиксировать понимание, и оно уже ускользнуло. Этот источник чистой воды, родник, водопад, струящийся вверх… Кое-что я все-таки успел понять: единственную тень, которая могла упасть на это место (почему-то я решил, что это именно Источник), отбрасывал я сам. А потом… Мы очутились здесь, и больше ничего я вспомнить не мог. Но почему же тогда мне настолько скверно?
– Дурная кровь, – проговорила Люда. И будто облегченно выдохнула. – Всё, мы ее приготовили! Давай скорее сюда, надо спрятать.
Я перевел на нее рассеянный взгляд, Люда накинула плотное полотенце на склянку в моей руке и сразу же забрала ее, уложив вместе со своей в сумку-термос, наполненную льдом. Я всё еще смотрел на нее растерянно, пробормотал, указывая на термос:
– Она покраснела. – Капитан очевидность. – Ну да, ты говорила, надо спрятать. – Помолчал и добавил: – От солнца. – Видимо, сейчас я мог бы с гордостью выиграть титул главного тормоза в школе, нашей чудесной средней школе, где конкуренция в подобном чемпионате была предельно высока. Похлопал себя по одежде. – Уже высохло. Я только что был насквозь мокрым. Как…
– Я тоже. – Люда развела руки в стороны, демонстрируя, что и ее куртка и джинсы уже сухие. – Это вода другой стороны. Здесь ей не место, и она вернулась обратно. Я тебе говорила… Надо отойти от перекрестка, чтобы и кровь следом не сбежала.
– Кровь?! – в ужасе повторил я, и у меня дернулась щека.
Видимо, это ее рассмешило, и она наконец улыбнулась, хотя взгляд всё еще оставался несчастным.
– Ничего, всё позади. Идем.
Я посмотрел на перекресток, скривился и пожал плечами, думаю, выглядел довольно жалким. Она сказала:
– Мы приготовили дурную кровь. У нас теперь есть защита. – Взяла меня за руку, увлекая за собой, только ее ладошка по-прежнему была холодной. – Но она пока нестабильна – другая сторона рядом. Надо отсюда уходить.
Первые шаги с нашей стороны перекрестка дались мне нелегко. Ноги не слушались, в голове плыло, в желудке опять что-то перевернулось. Да еще эти картинки, похожие на застрявшие образы сновидений, от них тошнота только усиливалась.
– Люда, мы шли по этой твоей желтой кирпичной дороге, – осторожно начал я, видимо опасаясь, что меня и вправду вырвет. – Нет, не так, это ты по ней шла, а я… Темнота ведь была вокруг. – Нахмурился, голос упал, и я вкрадчиво спросил: – Как такое возможно, мы же за руки держались? Чтобы за руки и одновременно в разных местах… – Наплывший новый приступ тошноты показался мне непереносимым, но мы еще отошли от перекрестка, и сделалось полегче. – Как возможно?! Потом она снова откуда-то появлялась, эта твоя желтая дорога, только всё меньше…
– Я пыталась перетащить тебя, пока хватало сил. Сначала получалось…
– Да. – Я согласно кивнул, но затем мелькнувшая картинка будто резанула мою голову изнутри. – А потом с тобой что-то случилось. Что-то страшное.
Она опустила голову и снова как-то болезненно дернула подбородком. Я даже остановился.
– Что?! Что там с тобой случилось?
– Это случилось с тобой, – тихо сказала Люда. – Идем.
– Со мной?! Я… не помню ничего.
– Идем. – В ее голосе была какая-то странная интонация, словно, сама того не желая, она обвиняла меня в чем-то.
Но я правда ничего не помнил.
– И еще камни падали, – добавил я.
От этой моей фразы она легонько, как от озноба, передернула плечами.
– Я сперва тоже так решила. Только это были не камни.
– Не камни?! Как же, ведь…
– Ничего, вспомнишь.
– Расскажешь? Потому что я не знаю, что и думать.
– Ты должен сам.
– Люда, я ведь совсем…
– Не почему-то. Не из вредности. Это не может быть моим рассказом, ты должен сам вспомнить. И это обязательно! С некоторыми вещами приходится соглашаться, тогда они отпустят.
– Не понимаю.
– А то застрянет в твоей голове и вылезет, проявится в самый неподходящий момент.
– Так помоги мне вспомнить!
– Ты будешь сопротивляться. Идем, не стой.
– Не буду! Правда, не буду сопротивляться.
– Ловушка сознания. – Она отрицательно тряхнула головой, говорила негромко; по мере удаления от перекрестка действительно становилось легче. – Только наврежу. Ты будешь сопротивляться и выберешь наиболее приемлемую для себя версию. Ловушки сознания так устроены. И это самая плохая защита на свете. Поэтому и должен сам.
– А если я не смогу?
Она кивнула, щелкнула языком, наверное, подбадривающе, сказала:
– Конечно, сможешь. Иначе кому я отдала свое сердце?
– А-а-а? – Я наконец улыбнулся, хотя холодок с другой стороны границы всё еще веял мне в затылок. Что-то оттуда наблюдало за мной и было очень разочаровано скоротечностью нашей встречи.
– Ты, конечно, очень сильный. – Она бросила на меня быстрый взгляд.
– Ага, сильный, – вздохнул я кисло. Даже не понял, чего было больше в этом ее взгляде – похвалы или чего-то совсем другого.
– Скажу только, что я ворону такой никогда не видела, – произнесла Люда. – Ты мне показал ее.
– А-а-а? – повторил я, как говорящий китайский болванчик, настроенный на одно слово.
– Ворону, – она улыбнулась. – Это тебе поможет вспомнить. Вот как вышло: ты увидел самое плохое, но зато и самое хорошее, что там есть! И я тоже…
– Я даже не представляю, о чем ты говоришь.
– Ничего. В первый раз я тоже там заблудилась, бабушка нашла меня. Потом даже заболела. Сильно. Но я всё вспомнила.
Она меня увлекала за собой, уводила прочь от перекрестка. Всё же я остановился, чтобы бросить на него последний взгляд. Тени между деревьями – теперь они притворялись не более чем игрой моего воображения.
– Идем скорее, нам надо ее спрятать. – Люда показала мне сумку-термос, висевшую на ее плече.
Дурная кровь… Я вспомнил, что Люда говорила о погребе в чуланчике, где Мутер позволяет соседям хранить свои заготовки и где мы собирались спрятать кровь. Мы действительно сделали это. Накатил самый острый приступ тошноты, и в голове опять всё поплыло. Сейчас и мне Маленькая Махачкала показалась единственным надежным убежищем.
Мы сидели в чуланчике под лестницей и дрожали даже сильнее, чем получасом ранее на перекрестке, обнимались, пытаясь согреться, действительно как два цуцика, а потом уже целовались, будто одержимые. Наверное, таким образом стресс отпускал нас обоих. Люда даже не препятствовала моим рукам, которые будто помимо моей воли воспользовались нашим общим смятением и сами пробрались в опасные области. В какой-то момент с едва слышным стоном она отстранилась и, глядя прямо на меня, горячо прошептала:
– Помнишь, как сказала, что тебя я им не отдам? Вот. Не отдам.
А потом сама притянула к себе, подставляя губы. Сколько же нежности было в ее глазах! И что-то еще, будто обреченное, но она всегда так целовалась. Мы настолько разгорячились, что чуть было не перешагнули все наши прежние запреты, но Люда наконец остановила меня:
– Идем, а то влетит! Успеваем ко второму уроку.
Вот так мы приготовили дурную кровь. А потом спрятали ее в погребе Мутер. Свою часть запаса – на экстренный случай – я должен был занести домой, и Люда мне сказала про набор «Юный химик», хотя я уже не нуждался в напоминаниях, вроде был в порядке.
У нас дома стояли два холодильника, которые мама набивала едой до отказа; в эпоху всеобщего дефицита мы могли бы пережить зомби-апокалипсис, но вот маленькому шприцу с подозрительной жидкостью там места, конечно бы, не нашлось. Мама изображала из себя современную раскрепощенную женщину широких взглядов, но на самом деле была подвинута на контроле. Предки купили мне лучший велик и стереосистему того времени, но совершенно бесцеремонно совали нос во все мои дела. Я даже дневник перестал вести из-за этого. Наверное, их можно было понять, учитывая тотальную малолетнюю наркоманию (а для чего еще нужен шприц?!) на районе. Только вот легкомысленная Мутер уважала личное пространство дочери, между ними вообще сложилось какое-то неведомое мне, немного завидное доверие. Короче, мы с Людой приобрели большой, чтобы сразу бросался в глаза, набор «Юный химик». Некоторые реактивы там после вскрытия нужно было хранить в холодильнике. Уже несколько дней я изображал внезапное и горячее увлечение химией. Расчет строился на то, что среди реактивов в холодильнике затеряется мой запас дурной крови. Хочешь что-то по-настоящему спрятать – положи на видном месте. Конечно, долго такое работать не могло, но долго нам и не требовалось. Говорю же, я хитрый, уже в подростковом возрасте был хитрым.
Люда аккуратно приклеила новое перо вороны к обороту открытки, взамен того, что сыграло свою роль и осталось на другой стороне перекрестка; правда, я всё еще не мог вспомнить, как оно у меня оказалось. По Людиным представлениям, у нас в запасе оставалось два дня, может, три, но это максимум.
– Не волнуйся, экстренных случаев не будет, – снова предупредила она. – Без приглашения не придут.
– Уяснил.
– Ритуалы для них предельно важны, особенно в твоем случае.
Я тяжело вздохнул.
– Это будет странное приглашение, ближе к полуночи, – настаивала она.
– Я помню.
– Щенок заболеет…
– Будет в критическом состоянии, – продолжил я вместо нее. – Лекарства всякие не помогут, вся надежда только на них. Не волнуйся, я правда всё помню. Кроме того, что произошло… Ну там.
Она кивнула и вдруг спросила:
– Ты уже привязался к нему?
– Не знаю, – удивленно пожал я плечами. – Он очень славный. Если бы он не был их частью…
– Когда они исчезнут, провалятся сквозь землю… – Наконец ее глаза больше не были несчастными, наконец в них снова мелькнула эта знакомая жесткая, даже яростная искорка. – Он станет обычной собачкой. И всю свою жизнь будет тебе верным другом, которого ты будешь очень любить.
Я улыбнулся:
– Хорошо бы.
Она постучала пальцем по перышку на обороте открытки.
– Начнет светиться, если они окажутся рядом. Любые Совершенные, не только Григоровы.
У меня зачесался нос – настолько сильно, что пришлось потереть. Уже много лет спустя эта физиологическая реакция будет предварять мое страстное желание напиться в хлам.
– Они ближе – светится ярче. – Люда подняла указательный палец. – Ничем не выдавай, что знаешь о них, – дурачки-простофили, помнишь?! Закон бездны: мы не видим их, они не видят нас.
– И это я помню. – Вздохнул, перевернул открытку.
Моя японка-бесстыдница подбадривающе улыбнулась и снова осталась без кимоно. К моменту икс мы неплохо подготовились.
Уже перед самой школой я понял, что больше не могу терпеть всех этих недоговоренностей, и решился спросить:
– Я, что ли, сделал что-то… плохое? Там?!
– Ну-у, мы оба многого не ожидали, – сразу ответила Люда.
– Вот как?
– Их много, закрытых комнат. У каждого есть. Вопрос, что ты выберешь дальше.
– И что?
– Ты молодец, – произнесла она, но эта искорка чуть потемнела. – Мы справились. Мы оба – большие молодцы и всё сделали как надо. А сейчас скажи, какой был твой самый большой детский страх, можешь вспомнить?
– Тему переводишь?
– Нет. Это важно.
Я скривился.
– Ну-у… Чтобы с родителями ничего не случилось.
– Это само собой.
– А так, – пожал плечами. – Надо подумать.
– Самое время, – странно усмехнулась она.
– Ладно, подумаю, – пообещал искренне, просто навскидку сказать не мог. – А твой?
– Свая. Ты знаешь.
– В порту, что ли?
– Ага.
– Она же существовала на самом деле!
– Именно.
– Я думал, имеешь в виду что-то иррациональное.
– А она и была иррациональная.
Люда мне действительно рассказывала историю из своего детства, которая случилась, полагаю, не так давно. Словом, у них в махачкалинском порту стояла высоченная, по ее словам, причальная свая. Металлическая, ржавая, с узкими приступками. Надо было забираться на самый верхний и прыгать с него в воду. С нижнего прыгала всякая малышня и новички, и это не считалось. Средний туда-сюда, с него у Люды получалось неплохо. Пора было переходить в высшую лигу. Люда попробовала верхний, и возникла проблема. Много раз она забиралась на приступок, стояла, смотрела вниз, а прыгнуть не решалась, создавая очередь. Вода была далеко внизу и какая-то слишком темная для любимого ею Каспийского моря. Так и не решившись, она с позором слезала обратно под всё более едкие насмешки. И это продолжалось всё лето.
Люда даже в порт перестала ходить, хотя тот и занимал высшую строчку в топе местных детских развлечений, и, конечно, из-за этого страдала; всё сложнее было делать вид, что порт ей безразличен. Вдобавок свая начала сниться, была грозной, беспощадно тяжелой и насмехалась над ней, как живая. Во сне свая представала бесконечно огромной, а темная вода внизу была где-то совсем далеко. Люда рассказывала со смехом, мол, у ребенка чуть не случился нервный срыв. Наконец она заявилась в порт и без лишних слов начала забираться наверх.
Поначалу кто-то ухмыльнулся, кто-то присвистнул, потом уже вся компания также наблюдала за ней молча. Люда знала: малейшая заминка или первая же серьезная насмешка, и всё пропало – она опять полезет обратно. Поэтому прыгнула сразу. Даже не встав ровно на приступок. Да еще в последний момент страх сделал свое дело, она попыталась было снова передумать и полетела вниз кубарем. Наверное, это был самый неуклюжий прыжок в порту. Люду бросило в воздухе, она не смогла сгруппироваться и вошла в воду спиной. Когда вынырнула, дыхание перехватило, отбитая спина горела, а все смеялись, ржали как сумасшедшие. А Люда плакала, выбираясь на берег, от боли и обиды. Но один мальчик не смеялся. Он сказал ей, что если сейчас сразу же не повторить, то больше никогда не прыгнешь, а они так и будут смеяться. Он был ее другом и когда-то учил прыжкам, правда, с нижнего приступка. Люда продолжала плакать («по-моему, я ревела»), когда снова полезла на сваю. Мальчик говорил ей, что надо делать.
Беспощадные шуточки стали стихать, возможно, в предвкушении нового аттракциона. Люда встала на приступок и поняла, что теперь она полностью спокойна. Море вернуло себе свой синий цвет. А потом Люда полезла еще выше. Мальчик перестал говорить, и смех стих окончательно. С верха сваи еще не прыгал никто. Там не было площадки, чтобы встать, лишь острые ржавые края. По компании прошелся тревожный шепот, мальчик просил ее остановиться, не делать этого, умолял спуститься и прыгнуть, откуда прыгали все, потом отговаривающих голосов стало больше.
Балансируя, Люда встала на самом краю и увидела, что вода теперь, хоть и намного дальше, никакая она действительно больше не темная, на ее поверхности играли солнечные блики. Внизу ждало любимое Каспийское море, которое умело быть ласковым. Люда вспомнила всё, чему ее учили, на мгновение закрыла глаза, а потом внутри нее стало тихо, осталась только необъятная вода, синяя, в солнечных бликах, а где-то изумрудная, и вода ей ласково сказала: «Не бойся, прыгай, я просто обниму тебя». Люда посмотрела вперед, сделала глубокий вдох и начала плавно падать, а когда ее тело достаточно накренилось, она так же просто оттолкнулась ногами.
И не осталось в мире ничего, что могло насмехаться над ней, и, наверное, ничего, что было в этот момент таким же свободным. Море сдержало свое слово: полет закончился, Люда вошла в воду идеально ровно, произведя минимум брызг. Когда она показалась на поверхности воды, все свистели, ликующе орали и хлопали, а ее друг счастливо улыбался. «Я прямо стала героем, самая крутая девчонка в порту».
Это случилось в год Табора. А ее друг и был тем самым мальчиком, который неизлечимо заболел. Совершенные спасли его при помощи крови черной курицы и магических знаков. Когда уже ничего не помогало, цыгане оказались последней надеждой. Только Совершенные сделали мальчика дервишем. Вероятно, у них были на него и более серьезные планы, а все соседи считали, что тяжелая болезнь повредила рассудок ребенка. Вот тогда Люда и обратилась за помощью к своей бабушке, и они впервые в ее жизни приготовили дурную кровь. А на следующий день цыганский табор ушел. Снялся с места и бесследно исчез. Словно Совершенные поняли, что охота может быть взаимной.
Сейчас я спросил:
– Люд, а что стало с тем мальчиком? Он ведь… – Опомнился и остановил собственную руку, когда уже почти постучал себе по голове.
– Ты неисправим! – фыркнула Люда. – Всё с ним в порядке. Просто детская компания давно развалилась. Виделись за лето пару раз.
– А ты рассказала ему, что с ним было на самом деле?
– Нет, конечно. И вообще никому.
– Почему?
– А кому рассказывать? Рапунцелям? Подумай, с какой заоблачной сосны тебе пришлось бы снимать мой портфель.
– Ну не все же в мире рапунцели! – возразил я.
– Да, – согласилась она. – Я вот и нашла одного. – Улыбнулась мне, проходя вперед в школьные двери.
Звонок на перемену прозвучал совсем недавно. Как же не хотелось сейчас расставаться, даже до конца учебного дня. Чертов холодок, застрявший под ложечкой, решил попробовать свои силы на поприще дурных предчувствий.
– О-о-о, прогульщики! – громко приветствовал нас Филя, окинув взглядом наши демисезонные куртки.
– Не завидуй, – бросил я ему.
Филя ухмыльнулся: в отличие от рапунцелей, к нашим отношениям с Людой он был благосклонен, видимо, в его картине мира они служили гарантией Филиных прав на Кудрю.
Директриса вынырнула из коридора в столовую как черт из табакерки.
– Та-ак, ну, Колесников давно безнадежен, – обрадованно заявила она, повязав нас, прогульщиков, с поличным. – Но смотрю, и Штейнберг подпала под дурное влияние. Оба ко мне в кабинет с объяснительными.
Я сотворил самое невинное из всех своих возможных выражений лица и доложил с подчеркнутым энтузиазмом мальчика-паиньки, кивнув на Люду:
– Лидия Ермиловна, у меня болел живот! А она откачивала.
– Что откачивала? – оторопела директриса.
– Меня, конечно, – сказал я. – А вы что подумали?
Филя заржал, даже Люда закатила глаза, а потом не удержалась и хмыкнула.
Колючий взгляд директрисы буравил меня недолго.
– Завтра без родителей Колесников на занятия не допускается, – строго объявила она, подумала и добавила: – Я, конечно, поговорю с Танюшей Кудряшовой, но боюсь, что и в этот четверг тебе не видать вступления в комсомол как своих ушей.
– За что?! – весело пожаловался я. – Невыносимая жестокость бытия. Кстати, а уши в зеркале считаются, я их как-то видел?
– Не нарывайся, Колесников, – предупредила директриса. – А то сниму с уроков прямо сейчас. И да, вам после занятий следует пройти в медицинский кабинет за результатами обследования. Фамилии учеников, чьи медицинские карты выдадут только родителям, вывешены на доске объявлений.
– О-о-о, где было итоговое сочинение Танюши Кудряшовой, – зачем-то вставил я. Думаю, не из вредности, а всё еще волновался.
Лидия Ермиловна пропустила мое замечание мимо ушей и заметила:
– Кстати, Колесников и Филатов в этом списке. – И вдруг выражение ее лица сменилось, перестало быть злорадным. – Там ничего серьезного, не беспокойтесь, просто врач хочет побеседовать с родителями некоторых учеников.
Тон голоса сделался успокаивающим, заботливым, что ли, я даже впервые подумал, что, может, она и не плохой человек вовсе, просто работа такая. А Лидия Ермиловна уже обратилась к Филе:
– Так что и тебе, дружок, завтра придется прийти с родителями.
– А меня-то за что? – не понял Филя. Видимо, всю смысловую часть директрисиного сообщения он прослушал и сейчас возмущенно надулся. Филя, как и я, как тогда и многие из нас, всё еще пребывал в возрасте бессмертия, который очень скоро закончится. – Колесников-то с Штейнберг хоть прогулял…
– Филя, ты что, не понял? Ты неизлечимо болен! Нас с тобой поместят в больницу и изолируют до конца дней, – заверил я его. – А то смотри, уже покрываешься незаметными чешуйками. А станет только хуже! Это такая очень редкая болезнь – периферийно-варикозный монструоз называется. Я читал про нее. Проявляется доисторический атавизм, сходство человека и рептилии.
– Чего?
– Короче, не повезло нам с тобой, друг. Зато послужим делу спасения наших близких и всего человечества.
Филя нахмурился еще больше, перевел недоверчивый взгляд с меня на директрису и спросил, не совладав с нотками паники:
– Он что говорит-то?
Лидия Ермиловна вздохнула.
– Я же сказала, Колесников, не нарывайся! А ты… – Она поглядела на Филю. – Не будь таким наивным. Иногда пора начинать думать и своей головой. Даже если дружишь с лучшей ученицей школы. А теперь быстренько… марш по своим классам.
Люда незаметно пихнула меня в бок, мол, завязывай с этим цирком, и мы направились к лестнице, поднялись на второй этаж, чтобы разойтись по разные стороны школьного коридора.
– Легкость, – сказала она.
– Что?
– Это называлось «Невыносимая легкость бытия», – пояснила Люда. И пошла в свой класс. Не оборачиваясь, как-то очень по-взрослому помахала мне рукой.
А я стоял и смотрел ей вслед. Не знаю, почему мне вдруг захотелось остановить ее. Обнять, и не отпускать, и не размыкать объятий всю предстоящую жизнь. Как будто иначе я ее потеряю. И никогда больше не увижу, как в дурной песенке. В районе желудка, под ложечкой, там, где угнездился холодок, что-то шевельнулось.
Еще до конца урока я почувствовал себя плохо. У меня впервые без причины, как тогда, на перекрестке, если тот считать причиной, закружилась голова и ускорилось сердцебиение. И что-то мелькнуло перед глазами – древний сад со статуями и камни, падающие с неба. Всего лишь мгновение. И приступ невыносимой тоски и одновременно печали («Я что, умираю?») от этого пульсирующего перестука сердца в ушах. Вопрос о возможной конечности бытия чуть не слетел с моего языка тоже впервые. Вероятно, я сильно побледнел, потому что услышал встревоженный голос училки: «Колесников, что с тобой? Тебе плохо?!» Я не сразу ответил. Это был урок английского, это я помню точно. Его вела А-Гэ, Агэшка, по инициалам ее имени-отчества – наша англичанка и по совместительству классная руководительница. Агэшка была фанаткой своего предмета, и на ее уроках говорили только in English, а тут она сама, видимо, с перепугу перешла на русский.
– Не знаю, – пробормотал я.
Агэшка потрогала мою голову.
– Боже мой, ты весь горишь! Я тебя снимаю с уроков. Филатов, проводишь его в медкабинет, а если потребуется, то и до дома?
Помимо безусловного англофильства, Агэшка славилась своей вежливостью и даже указания давала в форме вопроса.
– Да, – с восторгом отозвался Филя. – Конечно!
Мы начали собирать вещи, урок продолжился. Сидевшая теперь перед нами Кудря обернулась и язвительно заметила:
– Смотрю, девочки совсем сдружились?
Я всё же нашел силы для ироничного протеста:
– Мы мальчики.
– Да-да, конечно, – парировала она. – Писаете вы стоя.
Агэшка снова перешла на инглиш. Жизнь продолжалась. Чьи-то маленькие трагедии тонули в ее потоке, потому что в этот момент где-то вспыхивали новые звездочки счастья. Мы с Филей (он с видом счастливчика, прямо lucky man) затворили за собой дверь класса и ударили по рукам. Помню всё в деталях, наверное, потому, что на следующий урок английского языка к Агэшке я попаду, когда мой личный возраст бессмертия уже закончится.
Однако в медкабинете меня встретили с подозрением: ничего, кроме высокой температуры, не обнаружили, даже красного горла, все остальные показатели жизнедеятельности были в полной норме; что обидно, даже пульс успокоился.
– Ловкий ты, Колесников, – заявили мне.
От занятий всё же на всякий случай освободили и еще раз напомнили, чтобы кто-нибудь из предков явился за моей медкартой.
Только я был совсем не в норме. Филя видел это, правда, сделал свои выводы. Его вообще обозвали «конченым лоботрясом», которого ждет в лучшем случае ПТУ, а то чего и похуже, и ничего в жизни не светит. С этими добрыми напутствиями мы и отбыли. Кстати, прогноз оказался провальным – стратегическая ошибка, базирующаяся на быстро устаревающих данных, как сказал бы я сейчас: меньше чем через десять лет молодой богач, браток-бандюган Филя заявится в школу на шестисотом «мерседесе» с черным джипом охраны и подарит любимой альма-матер первый в ее истории компьютерный класс.
Многие прогнозы того времени оказались провальными. Я на этой встрече одноклассников не был и о том, как перед Филей лебезили все учителя и даже интеллигентно-романтическая А-Гэ, утверждавшие, что всегда чувствовали огромный Филин потенциал, не говоря уж про тех из рапунцелей, кто не нашел себе столь же удачной партии, сужу по рассказам Риты Старостиной. Как уже писал, с одноклассниками я встречался только раз, в ресторанчике на воде в Кузьминках, и потом мы вдвоем с непьющей Ритой (возможно, по моим тогдашним меркам «непьющей») отправились в бесконечное путешествие по московским барам и накидались в лоскуты, а ближе к рассвету в какой-то динарной на бульварах впервые за долгие годы поговорили о Люде Штейнберг.
После медпункта мы с Филей расстались. Ему надо было на Птичий рынок; оказалось, что он давно и страстно увлечен разведением аквариумных рыбок и даже делает на этом неплохой бизнес, а меня он похвалил.
– Ты крутой, лихо провел их! – заявил Филя с уважением. – Йода с сахаром заточил?
– Чего?
– Для температуры. Мне-то можешь сказать! Филя не стукач и никогда не был. А ты молодец.
– Йод с сахаром помогает?
– Конечно! Берешь кусочек сахара, на него пять капель йода. Через полчаса температура сорок! Башка, правда, кружится, но быстро проходит. Думал, ты знаешь.
– Теперь знаю.
– Кстати, твоя чокнута… Штейнберг… Классная стала. Прямо телочка-картинка.
Я вздохнул, поглядел на него.
– Не чокнутая и не телочка.
– Да я это… по-братски. Короче, крутой ты! И вы с ней классно смотритесь. Вторая самая красивая пара в школе после нас с Кудрей. – Он ухмыльнулся.
Мне с трудом удалось не вытаращиться на него как на умалишенного. Я даже немного позавидовал всякому отсутствию у Фили самокритики и какой-либо рефлексии.
– Ясно. Спасибо на добром слове. – Вроде как прозвучало без насмешки.
Скажем так: если оставить в покое нас с Людой (хотя себя я считал слегка мелковатым, а ее – да что там! – самой красивой девочкой на свете), то Кудря, безусловно, попадала под каноническое определение красотки (пустышка и злюка – ее дело), но долговязого, с несколько лошадиным лицом Филю даже родная мама могла считать сколь угодно прекрасным, только не красавчиком.
– Ладно, Филя, привет золотым рыбкам и подводному миру. Не называй Люду чокнутой. Никогда больше.
– Да я это…
– И прекратите за нами шпионить.
– Так мне это отродясь не надо было. Это всё…
– Обучу тебя трюкам, – остановил я его попытку наябедничать на стаю рапунцелей. – Обещаю. Через два, максимум три дня.
Филя посмотрел на меня с изумлением.
– Правда? По-братски?! – Он расцвел в счастливой улыбке.
Я вздохнул:
– Обучу. А то станешь юным комсомольцем-инвалидом.
Так я решил отпраздновать нашу предстоящую победу над Леопольдом Григоровым – сделать доброе дело своему давнишнему то ли врагу-оппоненту, то ли невольному приятелю. Но даже этому скромному прогнозу не суждено было сбыться.
Уже на подходе к дому у меня снова бешено заколотилось сердце. В глазах потемнело, и всё поплыло. А потом наш подъезд открылся, и я увидел здесь, посреди бела дня это чудовище, побиваемое камнями, и оно простерло ко мне свои корявые лапы с согнутыми, какими-то птичьими пальцами. Мне даже пришлось схватиться за дерево, чтобы не упасть. Простирало жалобно, словно умоляло его защитить. Я очень часто задышал. Дверь подъезда распахнулась шире, и из него вышла какая-то тетка. Никакого жалобного чудовища там не было. Лишь темнота клубилась в холодном чреве подъезда; опять побили все лампочки.
Я немного постоял на свежем октябрьском воздухе. Эти тени с другой стороны перекрестка пробрались вслед за мной на нашу сторону. А возможно, не только тени. В присутствующем на расстоянии вытянутой руки кошмаре нет ничего страшного, говорила Люда, они не монстры, даже Совершенные; вернее, некоторые из них – хищные монстры, конечно, но не больше, чем мы. А страх возникает, когда наше сотворившее спасительную иллюзию сознание дает трещину и встречается с реальным. Мысль, конечно, интересная для академических рассуждений, но сейчас она мне таковой не показалась. Здесь кто-то был вместе со мной, и почему-то он пугал меня даже больше Совершенных.
Я еще постоял недолго, переводя дух, и заставил себя направиться домой. Быстро, почти бегом перемахнул десять пролетов полутемной лестницы, немедленно отворил и захлопнул за собой дверь нашей квартиры, прокрутив на три оборота до упора собачку английского замка. Увидел себя в зеркале – криво улыбающегося и с беспокойными глазами. Наверное, у меня действительно была высокая температура – невзирая на чудесный осенний воздух, пропитанный прохладой, домой я вернулся весь в поту. Температура была, потому что, когда я смотрел в зеркало на дверь за своей спиной, странная неприятная мысль посетила меня без спроса: «Того, кто прибыл со мной с другой стороны перекрестка, вряд ли остановят двери, запертые на английский замок».
– Хватит, не раскисай как тряпка! – сказал я себе. – Это просто перекресток, так он действует на всех. А на меня даже сильнее. Люда говорила. Вот и всё. Всё, – понял, тряпка?! Всё нормально.
Направился в свою комнату и завалился в постель. Самое лучшее сейчас – поспать, и всё пройдет.
(и возможно, ты вспомнишь даже больше, чем сейчас)
И хоть одному оставаться не хотелось, хорошо, что предки на работе, не станут доставать своими расспросами. Я натянул одеяло по самую макушку, повернулся к стене и закрыл глаза. Мне было страшно.