1

1989 год. Осень

Нас побрали. В тот момент, когда это уже было в принципе и неважно. Впереди нас ждали гораздо более тревожные события. До новолуния, в которое мы отправимся на другую сторону перекрестка, чтобы приготовить дурную кровь, оставались считаные дни. Но между этими временными точками случилось то, чего даже Люда не ожидала. По ее представлениям, мы просто не могли и не должны были этого видеть. И она ошиблась.

Октябрьский листопад только начал разбираться с невообразимой красотой золотой осени, которую я прежде не воспринимал; осень навевала на меня скорее грусть, чем все эти «прекрасная пора, очей очарованье». И вот те самые поэтические восторги в Кузьминском парке стояли прямо перед глазами, а местные птицы – конечно же, вороны – показали нам то, что должно было быть скрытым.

А поймали сладкую парочку подростков, как наивных заигравшихся лохов. Здесь древние Стражи предпочли не вмешиваться. Кудря с Филей выследили нас в Маленькой Махачкале и привели к замочной скважине остальных. Ничего они особо не увидели, но «Она дает ему лапать!» побило на время все новостные школьные рейтинги, стало главной забавой, бодрым кровожадным лозунгом и черной меткой для буллинга в позднесоветской средней школе. С той лишь разницей, что слова «буллинг» тогда еще слыхом не слыхивали, обходились банальной «травлей». Изгоев теперь двое, есть где разгуляться!

Однако нам удалось всех огорчить: пусть пару раз Людины слезы и упали на мое плечо, этого никто не видел, она так умела, не растрачивала своих эмоций напрасно. Что ж, кое-кому достанется, но внешне мы воспримем все настолько спокойно, почти равнодушно, что Кудря даже взбесится.

– Забейте на них! – шепнула мне как-то Рита Старостина. – Это они от зависти.

Я вытаращился на нее, такая трактовка происходящего мне в голову не приходила.

– Все же хотят отношений, – пояснила Рита свою мысль и добавила: – Я вот что думаю: если социум настолько гнилой, то антисоциальное поведение – единственная реакция на него.

– Наверное, – согласился я. Действительно, Рита классная. И неожиданно весело сказал: – Да пусть разобьют себе головы о стену от…

– Зависти, – подсказала Рита. И мы с пониманием кивнули друг другу.

Путь игнорировать нападки оказался верным. Без вечно подогреваемого питательного бульона травля становилась всё более вялой и почти сошла на нет. Кудря затаилась, не в ее правилах было упускать такие возможности. История с «чем-то помазанным дневником Антона» для нее не закончилась, а виноваты, конечно, были мы. Наверное, еще ее терзали смутно осознаваемые претензии ко мне: видимо, получив отставку (на Кудрин взгляд), я должен был найти себе нормальную девчонку, например кого-то из рапунцелей, и этим успокоиться. Не получив королевы, довольствоваться фрейлиной. Но я связался с Людой Штейнберг. Чокнутой!

Что-то в голове Кудри замкнуло: такая извращённая, а может, наоборот, чистая ревность, в которой не было никаких чувств, кроме власти. Но главное всё же было в другом: сама девочка-изгой за летние каникулы вдруг превратилась в красавицу, и теперь для многих Кудрино лидерство больше не выглядело столь уж очевидным. Однако Люда даже не попыталась ее подвинуть, нет, она поступила намного хуже – посмела не бросить Кудре вызов, абсолютно игнорируя выстроенную иерархию. И вот этого Кудря простить не могла. Словом, подлинный бульон психопата варился-то в голове у нашей школьной королевы, и она ждала подходящего момента.

Но это я сейчас, задним числом, такой умный. Сейчас, более тридцати лет спустя, когда я встретил в своей жизни немало вполне дееспособных психопатов, больше, чем хотелось бы. А тогда… Мы поступили так, как советовала Рита Старостина. Забили на нападки одноклассников. Нас это больше не интересовало – можно сказать, всерьез отбились от коллектива, – волновали гораздо более важные вещи. Возможно, отсутствие понимания, что Кудря это так не оставит, стало нашей большой ошибкой. Танюша Кудрявцева, любительница Экзюпери, ждала подходящего момента. Месть для нее превратилась в то самое блюдо, которое надо подавать холодным. Она его приготовит. И зависть к чужим отношениям окажется в нем далеко не первым и точно самым невинным ингредиентом.

События набирали обороты, первая ночь новолуния приближалась. Наверное, мне было немного страшно, наверное, Люде тоже. Но прежде мы увидели то, чего не должны были увидеть. Что Мириам в своих заботах о Леопольде Григорове умело скрывала. Как я понял, Совершенные вообще умело прячут изнанку вещей.

Но тогда эти вещи делаются неполными, и мы скользим, словно тени, по поверхности грез, не возносясь особо уж высоко, но и не проваливаясь в бездны. Для многих это хорошо. Вы удивитесь: Совершенные вообще убеждены, что делают людей счастливыми. Манипулируя вашей психикой, они придерживаются каких-то жутких, неведомых, но справедливых санитарных норм, вроде как выставляют предохранители. По крайней мере, так мне рассказывала о них моя школьная подруга. Некоторые издержки – небольшая плата за то, чтобы не видеть в окружающих монстров. И не видеть, как близко может подступить тьма. Жизнь – время обходных путей. Это я к тому, что мы вообще не должны были туда идти. Знаете, как бывает: направляешься куда-то и вдруг передумываешь? Или вспоминаешь, что то-то забыл дома, или почему-то сворачиваешь, выбираешь другую дорожку – и чаще всего даже не знаешь об этом. Никто никого не обманывает, ловкость рук и никакого мошенничества. Там не должно было быть посторонних. Случайные прохожие или свидетели просто бы смотрели в другую сторону. Мы там оказались. Никакая сила не отвела нас обходными путями, не заставила отвернуться. Предохранители слетели. Посреди бела дня нас словно втащило в дурной сон, ночной кошмар. Не в самое сердце тьмы, еще нет, но куда-то рядом. И это оказалось сюрпризом не только для нас.

2

– По-моему, у Мутер новый хахаль, – сказала Люда.

– Ну и что ж, – отозвался я, скорее чтобы разговор поддержать.

– И, по-моему, она влюбилась.

– Как это? – сморозил я глупость, да еще почему-то хихикнул. Наверное, слегка удивился.

Люда вздохнула.

– В смысле, ты же говорила, что она это… – попытался поскорее исправить собственную неуклюжесть. – Вроде как не по этим делам.

– Я тоже так считала. Ничего смешного. Видимо, они поругались, и она на меня сейчас всех собак спустила.

Так вот почему она вышла из дома вся такая раскрасневшаяся. Мы собрались в кино, повторяли нашумевший фильм «Роман с камнем». С нами на параллели учились братья-близнецы Канушкины, Миша и Рома. Так вот, фильм был настолько популярен, что второго дразнили Роман-с-Камушком. Что и говорить, мы, подростки московских окраин, были затейниками.

– Мои предки меня тоже пилят, – поделился я. – А они даже не влюбились.

Она вскинула на меня взгляд – похоже, я только что опять фигню сморозил.

– Мутер никогда на меня не срывалась.

Я взял ее за руку, она ответила не сразу, словно раздумывая или отыскивая силы для верной эмоции, но пожала с теплом, и я успокоился.

– Могла бы сразу догадаться – это уже давно происходит. Когда я в Махачкале бегала тебе звонить на телеграф, случайно Мутер застукала. Тогда значения не придала. Она стояла в кабинке и вся млела в трубку, таяла, как старшеклассница.

– Ни хрена себе! – Ну, у меня сегодня парад тактичности, изящных выражений и остроумия.

– Да, могла бы понять. Как она вся лыбилась, даже пить почти перестала. Такая мечтательная, вся светилась, постоянно куда-то уходила. Зато похорошела прямо. Такой нелепой я ее еще не видела.

– Тебя что-то беспокоит?

Она опять бросила на меня этот странный взгляд.

– Вроде нет. Казалось, ее сердце уже ничем не разбить. Снова вот пить начала. Сегодня с утра прямо. Лучше б оставалась нелепой.

– Переживаешь за нее? Я к тому, что она же действительно уже не старшеклассница.

– Любовь почти всегда бывает злой.

Мы шли по направлению к парку. Почему-то быстрее, чем обычно гуляли. Я сказал:

– У нас так не будет.

Ее рука в моей немного ослабла. Мне даже показалось, что вокруг сделалось тише. Она сказала:

– В кино будем смотреть фильм. Никаких поцелуев.

Руку не отняла. Я ничего не ответил, шел молча, наверное, немного насупился. Так продолжалось какое-то время. Она вдруг сжала мою ладонь с прежним теплом, даже крепче, и засмеялась:

– Какой же ты у меня глупый. Я вот всё иду и думаю, когда же ты наконец возразишь? Шучу, будем, конечно.

Я облегченно выдохнул.

– Да ну тебя! – И все-таки тоже улыбнулся.

– Конечно, переживаю. Я же люблю маму.

– Почему-то так устроено, что срывают всё на самых близких.

– На ком же еще? Кто под рукой. Всё понятно, но обидно. Мы вот с тобой еще ни разу не ругались. Даже тревожно как-то, – усмехнулась.

– Человеческое, слишком человеческое, – решил поумничать я.

Она меня как будто даже не услышала. Вообще-то мне удалось достаточно хорошо изучить свою подругу: к модному в те времена поветрию вставлять к месту и не к месту цитаты она относилась достаточно прохладно. Зачем я продолжал лепить глупости, неясно, от смущения если только. Неожиданно она остановилась и совсем крепко сжала мою руку.

– Пообещай мне, что мы так не станем. Не будем выносить друг другу мозг. Если решим бросить, то сразу, в один день!

– Я… ты… Почему ты это говоришь?

– Потому что любовь… зла. – Но она уже рассмеялась.

Так и не понял, шутит она или всерьез.

– И потом, люди же разлюбляют друг друга.

– Обязательно?

Она пожала плечами и даже немного побледнела.

– Я не знаю. Я еще никого не разлюбляла. Ты у меня первая любовь.

– Тогда зачем сейчас об этом говорить?! – немного обозлился, но скорее от отчаяния, да еще потому, что навыдумывал себе разных неопределенностей.

Снова пожала плечами. Кожа на ее лице словно сделалась тоньше и прозрачней, и я вдруг впервые заметил, что она чем-то похожа на свою мать, именно что впервые, потому что обычно такого сходства не было, с той лишь разницей, что Мутер с подобной обреченностью смешивала свои причудливые коктейли.

– Эй, ты что? – позвал я.

– Всё нормально.

– Нет, не нормально.

– Не хотела тебя расстраивать.

– Ты меня не расстроила, ты меня напугала! Мне сейчас о чем думать?

– Прости меня, – пролепетала она чуть слышно и побледнела еще больше, но всего лишь на миг. – Это из-за Мутер. Тоже срываюсь на самом близком.

– Угу… Ну зачем же тогда…

– На том, ближе кого нет! Простишь?

– Конечно, но…

– Я тоже боюсь.

Только тут я обнаружил, что пытаюсь отнять руки, а она их удерживает. Тогда я, наоборот, притянул ее к себе.

– Перекрестка?

– Наверное. Не только.

Крепко обнял, совсем не стесняясь случайных прохожих.

– Я тебя никогда не разлюблю, – прошептал, пожалуй, слишком горячо.

Она чуть дернулась.

– Ладно.

– Никогда, – повторил я.

Но она была уже не бледная. Рассмеялась и сказала, как будто мы рассуждали о сортах мороженого:

– Я тебя тоже. Идем.

«Черт, все-таки девчонки…» – мелькнуло у меня в голове. Запахло осенью, мы уже шли по листьям – часть пути к кинотеатру лежала по краю парка. Может, я горячо ей признавался, но искренне. Да она и сама это видела. Разрумянилась, щеки теперь играли, как будто она была какой-то горной спортсменкой или там пловчихой. А я не знал, в каком из двух состояний она красивее: сейчас, веселая и сильная, ростом практически с меня, а на каблуках выше, или пару секунд назад, когда казалось, что ее может унести ветром. Она сказала:

– Но любовь и счастье – не всегда одно и то же. И наверное, это хорошо.

– А мне всё равно, – заявил я. Ухмыльнулся. Всё наше недавнее смятение куда-то улетучилось. От этого сделалось весело или радостно, даже прилив сил образовался. – Как сказал, так и сделаю – никогда!

– Ладно, до этого еще надо дожить. – Мой радостный прилив, наверное, передался ей; правда: ни капли бледности. – А теперь поцелуй меня скорее! Мы на нашем месте.

Только тут я обнаружил, что мы дошли до нашего дерева-вилки, могучего ветвистого дуба с раздваивающимся стволом, в нише которого так хорошо укрываться от любопытных глаз. После всех этих наших то ли ссор, то ли смятений целоваться оказалось даже лучше. А впереди нас ждала темнота кинозала, где на дневном сеансе, скорее всего, будет мало народу, в любом случае можно сесть на последний ряд. В общем, всё складывалось прекрасно. Пока я не увидел птиц.

* * *

Они сидели на ветках и на земле вокруг нашего дерева и смотрели на нас.

– Не завидуйте! – Я ухмыльнулся и показал им язык.

Люда засмеялась.

До начала сеанса оставалось минут десять, и пора было идти. У выхода из парка на старинной кованой ограде тоже сидели птицы – неподвижно; их можно было даже принять за элементы металлического декора. Нам предстояло срезать путь дворами, выбраться на большую улицу с троллейбусной линией, и там до кинотеатра уже рукой подать. Я почему-то обернулся, посмотрел по сторонам, что-то неприятное и стылое качнулось у меня в груди. Вообще-то, в самом по себе присутствии ворон в окрестностях московского парка не было ничего такого. Экстраординарного. Не колибри же, эка невидаль! Я поморщился. «Почему они сидят вдоль нашего пути, как будто знают, куда мы идем? Сзади их нет, сбоку тоже, а тут прямо живой коридор».

Они действительно сидели везде: на бордюрах, столбах, облепили все провода и даже троллейбусную остановку. И по мере нашего приближения к кинотеатру их становилось больше. Люда снова дала мне руку, кончики ее пальцев немного похолодели. Кстати, гуляние «за ручку» в нашем прекрасном районе также являлось поводом для насмешек. Я тряхнул головой и сказал сам себе: «Слышь, хорош свои “шарики за ролики”! Так и в параноика легко превратиться».

Птицы часто сплетаются в большие стаи по ведомым только им одним причинам, и, если бы не знакомство со Стражами, на это безмозглое поведение ворон мы бы даже внимания не обратили.

В билетном окошке меня встретила сонная кассирша, заметив с легким удивлением, что я первый, кто покупает билеты на этот сеанс. Я счел подобное за везение.

– Суббота, утро, – улыбнулся я кассирше. – А у евреев Шаббат!

Она вскинула брови и в замешательстве улыбнулась в ответ. Дали первый звонок.

Люда ждала у главного входа и смотрела на меня, как-то неуверенно улыбаясь. А на площадь перед кинотеатром слетелись вороны. В тот год всё это пространство было заставлено палатками, ларьками со всякой всячиной и детскими аттракционами. В киоске звукозаписи гремела музыка: We don't need your education. Пинк Флойд, «Стена».

– Представляешь, мы будем единственными на сеансе, – бодро сообщил я Люде.

– Здорово, – отозвалась она негромко. Она опять немного побледнела.

Надо понимать, что моя первая любовь Людмила Генриховна Штейнберг вовсе не славилась перепадами настроения. Честно говоря, такой я видел ее впервые. «Черт, – мелькнуло у меня в голове. – Ей тоже не дают покоя птицы?» Кстати, ее настоящего отца звали Генрих, и он уже репатриировался в Западную Германию. Так она мне сказала.

– Идем, – позвал я. – Журнал уже.

И демонстративно взял ее ладонь в свою, пытаясь побыстрее увести внутрь. Подумал: «А если кто увидит, пусть! Хрен с ними». Следом пришла другая мысль: «Их очень много. Птиц». И насмешки одноклассников показались мне жалкими детскими играми. Чья-то невидимая рука попыталась перевести тумблер паранойи в моей голове в положение «Вкл.». С трудом мне удалось оставить всё как есть. Возможно, лишь пока, потому что на лбу появилась испарина, а затылок словно чем-то пощекотали. Странное внезапное и обжигающее желание прямо сейчас у всех на виду поцеловать Людину руку поднялось откуда-то снизу, из живота. Его я тоже смог подавить. Ограничился лишь немного шальной ухмылкой. Похоже, кино «Роман с камнем» я смотреть-то не собираюсь, похоже, все два часа я буду занят чем-то другим. «Надо поскорее укрыться во чреве кинотеатра, в темноте, прильнуть к Люде, закопаться в ее тепле и целовать так горячо, как только смогу. Надо сбежать!»

Я даже огляделся по сторонам от удивления. Стоп! Мысли какие-то шальные, как ухмылка, и как будто не мои. «Все-таки правы они насчет “шариков за роликами”», – подумал я.

Это стылое ощущение в груди качнулось и начало подниматься, словно решило ухватить меня за горло. А затылок больше не щекотали, по нему провели чем-то металлическим и холодным.

«Ты наш мальчик!»

Такой силы толчка в спину прежде не было. Я дернулся и резко обернулся.

– Ты чего? – Люда стиснула мою ладонь, как будто я собирался дать деру. Какая у нее сильная рука, оказывается.

Испарина на лбу превратилась в капельку пота.

– Опять… – хрипло выдавил я.

– Что?!

– Кудря. – Под языком плыл какой-то кисловатый привкус.

– Ясно. – Снова сжала мою руку, сразу поняла, в чем дело. – Тебя опять позвали?

Я сглотнул, закивал. Эта капелька пота словно извлекла из моего организма какой-то яд, сразу сделалось легче. Я попытался оглядеть пространство перед кинотеатром, выхватить взглядом знакомую фигурку школьной королевы. «Школьной королевы-дервиша». Я хихикнул. Не сделалось мне легче. Но… всё пройдет. И тут же услышал:

– Я смотрела, пока ты ходил за билетами. Ее тут нет. И никого из знакомых.

– Люда. – Я взял ее за вторую руку, произнес негромко, но теперь спокойно: – Так сильно она меня не звала.

– Мириам. – Мне показалось, что тихий голос Люды словно треснул, стал больным. – Ее голод совсем близко. Но Кудри здесь нет. Если только не прячется где-то.

Она мне улыбнулась, но как-то жестко, как будто это была усмешка стрелка из наших любимых вестернов. Извлекла из своей сумочки кожаный кошелек, расшитый индейским бисером, и потрясла им.

– Я при делах! При оружии. – Улыбка стала мягче, холод в глазах сменился на теплые огоньки. – Знаешь что?! Плевать на нее, на Кудрю. Пошли фильм смотреть.

Я кивнул. Понимал, что имеется в виду. Невзирая на всё, что Кудря причинила Люде, всё то, что она сделала и еще сделает, моя удивительная подруга совсем не таила на нее зла. Жалела, скорее. Да и то не особо. Кудря была уже не ребенком, и поведение стервы – ее собственный выбор. А вот поведение дервиша… Здесь вступал в силу какой-то совсем другой закон. Она мне как-то прямо об этом и сказала: «Конечно, мы ее не бросим, Кудрю. Но прежде мы должны помочь себе. Тем самым сможем помочь всем остальным. Кому успеем. Только так».

Я запомнил это «кому успеем». Свою открытку с пером ворона я теперь всегда носил при себе. Особенно после влюбленных шептаний Кудри. Но прежде всего после ночного визита Антона. Кому успеем… Я знал, что у Люды есть такое же перо. Оберег, амулет, скорее волшебная палочка. Так что гарри поттерами мы стали задолго до того, как моя Лиза начала влюбленно поглощать книжки про очкастого мальчонку, который выжил. Свое перышко Люда хранила в этом самом кожаном кошелечке ручной работы с тотемной вышивкой. Удивительное дело, но кошелек был приобретен в настоящей индейской резервации – Мутер всегда перепадали какие-то экзотические безделушки, и она отдавала их дочери.

Так что Мириам да и, скорее всего, Кудри на площади перед кинотеатром не было. Или мы ошибались. Но было кое-что другое. Птицы. Несметное количество. И вот, наверное, продолжать игнорировать это странное присутствие или отмахиваться от него стало невозможным. Вороны сидели на всем и везде, где только могли. Ими оказались покрыты дорожки, торговые ряды, крыши ларьков и всех палаток, даже детские аттракционы, на которых птицы раскачивались, вовсе не думая взлетать. Выглядело это всё по-дурацки. Не говоря уже о столбах электропередачи и проводах, которые они облепили как какую-то уродливо-нутряную гирлянду. Некоторые вороны умудрялись вскарабкаться на спину своих товарок, и получился огромный живой ковер, который словно колыхался на ветру. И никому до этого не было дела. Кроме нескольких детей, совсем малышей, глазевших на необычайное зрелище с полным восторгом. Остальные как будто ничего не видели. Просто не видели птиц, превративших площадь в картину из фильма ужасов.

– Люда, – позвал я, глядя через ее плечо.

– Вижу, – кивнула она, не оборачиваясь. – Еще у нашего дерева видела.

Вот и пришло время перестать играть в молчанку.

– Но… Что же это?

Она неуверенно пожала плечами. У меня дернулась щека.

– Стражи, да?

– Не знаю, – снова пожала плечами. – Стражей обычно надо звать. Первый раз такое вижу. Но… похоже.

– Они здесь из-за нас, да?

Она вздохнула, выглядела немного растерянной.

– Я правда не знаю. Такого никогда не было. Я… их не чувствую.

– Не чувствуешь? – Дальше мой собственный голос меня удивил. Прозвучал вкрадчиво, капризно и упал до хрипа. – Чего им надо, Люд?!

Она покачала головой. Наверное, какое-то напугавшее меня сочувствие в ее глазах мне только померещилось.

– В любом случае они друзья. Думаю, скоро узнаем, чего им надо. Пошли! Третий звонок уже.

Она сделала шаг в сторону стеклянных дверей, но билеты, которые надо было предъявлять на входе, находились-то у меня, а я заупрямился.

– Ты сказала, голод Мириам близко. Значит, Григоров выздоровел?

Ее лицо помрачнело, но буквально на мгновение; быстрая тень коснулась его и тут же растаяла.

– Послезавтра, – сказала Люда. – Мы ее приготовим. Не думай об этом. Пошли в кино.

Я понимал, что она говорит о дурной крови. Да вот только птицы…

– Как «не думай»? – произнес я шепотом.

– Так. Пока не пришел срок.

– Но ведь это значит, что Григоров стал очень сильным.

– Не сильнее, чем обычно. Время еще есть. Сейчас не думай об этом. Отпусти события. Пусть текут как вода. Без всякой мути на поверхности. Это очень важно. Чем больше думаешь, тем слой мути становится толще. Понимаешь?

– Наверное. – Я кивнул. С этим-то все ясно, мы не раз о таком говорили. – Опять как в книжках про Восток? Герман Гессе? Сэлинджер?

– Этот-то здесь при чем? – Она рассмеялась. Да и мне уже стало нормально. – Идем. Фильм начался.

* * *

Кстати, разделению Германии на Западную, куда репатриировался отец Генрих, и Восточную оставалось существовать совсем недолго. Через несколько дней телевидение СССР объявит, что Берлинская стена пала. Людей на границе перестали убивать, тоталитарный монстр отступил. Нам тогда казалось, что навсегда. Обнимемся, друзья мои! И «Пинк Флойд» дадут концерт прямо на развалинах стены. Обнимемся еще раз! Свежий ветер перемен – сколько о нем было песенок в ту пору надежд, песенок молодых о любви и о том, как можно, смеясь, расставаться со своим прошлым.

Обнимемся и будем бдительны. Потому что пока мы празднуем победу над всем старым, окаменевшим и злым, братаемся на границе миров со вчерашними убийцами, готовые в счастливой эйфории всех простить, монстр в темноте своей берлоги зализывает раны. Прямо там, под развалинами. И уже присматривается к обломкам, которые могли бы стать материалами для новой стены.

Так что будем бдительны. Я забыл о Совершенных больше чем на тридцать лет. Моя индивидуальная история похожа на историю всех нас. Имел ли я право быть столь беспечным, купившись на, как говорит моя дочь Лиза, «ништяки» сытой жизни и окружив себя огромным количеством заменителей счастья, уже значения не имеет. А имеет вот что: во всем том мраке, что уже совсем скоро поглотит меня, что-то промелькнуло. Крохотное окошко надежды. Капелька света, не больше ушка иголки. Я смотрю на него и не знаю, верить ли. Может, его и нет – мираж, безжалостная насмешка; а возможно, оно больше не для меня. Но я смотрю на него, шарики всё больше заезжают за ролики, я уж не знаю, где и кто я: мальчик Колесо со своей первой любовью в темноте кинотеатра, подросток, которому пригрезилась вся его будущая жизнь, от кошмара которой он сбежал, однако оставив это окошко открытым для меня. Но я понимаю, что это лукавая игра мистера Грея. Он хотел бы, чтоб я так думал. В неопределенности он как рыба в воде. Ему очень не нравится это крохотное окошко. Он с удовольствием завесил бы его своим портретом, на котором он вечно юный, красивый и полон сил, на котором он Совершенный. Но не может – свет, даже крохотная капля, прожжет портрет, и тот осыплется прахом, и в стене появится брешь. Мистер Грей настороженно прислушивается, морщится и растерянно облизывается. А я пишу дальше – посмотрим, кто из нас успеет. Кинотеатр, волшебный фонарь, «Роман с камнем» всплывают в моей памяти. Осталось уже немного. «Я ведь не сделал ничего плохого. Ну, выбрал консуматорский рай, который только и мог быть адом. Так ведь не знал… Поступил как все! Никто не предупредил… Или предупредили?»

Начинаю себя жалеть. Но уж нет! Только не теперь. Бубню для того, кто прислушивается сейчас ко мне в темноте: «Нет. Всё. Проехали. Теперь тебе меня не догнать! Кстати, концерт “Пинк Флойд” тогда в Берлине так и назывался – “Стена”. Не знал? – смеюсь. Нет, это невероятно, но я действительно смеюсь. – Весело, да? Григоровы, Григораши, мистеры Греи или кто вы там – понимаете, почему это весело?!»

Мне не отвечают. Но слышат. В любом случае наше соревнование подходит к концу.

3

Вступительные титры мы прозевали. Но ничего страшного, не первый раз на этом фильме. Правда – оба смотрели «Роман с камнем» еще до нашего знакомства. Как бы меня там не крыло перед кинотеатром, но от намерения целоваться я вовсе не отказывался, и меня обрадовало, что будем в кинозале одни. Можно не тащиться на задний ряд, в «слепую зону», а занять лучшие места по центру.

Я вспомнил, как мы раньше ходили в кино, как клал сначала руку на спинку Людиного кресла, потом, словно невзначай, на ее плечо, а она вроде как не замечала, увлеченная происходящим на экране. Но, черт побери, я и сейчас такой же неуклюжий и стеснительный; сейчас, когда у нас за спиной даже «она дает ему лапать!», я не знаю, как сделать первый шаг. С другими девочками так не было: Колесо – веселый хулиган на районе, с легкой небрежной походкой! И с другими девочками мы не заходили так далеко. А на экране уже вовсю начались приключения, да еще в декорациях сногсшибательной экзотической красоты. Возможно, они и не являлись самыми лучшими актерами на свете – исполнители главных ролей Майкл Дуглас и Кэтлин Тёрнер, – но нам очень нравились. Тогда увидеть мир подросткам, да и большинству всех остальных советских людей можно было только так: в кино, ну еще в телевизионной передаче «Клуб путешественников». Потом я много где побываю и много чего увижу; картинки реальности и картинки моих мечтаний совместятся, не скажу, что меня будут ждать разочарования, нет, конечно, мы с Мэри и Лизой окажемся неутомимыми адептами путешествий, только неведомые страны из кино и книг так и останутся неведомыми.

Дверь кинозала на секунду открылась. Кто-то еще пришел на этот сеанс. Занимать хорошие места перед нами не стал, затопал по лестнице вверх, на последний ряд.

А герои на экране из города с небоскребами уже попали в джунгли, где только и могли быть спрятаны настоящие сокровища. Я с досадой вздохнул и усмехнулся: «Вот черт! Кому-то еще понадобилась “слепая зона”. Не могут оставить людей в покое».

Ну и ладно: вам обжиматься – и нам обжиматься. Я взял и обнял Люду. Без всяких спинок кресла и прочих предварительных манипуляций. Она посмотрела на меня с веселым удивлением и отрезала:

– Смотри кино! И не шали.

Но потом сама прильнула ко мне. Случайно совпало, что на экране герои тоже обнялись и Майкл Дуглас посмотрел в камеру. Мы хихикнули.

– Нет, он подглядывает! – важно заявил я и собрался поцеловать Люду. И почему-то вспомнил про ворон. Как они сидели вокруг нашего дерева и тоже вроде подглядывали. Ничего веселого в этом воспоминании больше не было. Даже какая-то непривычная тяжесть на сердце появилась. Мне удалось отогнать странную эмоцию, только приобняв Люду покрепче. Кто-то еще прошелся по залу, но двери из фойе не открывались. Быстро и почти бесшумно прошелестел по лесенке вверх, на последний ряд. «Ох уж шпионы-конспираторы. – Я хмыкнул про себя. – Случайная и таинственная встреча».

Что ж, получается, кто-то сидел тут в зале до нашего прихода, а мы, как лошки, его не заметили. А теперь вот присоединился к тому, кто его ждет там? Как в книжке Люды: если кто-то ждет кого-то вечером во ржи… «При чем тут это?» Я нахмурился. Самим сразу надо было занимать «слепую зону», а теперь нечего завидовать. Кстати, подобную тактику случайных встреч иногда стоит брать на заметку. А на экране герои уже обсуждали карту с сокровищами. Эту сцену и несколько следующих я помнил наизусть и решил, что сейчас самое время перейти к поцелуям. Почему-то эти простодушные уловки наших товарищей по уединению меня даже успокоили. Ненадолго. Я потянулся к Люде и подумал: «Зачем кассирше было врать, что мы идем на сеанс одни?»

Там, в фильме, к кладоискателям скоро присоединится сумасшедший полковник, чтобы забрать камень себе. И кое-кого сожрет крокодил. А птиц перед кинотеатром слишком много. И Майкл Дуглас нырнет за крокодилом и явится в Нью-Йорк прямо на Пятую Авеню на собственной яхте и в крокодиловых сапогах. Но она сказала не думать об этом и позволить событиям течь. Поэтому я не буду, постараюсь, позволю событиям течь.

А сзади, с последнего ряда послышался стон. Любовный – не спутать, – довольно громкий стон девушки. Ничего себе! Крутая парочка. И это меня опять вроде как подзадорило.

– Нормально ребята себе свиданку организовали, – шепнул я Люде и ухмыльнулся. – По одному пришли.

Она посмотрела на меня как-то странно. Словно не разделяла моего веселого настроя. Да и не было никакого такого настроя. «Мне показалось или в зале сделалось как-то зябко?» А там, за спиной, уже развлекались вовсю. Ребята-то оказались поактивней нас и гораздо менее стеснительными. Я выдохнул и решил, что и нам пора.

– Они заняты, не смотрят, – успокоил я Люду и попытался притянуть поближе к себе. Но она вся сжалась, стала как каменная. – Ты чего?

– Не знаю, – затрясла головой, еле заметная амплитуда – скорее, люди так дрожат от холода.

Майкл Дуглас снова посмотрел в камеру. Мы говорили чуть слышно. Люда дала мне руку, пальцы вроде теплые. Стон на последнем ряду повторился, теперь какой-то совсем откровенный, и следом чавкающие звуки. Господи, чем они там заняты? Нас не стесняются, конечно, я понимаю, что им на нас плевать, но блин… Сдержать свою дурацкую ухмылку мне не удалось. Колесо, мажорик с окраины, подросток в гиперсексуальном возрасте. Люда отстранилась и странно выпрямилась в кресле. Свет от экрана сделал ее щеки совсем бледными. Она посмотрела на меня. То ли испуганно, то ли вопросительно. Ну, черт, из-за моей ухмылки, что ли?

«Когда мы вошли, глаза сразу привыкли, и в зале точно никого не было», – вдруг подумал я. И снова вспомнил про ворон. Это стылое теперь задребезжало и опять поднялось по организму холодком, угнездившись под сердцем. Назойливым холодком.

«Зачем кассирше врать?»

«И эти птицы снаружи… Зачем?!»

Люда сказала, что увидела их еще у нашего дерева, но ведь бледная была раньше. И молчала до кинотеатра – сама не понимает, в чем дело. Я нахмурился и как-то странно вжал голову в плечи, словно пытаясь не оборачиваться и не таращиться на последний ряд. А на экране герои по-прежнему обсуждали карту с сокровищами, склонившись над ней и весело переглядываясь, будто прислушиваясь к чему-то внешнему. Теперь плотный влажный ком перевернулся в моем горле. Я склонился к Люде и прошептал, стараясь, чтобы голос звучал как можно более беззаботно:

– Возможно, путаю, но мне казалось, что эта сцена не была такой затянутой. С картой.

Она смотрела на меня молча. Щеки совсем бледные. Зачем-то взяла с соседнего кресла свою сумку, положила себе на колени. Голосок-то у меня не вышел беззаботным, скорее осипшим. Еще у того дерева стало понятно, что с птицами что-то не то. Как они появились внезапно, ведь мы не заметили, когда они слетелись: ждали нас там и знали, куда мы направляемся дальше? И как что-то совсем ненормальное было в том, как они сидели ровным, идеально ровным кругом, образуя…

– Слишком уж правильную геометрическую фигуру, – подсказал мне с экрана Майкл Дуглас. И ухмыльнулся. Нет, конечно, это было всего лишь совпадением, сам актер в этот момент указывал на карту, обсуждая путь к сокровищам, и даже постучал по ней пальцем, а потом просто повернулся и взглянул в камеру. Насмешливо.

– Что-то не так, – произнесла Люда.

Я уставился в экран. Силясь вспомнить, говорили ли такое прежде. Чья-то холодная рука легко коснулась основания моей спины, пробежала наверх, перебирая корявыми пальцами. Губы Майкла Дугласа растянулись в его знакомой, издевательски-победной усмешечке. Только он смотрел не в камеру, он смотрел на меня. То, что застряло в моем горле, пришлось сглотнуть.

– Перо, – сказала Люда. – Быстро доставай свою открытку.

До меня ее голос словно дошел откуда-то издалека. Я, как тормоз, отвернулся от экрана и вытаращился на Люду. Вот оно в чем дело: ее поза в кресле обозначала не испуг, вовсе не вопрос, а готовность немедленно вскочить на ноги. Она уже извлекла из сумочки свой индейский кошелек и открывала его.

– Давай! Идем.

Майкл Дуглас на экране захохотал, а потом выдал нечто совершенно безумное, чего раньше в этом фильме точно не было:

– Нашептал нам мистер Грей про вампиров и детей.

«Что со мной? – панически кольнуло в виски. – Мне плохо?!»

Испарина вернулась на лоб. Теперь и Кэтлин Тёрнер оторвалась от изучения карты и с интересом взглянула на меня. А потом поверх моей головы, устремив взор туда, где бесцеремонно любовничала эта лихая парочка, даже наигранно ужаснулась, закатив глаза. И какая-то необъяснимая сила стала поворачивать мою голову вслед за ее взглядом в дальнюю часть кинотеатра, во тьму последнего ряда; эта тоскливая тяжесть на сердце ухнула вниз, сделалась непереносимой, словно увлекая меня в конечный безысходный мрак. И я услышал, наверное, с экрана: «В мире нет никакой тьмы, кроме вашей». Прозвучало то ли с сочувствием, то ли издевательски.

И мой разум треснул пополам. Одна половина взмолилась, чтобы я не смотрел туда, на последний ряд, потому что обратного пути уже не будет; другая бодро уверяла, что ничего страшного, ведь подобное рано или поздно ожидает всех. Всё же я посмотрел. И не понял, что увидел, – возможно, кинопроектор ослепил меня. Лишь кое-что резким диссонансом запечатлелось в моей памяти: я словно подглядываю за чужой интимной встречей. Ноги девушки оказались раскинуты в разные стороны, и тело будто возбужденно вздрагивало; из-за меняющегося освещения экрана казалось, что даже пульсировало. Любовники заняли удобное кресло у прохода, и я успел заметить, что голова у девушки закинута вверх и в сторону, а глаза закатились, запечатлев на лице гримасу неведомого мне мучительного наслаждения. Но только на ней лежал какой-то коротышка, юркий и настойчивый карлик. Почему-то это и вызвало мое замешательство. Я бы хотел увидеть и разглядеть больше, но в следующее мгновение над тем местом, где предавалась любовным утехам эта безрассудная парочка, будто повисло темное размытое пятно.

Люда была уже на ногах, толкнула меня в плечо.

– Не спи! Открытку! Вставай!

Я поднял на нее взгляд. Нет, не так! Я успел увидеть нечто еще, но так и не понял, что именно.

А потом лучи кинопроектора прошли сквозь ворсинки – скорее всего, именно из-за этого перо вороны в Людиной руке сейчас светилось. И я включился. Мы не раз с ней обсуждали, как нам поступать в подобной ситуации. Набор и последовательность действий выучили до автоматизма, словно летчики, пожарные или спасатели. И всё равно где-то в глубине души это представлялось игрой, чудесной страшной игрой. Ведь волшебные палочки остались в сказках. Потом меня навестил Антон и случились Кудрины любовные шептания, и вот эта ситуация пришла. Я задышал ровнее. Думаю, прошло-то всего несколько секунд. Не особо удивился, обнаружив, что и мое приклеенное к открытке перышко светится. Улыбнулся: действительно, две волшебные палочки. Все-таки пора брать себя в руки. Свой кошелек с вышивкой Люда использовала в качестве чехла, перышко из него выглядывало не более чем на две трети. Что-то мне подсказало, что и мое можно оставить приклеенным к оборотной стороне карточки с японкой. «Что во что веришь, – сказала как-то Люда, – то и добавит сил». Она дала мне руку, пошла вперед, но я был уже в порядке. Мы начали пробираться через пустые кресла к проходу, разделяющему ряды. На экране творилось что-то непотребное. Я старался не смотреть туда. Заметил, как словно по поверхности фильма скользят наши тени.

«Что во что веришь». Она иногда говорила странные вещи. Только кто не был странным на этом материке детства, который потом погрузился под воду или превратился в огромный космический корабль и улетел, чтобы вернуться, когда станет совсем невмоготу? Мы в тот момент верили друг в друга как в конечную истину, верили в правдивость истории, что себе рассказали, и в помощь Стражей, как в песенке «В маленькую помощь наших друзей», и казалось, что перья вороны светятся всё ярче. Конечно, подобное могло быть только самовнушением, и его оказалось достаточно: я почувствовал, что мой разум больше не расколот, а рука с открыткой словно начала наливаться силой.

Мы должны были спуститься по широким ступеням и покинуть этот кинотеатр. Потому что в нем творилось что-то очень плохое. Выбраться на свет, спасти себя и больше сюда не возвращаться. Герои на экране, казалось, были не против. Краем глаза я видел, чем они там занимаются: копируя парочку, развалившуюся в кресле на последнем ряду, они всё больше входили в раж, и не обошлось без порванной одежды, обнаженной женской груди, губ, прокусанных поцелуями в кровь. И противного сладострастного рычания, отчего голова пыталась снова кружиться и приходилось крепче сжимать открытку. Вместо бегства мы стали подниматься по проходу к последнему ряду. Я всё еще не понимал почему. Стало холодно. Поднявшись еще на несколько ступенек, мы словно перешагнули круг ледяного мрака.

Они не обратили на нас внимания, занятые своими делами. Мы вообще не должны были их видеть. На короткое мгновение меня посетило ощущение раздвоенности, как будто мы вышли из кинотеатра и нас здесь нет. Потом это черное размазанное пятно убралось из моей головы, и мне перестало быть неловко и перестало быть страшно. Демисезонная куртка девушки (из-за маломерного избранника я про себя уже окрестил ее «извращенкой») оказалась расстегнутой, и она впустила под нее того, кто сейчас был с ней. На экране сделалось светлее, и некое озадачившее меня несоответствие разрешилось. Девушка была красоткой – что правда, то правда. Я вгляделся в ее лицо, приоткрытый рот, с которого слетали ритмичные, хоть сейчас и еле слышные стоны, и понял, что на ней пристроился вовсе не коротышка, с самого начала повергший меня в какое-то постыдное недоумение, а ребенок – если бы они стояли в полный рост, он едва бы доставал ей до плеча. И понял всё остальное. Остановился как вкопанный. Будто меня ударило электрическим током. Все сегодняшние несоответствия разрешились самым жутким образом. Я изумленно прохрипел:

– Антон?

Он дернулся и весь подобрался, втянул шею в плечи, будто прислушиваясь. Его уши прижимались к голове, как у кота, которого поймали на воровстве сметаны, бросить которую он, однако, уже не в состоянии. Люда вытянула перед собой руку с пером. Антон обернулся и зашипел. В его налитых кровью глазах пылала непроницаемая тьма. Люда сделала шаг вперед.

– Прочь! – приказала она. – Вон!

И опять мне понадобились силы, чтобы включиться. Как сквозь какое-то ватное расплывающееся пространство я шагнул вперед и встал рядом с Людой, вытянув перед собой открытку. Вот как вышло в этом кинотеатре – девушка оказалась вовсе не извращенной, да и Антона избрала совсем не она.

– Понял, наконец? Никакой тьмы, кроме вашей, – продолжили увещевать с экрана, гнули свое. – Монстры – это вы.

Кудря лежала, криво подогнув ногу. Ее модную куртку из «Березки» я мог бы узнать и сразу, да вот думал о другом, так что, может, они и правы, эти решившие поболтать киногерои. Кудря безвольно повернула голову и одарила нас пустым взглядом. Глубоко, словно под спудом чего-то болезненного, выдохнула, потом начала слепо искать Антона, обняла его и вытянулась, подставляя шею. И нетерпеливо застонала.

«Ей этого хочется?» Стылый ужас попытался разлиться по моим венам. Но следом пришла совсем другая эмоция, и у меня защемило сердце. Я крепче сжал открытку. Антон снова зашипел.

– Прочь! – повторила Люда, в голосе звучала беспощадная сталь, как в тот день, когда она предложила Кудре разобраться один на один. Даже еще страшнее – так по телевизору экстрасенсы лечили алкоголиков. – Оставь дервиша!

Антон оскалился. Кинулся вперед, имитировав атаку, его шипение переросло в визгливое рычание, как у недовольного, яростного, но маленького щенка. Только он был опасен. Для Людиной непреклонности имелись все основания. Я ткнул вперед открыткой, и неожиданно с моей руки словно чем-то ударили в Антона. Тот отпрянул, непонимающе озираясь. Кудря застонала громче. Антон удивленно посмотрел на нее, причмокнул и наморщился, затем ворчливо зарычал, будто жалуясь. Перевел взгляд на нас, весь как-то съежился и на миг стал несчастным.

– Всё еще сомневаешься, что тьма есть только в вас? – язвительно усмехнулся Майкл Дуглас. – Ее вы и носите с собой.

Я попросил его заткнуться и покинуть мою голову. Ответом стала та же язвительная усмешка. Люда чуть подалась вперед; по-моему, она не слышала реплик с экрана.

– Вон! Уходи прочь! – потребовала она, провела пером перед собой, а потом махнула им вбок. – Здесь нет дервиша.

Антон облизнулся, выдав серию чмокающих звуков, почему-то с обидой зашипел на мою открытку, как будто она являлась единственной проблемой сегодняшнего кинопоказа, и вообще, именно из-за бесстыжей японки «Роман с камнем» не заделался главным блокбастером всех времен и народов, и с невероятной проворностью отпрыгнул в сторону. По-моему, я снова сглотнул: Антон, нарушая все законы гравитации, быстро побежал на четвереньках по стене и перебрался на потолок. С пугающей грацией даже не обезьяны, а какого-то паука, перебирая всеми четырьмя конечностями, двинулся по потолку, скрываясь в самом дальнем от нас темном углу. И исчез, как будто у него был там оборудован тайный лаз на другую сторону экрана.

Я тряхнул головой, в горле опять ком, а щеку прямо свело. С изумлением посмотрел на Люду, развел руками. Потом махнул открыткой туда, где исчез Антон.

– Черт, у него клыки, – с досадой поделился я. И нервно хихикнул.

– Да, совсем маленькие, – согласилась Люда. Выдохнула, вроде как обычно переводят дух, и засмеялась. Тоже нервно.

Чего уж там – веселого мало, и нам пришлось перестать смеяться одновременно, потому что Кудря, о которой мы если и забыли, то всего лишь на мгновение, снова застонала и слабо произнесла:

– Где я?

4

Не с первой попытки ей удалось подтянуть ноги, она завалилась на бок, усаживаясь в кресле, и непонимающе вытаращилась на нас.

– Вы что здесь… Что случилось?

Мы озадаченно переглянулись. Кудря посмотрела по сторонам – похоже, она совсем ничего не помнила.

– Что происходит?

– Жди тут, – шепотом предупредила Люда и шагнула к ней.

Та отпрянула, заскользив ногами по полу и вжимаясь в спинку кресла.

– Ты… Чего вам надо?

– Теперь уже всё нормально, – спокойно сказала Люда.

– Что «нормально»? Почему я здесь?!

– Это кинотеатр. Ты…

– Какой еще кинотеатр?! – нервно перебила Кудря.

– «Высота». Совсем ничего не помнишь? – осторожно спросила Люда. – Как ты здесь оказалась?

– Я никуда… – начала она и запнулась. Снова посмотрела по сторонам, нахмурилась, умственные усилия явно причиняли ей мучения. – Вы зачем меня сюда затащили?

– Мы просто были в кино. Ты сама пришла. Мы сначала не видели. – Моя подруга говорила короткими фразами, размеренно акцентируя паузы. – А потом на тебя напали.

Кудря клацнула челюстями. Хрипло и пугливо произнесла:

– Ты что несешь?

– Это случилось здесь. Прямо на этом самом месте.

– Что ты несешь?!

– Ты можешь вспомнить. Должна. Это очень важно.

– Зачем ты городишь эту ерунду? – На лице Кудри появилось капризное выражение.

– Вспоминай. Не прячься, – мягко попросила Люда. – Я знаю, как это остановить. Но ты должна помочь мне. – Она сделала вперед еще один маленький шаг и осторожно протянула ей открытую ладонь.

– Отвали! – завизжала Кудря, отшатываясь от протянутой руки, как от змеи. – Вы что-то подмешали мне! – Попыталась было вскочить, гневно зыркнув на меня, но силы оставили ее, ноги подкосились, она осела обратно и вдруг пожаловалась: – У меня голова кружится.

– Знаю. – Люда кивнула. И все-таки дотронулась до нее, добавив с сочувствием: – Сейчас всё пройдет.

Кудря тяжело задышала, бросила взгляд на экран и тут же отвернулась. И от Люды тоже.

– Мы прогнали его, – негромко сообщила моя подруга. – Но он вернется.

Кудря, не глядя на нее, принялась застегивать куртку, эта капризно-мучительная складка в уголках губ вернулась. Управиться с верхней пуговицей девушке не удалось, и она бросила это дело, оставила как есть. Попыталась глубоко вдохнуть, но дыхание у нее перехватило, к дрожанию рук присоединилась нижняя губа, и наша школьная королева жалобно посмотрела на Люду.

– Это можно остановить, – очень деликатно повторила та. – Есть способ. Но ты должна помочь.

– Как? – словно из забытья отозвалась Кудря.

– Просто вспомни, что здесь произошло. Сначала это.

– Не могу.

– Как ты сюда пришла?

– Я… Собиралась… Кто-то позвал. – На последней фразе голос Кудри зазвучал глухо и монотонно. – Не помню. Всё плывет… Совсем ничего. – Она замолчала и вдруг заискивающе спросила: – Поможешь?!

– Ты должна сама.

– Я… Я… – Она запнулась, и ее взгляд потемнел. – Какие-то странные слова. Плохие.

– Слова?

– Да. Слово. Я не знаю…

– Дервиш?

Кудря недоверчиво и испуганно кивнула моей подруге. А та быстро оглянулась, зачем-то оценивая расстояние между нами, и наклонилась к несчастной Кудре еще ниже, будто решила говорить ей прямо в ухо, да еще заслоняя ее от меня, и что-то сказала. Не всё, конечно, но кое-что я вот расслышал, вызвавшее во мне живой интерес.

– Скажи мне, ты девственница?

Кудря отвернулась, странно пожевала губы, потом в ее горле родилось какое-то клокочущее бульканье. Она хватила ртом воздух, словно собралась набрать полные легкие, но с губ сорвался лишь болезненный надломленный звук. Люда продолжала еще что-то говорить, но разобрать уже было невозможно. А Кудря всхлипнула, да так и обмякла, позволила моей подруге слегка приобнять себя, не стала сбрасывать руку с плеча. И даже что-то прошептала. Только этот короткий миг доверия, едва начавшись, так и не реализовался. Кудря увидела то, что находилось у Люды в другой руке. Что просто забыли или не успели убрать, спрятать. И ее взгляд застыл. Перо вороны так и выглядывало из кошелька с индейской вышивкой больше чем на треть. Эмоции, запечатленные на лице нашей школьной королевы, проделали огромный путь от доверительности и боязни быть обманутой до досады, горького разочарования и убежденности, что ничего, кроме гнусного коварства, эта жизнь подбросить не может; и проделали его очень быстро. Кудря горестно усмехнулась.

– Так я и знала, – протянула она неожиданно низким, хриплым, но всё еще полным горечи голосом.

Люда перехватила ее взгляд и сразу сообразила, в чем дело: как нелепо и даже дико это может смотреться и как это несправедливо в такой неподходящий момент.

– Вероломненько, – с ядовитой проницательностью похвалила Кудря. И хоть я никогда прежде не слышал, чтобы так использовали подобное слово, она сказала именно это: – Колдуете?

Люда отрицательно затрясла головой; убирая перо вороны обратно в кошель, она попыталась объясниться:

– Нет. Ты не так поняла…

Но было поздно.

– Пошла вон, дрянь, – с клокочущей ненавистью выдавила Кудря.

Я видел, как это произошло, – Люду как будто ударили по щеке. Но она тут же забыла про свое самолюбие и всё равно ухватилась за ускользающую возможность всё объяснить, успеть, и тогда многое могло бы быть по-другому. Даже очень бережно наметила успокаивающий жест, едва коснувшись своей собеседницы.

– Ну нет же! Послушай…

– Оставь меня в покое, ведьма! – завопила Кудря и грубо толкнула Люду.

Все-таки я успел прореагировать; почему моя подруга оказалась настолько не защищена в этот момент, для меня осталось загадкой. Я сделал шаг вперед, и как раз вовремя – успел подхватить ее, потому что Люда чуть не перекувырнулась через спинку кресла нижестоящего ряда. Не хватало нам еще сломанной шеи.

Кудря вскочила на ноги.

– Уроды! Значит, колдуете тут, – с внезапной силой набросилась она. И покачнулась. – Что подмешали мне? Говорите!

Я странно и устало усмехнулся, будто и моим поведением кто-то управлял. Вышло как в дурацком анекдоте: «Это не то, что ты подумала!» Так же нелепо и печально, и ничего поделать уже нельзя. Всё происходило словно в дурном сне, когда не получаются очевидно простые вещи, хотя никто нами с Людой не управлял, лишь обстоятельства, а мы за ними не поспевали. Не справлялись. Бред какой-то. Позже я пойму, как много всего в нашей жизни случается в подобном бреду, но в ту пору о взаимном нежелании услышать друг друга мне было еще неизвестно, и я просто решил включиться в общую беседу. Возможно, испортив все окончательно.

– Можешь называть это «колдуете». – И еще мне было очень обидно за Люду, которую я так и поддерживал сзади за плечи, просто обязан был вступиться за свою подругу. – Хочешь – пожалуйста! Но вообще-то мы тебе жизнь спасли.

– Ой, подкаблучник Колесо рот открыл! – еще больше вскинулась Кудря. – Позволили наконец? Каким-же ты стал задротом со своей дебильной открыточкой!

Нас словно поймали. Она видела мою открытку и всё больше втягивала нас в каркас собственного бреда, пора было всплывать, но я не знал как. Только и пробубнил:

– При чем тут?!

– Может, еще потявкаешь? Гав-гав… Можно! Открой ротик – получишь конфетку.

На слабых ногах, бранясь и раскачиваясь, Кудря двинулась мимо нас вниз по ступеням.

– Я это так не оставлю. Поняли?! Козлы… Экспертизу проведу. Разберемся, сколько вы людей уже траванули. Вуду херовы! Про ваше дерьмо давно поняла. Когда дневник Антона мне подкинули. Так что ждите, готовьтесь.

Всё же я попытался ее остановить:

– Ну послушай же ты наконец…

Она хлопнула по моей руке.

– Обжимайся со своей задроткой и не смей приближаться ко мне. Всё, Колесо, поезд ушел. Парочка недоносков.

– Ты совсем сдурела, – вздохнул я.

Кудря пошла было вниз, но резко обернулась, качнулась при этом так, что чуть не упала. В топку ее претензий будто добавили новой ярости, только предназначались они теперь мне.

– Чем она лучше меня, а-а-а, Колесо?! Тем, что дает лапать? За сиськи-письки подержаться? Или, может, уже и еще чего?! – Она захохотала как безумная и направилась к выходу на уже гораздо более окрепших ногах.

Так тошно мне давно не было. Я смотрел ей вслед и понимал, что все наши аргументы, все возможности диалога на сегодня исчерпаны. В рот словно набили ваты, которая при попытке говорить твердела, не давая произнести ни звука. Люда немного отстранилась, высвободилась из моих объятий, мне показалось, что она собралась догнать Кудрю, но лишь встала на верхней ступеньке и смотрела, как та уходит.

– Тебя позовут. Возможно, скоро. Может быть, даже сегодня, – вдруг сказала Люда. – Поманят блаженством, обещая райские кущи. Но это вранье. – Она говорила настолько спокойно, что я в очередной раз поразился самообладанию своей подруги. – Когда снова услышишь «дервиш», постарайся, чтобы рядом были люди. Побольше людей. Хоть руками за кого схватись! Даже рапунцели подойдут. Ты поняла?!

– Дура! – огрызнулась Кудря, продолжая спускаться. – Не пытайся втереться в довери…

Ее как будто ударили в спину. Наша школьная королева удивленно обернулась и посмотрела на нас. Склонила голову набок, захлопала глазами и безвольно опустила руки. И опять меня посетило это странное некомфортное ощущение раздвоенности: словно Кудря сейчас – совсем другой человек, действительно нуждающийся в нашей помощи, словно вместе с силами из нее высасывали и яд. И больше она не безжалостная хейтерша, а перепуганный растерянный ребенок, попавший в очень сложные обстоятельства. Ребенок, который пытается выжить в этой всё более сгущающейся ситуации нелюбви, что ждала впереди всех нас, детей, почти оставшихся без взрослых на беспощадном сломе эпох.

– Сука, – пожаловалась она едва слышно, но не нам и не на нас, будто этим бранным словом она просто прокомментировала свое физиологическое состояние и отношение к этому равнодушному миру вокруг.

Люда протянула к ней руку и даже сделала незаметный шаг вперед, но Кудря уже обескураженно дернула головой, отвернулась и побрела вниз, к дверям, так и вышла из кинотеатра, больше на нас не глядя.

Какое-то время мы стояли в оцепенении.

– Вероломненько? – наконец спросил я у Люды, стараясь улыбнуться. – Словечко-то какое…

Она кивнула. Только тут я заметил, что в глазах моей подруги стоят слезы.

– Эй, ты чего? – Я ее обнял, и всё самообладание закончилось. Она уткнулась в меня, так мы и стояли в темноте кинотеатра, а герои на экране были заняты своим делом – доигрывали сценарий фильма до конца. И даже предположение, что они могли общаться со зрителями, выглядело сейчас диким абсурдом, плодом больного воображения.

– Я сделала всё, что могла, – всхлипнула Люда.

– Да, ты сделала всё, что могла, – подтвердил я.

– Этого недостаточно! – Она ударила меня кулачками в грудь, уткнулась еще глубже и снова всхлипнула.

– Но если она сама не хочет… – начал я просто, чтобы ее поддержать, и осекся на полуслове. – Наверное.

– Не смейся над ней. Она не виновата.

– Да понятно всё! Только хотел сказать, что если человек сам не хочет…

– Зачем они нам это показали, если мы всё равно не можем помочь? – перебила она, отстраняясь. Голос опасно дрогнул, пропитанный горечью и слезами. Вот-вот расплачется.

– Я… не… Ты про Стражей?

– Охоту на дервиша могут видеть только те, кто должен перемениться, понимаешь? Я всегда считала – стать как бабушка, уметь помогать. А мы… Недостаточно этого.

Прямо захлебнулась последним словом. Черт, не хватало еще, чтобы разревелась. Я лихорадочно искал слова утешения, она сейчас была несправедлива, слишком строга к себе; наконец сообразил.

– Мы ведь прогнали Антона. Кудря-то совсем плыла…

– Тебя я им не отдам. Понял?!

– Конечно, но…

– Хорошо. Пошли отсюда.

Мы нашли спуск по лестнице. Направляясь к выходу, она вложила мне в руку свою ладошку, невесомую, как пушинка. И снова ее бледные щеки показались мне почти прозрачными. На экране шли последние кадры: Майкл Дуглас заявился на яхте в центр Нью-Йорка в крокодиловых сапогах. И конечно же, он не наблюдал за мной украдкой с экрана, даже боковым зрением не наблюдал. Картинка дернулась, и вместо финальной сцены и титров кастинга сразу поплыла надпись: «Конец фильма». Ну и хорошо: пора было с этим заканчивать. Мы даже не успели по-настоящему испугаться. Уже перед самыми дверями я остановился на ступеньку ниже – Люда чуть не налетела на меня, – поцеловал ее без спроса. Она не отстранилась, но и не ответила.

– Всё мы можем, – серьезно заявил я. – Помочь. Послезавтра мы ее приготовим. Дурную кровь. Один день остался. Таймер тикает.

Наверное, неосознанно копировал интонации ее речи; напомнив недавние слова, добавил:

– Пусть события текут. Как вода. – Спародировал усмешечку супермена и с утрированной важностью повторил: – Таймер тикает.

Надеялся, что тон вышел забавным, хотел ее немного развлечь. Она кивнула в ответ и ничего не сказала. Но ладошка стала теплой, а на щеках наконец появился румянец.

* * *

Люда улыбнулась только на улице. Мы будто вышли на свет из сумрачной зоны, и холод, как и ощущение, что о чем-то не договорили, застрял в дверях кинотеатра, не посмел последовать за нами. Сразу ослепило солнце, в Москве вовсю полыхали краски золотой осени. Мы заметили наших одноклассников и принялись бурно обсуждать кино. Как ни в чем не бывало. Даже громко смеялись, и нам действительно сделалось легче.

– Ты ведь не проспишь? – вдруг спросила Люда.

– Перекресток?! – Я ее сразу понял. – Чтоб ты не сомневалась! Я уже наврал, что у нас нулевой урок. – Ухмыльнулся для порядка. – Не просплю, у меня не заболит живот, и я не застряну в лифте.

– Да уж, пожалуйста, – серьезно кивнула она, хотя мы давно уже всё обсудили. – Иди по лестнице. И запомни: сведет живот – невелика беда, дело житейское.

– Да я шутил! – Поднял руки, защищаясь, и начал краснеть.

А она весело заметила:

– Знаешь, сколько великих дел не было сделано из-за таких пустяков?!

Не сговариваясь, мы свернули в Кузьминский парк и обнаружили себя уже укрытыми в нише. И, уж коли так, принялись целоваться. Как-то по-особенному бурно, словно пытались нацеловаться впрок. К счастью или к несчастью, больше мне не доведется в моем детстве увидеть охоту на дервиша. Как и пригласить еще раз в кино мою первую любовь Люду Штейнберг.

А дома меня ждал сюрприз. Мне подарили щенка – раньше всех ожидаемых сроков. Я не понимал, что должен чувствовать, смотрел на малыша-ретривера, которого мои домашние очень полюбят. Он был чудесным и тут же лизнул меня в нос. Мама засмеялась. У меня защемило сердце.

– Получается, Григоров уже выздоровел? – пробубнил я растерянно.

К счастью, меня никто не услышал.

Уличил момент и тут же позвонил Люде, чтобы поделиться неожиданной новостью. Потом повесил трубку и какое-то время сидел в своей комнате вместо того, чтобы бежать к предкам изображать радость. Как минимум это означало, что Григоров уже выздоровел. Тоже раньше ожидаемого срока. И все, кого он успел очаровать, успокоятся и будут счастливы этой новостью. Похоже, наш в шутку упомянутый таймер действительно существовал. И только что кто-то опытной рукой весьма коварно сбил на нем все настройки.

5

наши дни

Это удивительно, но я заснул. Убаюканный ровным дыханием Мэри или психическим напряжением последних дней и часов, я уснул в самый неподходящий момент. Меня разбудили звуки на первом этаже – в гостиной вели непринужденную беседу, перемежаемую шутками и вежливым смехом.

Мистер Грей уже прибыл и ждет, развлекая внизу моих домашних. Я открыл глаза, понимая, что неприятное ощущение, очень быстро мигрирующее в сторону липкого киселя страха, имеет под собой все основания.

У изголовья моей кровати кто-то стоял. Молчаливый и мрачный, закутанная в сумрак фигура. Он смотрел мимо меня, глубоко погруженный в собственные раздумья. Я почти сразу догадался, кем он мог быть. Стоп, что-то не то! Нежданный и давно забытый гость не являлся частью мистера Грея. Его история для меня была значительно старше. Робкая, заискивающая, наверное, даже жалкая улыбка тронула мои губы. Следом пришла спасительная мысль: возможно, я еще не проснулся окончательно, впал в это странное многомерное пространство между явью и сновидением, следует совершить над собой усилие, и мираж развеется.

Только ничего не произошло. Он стоял здесь, где никогда не был прежде, в нашей с Мэри спальне. Это был король, очень древний король. В черных латах и густо-бордовом плаще, с венчающим шлем металлическим кованым лицом, которое всегда внушало мне ужас. Именно из-за короля, закованного в рыцарские латы и бродящего по комнатам моего детства, я боялся оставаться дома один. Наверное, подсмотрел его, отца-призрака, в фильме про Гамлета со страшной музыкой, но на самом деле он существовал намного раньше всех рассказанных людьми историй.

Сейчас, как человек современно образованный, я бы сказал, что он являлся из древнего коллективного бессознательного, где и сгинул, когда пришел срок, и коридор первобытного ужаса затворился. Потому что мы все вырастаем и потому что он навещал меня в глубоком детстве, еще до встречи с Людой Штейнберг. Как раз таки самым пугающим и была эта металлическая маска, с ее чужим, посторонним, каким-то внечеловеческим выражением, словно ее носитель был кто-то по-настоящему другой, нечто вне гуманизированных измерений, бог насекомых, родившихся посреди первобытной ночи, и лишь по какому-то неведомому вероломству притворяющийся королем людей. Я знал, что маска умела скалиться, но подлинный ужас таился под тем, что она скрывала. К счастью, мне так и не привелось увидеть, что именно, хотя король-призрак с каждым визитом поднимал маску-забрало всё выше, желая показать мне лицо, воплощение жуткого неведомого существования, о котором все мы сумели забыть. Но я вырывался из густого кошмара – цепкие лапы размыкались в самый последний момент – и всегда просыпался раньше, чем маска окажется снятой.

А потом я встретил Люду. И постепенно бог насекомых перестал меня навещать. И я прозвал его Кошмариком, чтобы он, потеряв надо мной власть, не смог больше меня пугать. А затем король-призрак отправился на самое дно бездны памяти вместе со многим другим, растворился и, как я полагал, сгинул там навсегда под неимоверно тяжелыми плитами умерших воспоминаний. Я забыл о нем, но оказалось – лишь до этого самого момента. И сейчас маска-забрало была наконец поднятой.

А еще в комнате, совершенно не обращая внимания на главный детский кошмар собственного сына, возилась моя мама. Скорее всего, она о нем даже не догадывалась, что-то беспечно напевая себе под нос у дальней стенки, протирала пыль с книжных полок. Она всегда любила похозяйничать, и сейчас в нашей с Мэри спальне опять умудрилась переставить всё на свой лад. И даже старый пожелтевший листок с диагнозом моего давно уже преодоленного недуга выставила лицом вперед, во всей красе, как почетную грамоту, еще бы в рамочку поместила.

– Мам, что, а-а-а? – зову я.

Она отвечает не мне, а словно тому третьему в комнате, кого вроде бы не видит:

– А всё потому, что он не хотел правильно кушать.

– Ма-ам! – журю с улыбкой, так сейчас Лиза закатывает глаза, когда мы хвалим ее при посторонних.

– Уж как я с ним намучилась, – не оборачиваясь, делится она. – Но молодец, мой мальчик, справился. Сам справился.

Это правда: в возрасте четырнадцати лет мне определили малокровие, предки тогда не на шутку перепугались, но оказалось, ничего страшного, обычное дело для детей и подростков, и к пятнадцати-шестнадцати годам в большинстве случаев всё проходит. Мама насильно пичкала меня гранатами и жареной печенью, которые я терпеть не мог, и, смешно сказать, черной икрой; к икре я не питаю особого восторга до сих пор.

– Да-да, это и помогло, – доверительно замечает мама молчаливой фигуре у моей постели.

Какой-то у нас странный семейный разговор получился, и от этого мне становится еще тоскливей. Удивительное дело: этот листок с диагнозом, впрочем, как и Кошмарик, напрочь вылетел из моей головы, вот уж о чем я точно не вспоминал всё это время, но сейчас сразу его узнал. Кстати, я действительно получил кучу грамот, достойных рамочки, за спортивные достижения, но почему-то никого это особо не впечатляло, а вот мои молочные зубы и детский локон хранили как реликвию.

– Ма-ам, почему ты не оборачиваешься? – прошу я. – Почему говоришь с ним? Мам, это ты?!

Она застывает, чуть склонив голову, как будто мой вопрос застиг ее врасплох. Дело в том, что в нашей с Мэри спальне нет никаких книжных полок и рамочки с грамотами выставлять просто негде. Еще дело в том, что я похоронил маму полтора года назад. Она умирала долго, ее болезнь совпала с пандемией ковида, и, когда всё закончилось, внутри меня что-то серьезно сломалось, высохло, я даже не оплакал ее по-настоящему. Ни одной слезинки. А сейчас в этом беспощадно-милосердном полусне понимаю, как слезы смогли бы помочь, спасти, оросить жажду той пустыни, в которую превратилась часть моего сердца.

– Ишь чего выдумал! – говорит мама. – Болтает, что я кто-то другой!

Жаль, что это сон. Потому что спасительная влага, которая вот-вот затопит всё нежностью, всё ближе. И еще мне невыносимо стыдно из-за моей мимолетно допущенной подозрительности.

– Ма-ам, мне тебя так не хватает, – жалуюсь я.

– Так вот же я, глупый. – Она вдруг оказывается рядом, совсем близко, склоняется надо мной, как будто я снова ее малыш, справившийся самостоятельно с малокровием, ребенок, которого она пришла поцеловать на ночь, и лет ей опять столько же, как и тогда, только она говорит нежно, но с непреклонной настойчивостью: – Пора просыпаться! Там, внизу… Пора, милый, ты ведь знаешь, кто там.

Я понимаю ее. Там – пришли. И теперь это моя ответственность. Как бы мне ни хотелось, чтобы она побыла со мной, теперь это моя ответственность. Все-таки я протягиваю к ней руку и слышу, как стучит мое сердце. И слышу еще кое-что: впервые голос Кошмарика, бога насекомых, и говорит он что-то невероятное, чему мои уши отказываются верить:

– Не бойся, я буду рядом.

6

Я открыл глаза. Вся спальня залита светом. Потрогал половину Мэри – холодная, значит, давно уже встала. И услышал голоса внизу: выходит, сон – да не совсем сон. Не стоит тянуть с этим. Поднялся, умылся, привел себя в порядок. Собственное отражение в зеркале обнадеживало, взгляд больше не прятался за нервным блеском.

– Ну привет, мистер Грей, – прошептал спокойно, усмехнулся и добавил: – «Талискер»… Водочка для сосудов.

Вышел на лестницу, накинув поверх спортивного костюма халат. Голоса зазвучали громче, Лиза щебетала про березкового песика, взрослые умилительно посмеивались. Невыносимая печаль положила мне руку на сердце. Я отогнал ее – спрятаться не удастся, как и тянуть с этим. Все-таки короткой молитвой прозвучало в голове: «Ну пусть хотя бы маленький шанс, что я ошибаюсь, пусть всё будет не так!» Ее я отогнал тоже, время молитв сейчас закончилось. Старался ступать бесшумно, быстро зашел в свой кабинет, открыл тайный бар, спрятанный в нем холодильник. Водочки для сосудиков на этот раз там не было, но хранилось кое-что другое. Взял содержимое и спрятал в карман халата. Тут же показалось, что в дверях кабинета кто-то бесшумно стоит и наблюдает за мной. Резко обернулся и жестко, правда почти неслышно, выдавил:

– Пошла вон, паранойя!

Сделал пару глубоких вздохов, окинул взглядом кабинет. Сердце начало колотиться быстрее, еще немного подышал. Пора. Вышел из кабинета, затворив за собой дверь. Мэри громко смеялась. Леопольд Григораш с пожилой супругой вежливо поддерживали ее.

– Ну, мам, ну зачем ерунду-то говорить?! – возмущалась Лиза.

Всё по плану, просто светский завтрак. К которому я должен сейчас присоединиться.

«Все-таки чем же было это странное сообщение от Лизы?»

– Шансом, – ответил я сам себе. – Тем самым крохотным шансом.

По коридору с нижнего этажа протянуло сквознячком. А может, и нет. Григоровы всегда избегали стереотипов. Однако, когда я начал спускаться по лестнице, кто-то настойчиво подсовывал мне идею, что я спускаюсь в холод сумрачной зоны собственного рассудка.

* * *

Они все собрались в гостиной.

Мэри стояла у кофемашины, старички-гости и Лиза расселись за нашим большим столом из горного бука – его мне соорудил приятель, в прошлом известный телеведущий, неожиданно решивший стать краснодеревщиком. По центру стола было сделано большое вкрапление темного стекла неправильной формы, и мне с лестницы стало видно, что старички не просто держатся за ручку, что было бы умилительно, а рука дамы покоилась неприлично высоко на внутренней стороне бедра Григораша. Это можно было бы принять за старческие причуды, признаки приближающегося слабоумия, но я почему-то подумал о хищниках, метивших свои территории.

– Встал, милый? – с улыбкой приветствовала меня Мэри. – Доброе утро! Прости, ты так сладко спал, что я не осмелилась тебя будить.

– Привет, папуля, – весело сказала Лиза. – Знаешь, с этим нельзя больше тянуть!

Я даже не успел испугаться и спросил на автомате:

– С чем?

Она подняла на руках щенка, березкового песика.

– Малышу пора дать имя. – Скосила глаза на чету Григорашей. – Вот и они так считают.

– Лиза! – нахмурилась Мэри. – Что это за «они»?

– Малышу? – повторил я вслед за дочерью и тоже посмотрел на Григорашей; они мне приветливо, даже с теплом улыбнулись, похоже, рады меня видеть. – И какое же имя выберем?

– Это вы должны решить в кругу своей семьи. – Григораш глубокомысленно, даже строго поднял указательный палец и тут же очаровательно улыбнулся. Ни дать ни взять добрый дедушка-чудак, помешанный на родословной своих собачек. Только меня на подобные штучки уже было не купить. – Но это очень важно! От правильного выбора будет зависеть судьба питомца.

– Вот как?!

– Да, и его хозяев тоже, – подумав, добавил он. – Всё ведь взаимосвязано. – И, наткнувшись на мою проницательную улыбку, предупредил: – Я не шучу.

– Понимаю, что не шутите, – кивнул я. – Давно уже понял. Мы ведь расширяем свою семью.

– Именно, – дружелюбно согласился Григораш.

К счастью, выпада в моей последней реплике никто не уловил. С другой стороны, хватит тянуть. Так, хватит, пора брать быка за рога.

– Как считаете, – поинтересовался я, глядя прямо на Григораша, – имя Дервиш подойдет?

– Дервиш? – Григораш удивленно нахмурился и тут же вроде как сообразил, допустив с покровительственной улыбкой: – Имеете в виду, что носится как шальной?! Знаете, все-таки не стоит задевать чьих-либо религиозных чувств. Предлагаю подумать еще.

– Ну конечно, имя Дервиш больше подходит для моих жены и дочери, – сказал я. – Хотя, скорее всего, теперь я ошибаюсь. Вы ведь пришли сюда из-за Лизы?

Григораш непонимающе захлопал глазами, но он всё еще улыбался, словно просто не мог уловить смысла.

– Милый, о чем ты? – спросила Мэри.

– А ты у него спроси, – парировал я, кивая на наших старичков-гостей. – Или у них! Они же трое – одно целое.

Григораш слабо кашлянул. Я пристально посмотрел на него.

– Это ведь я тогда должен был измениться, верно? Поэтому нам показали охоту на дервиша тогда в кинотеатре. Так ведь?!

Григораш в недоумении перевел взгляд на Мэри, словно в поисках защиты или хотя бы объяснений, а я был прямо восхищен его актерскими способностями – типа такой был прекрасный завтрак, и вот тебе на – и продолжил:

– Только вышел просчет – изменился кое-кто другой. Правда?! В мире живых людей, которым вы завидуете последние лет триста-четыреста, бывают и такие изменения.

Григораш ошарашенно уставился на меня – по крайней мере, у него в прямом смысле слова отвисла челюсть, – и я добавил:

– Что скажете о том, когда людей превращают в еду?

Челюсть захлопнулась. Изумление в ясных глазах Григораша стало сменяться настороженной догадкой: а хозяин-то этого прекрасного дома, вполне возможно, кукухой поехал. И, судя по реакции его близких, это случилось только что, вот прямо сейчас! Лиза тоже казалась обескураженной – папка, конечно, любит пошутить, но такое уже за гранью. Пожалуй, лучше всех держалась старушка жена, в моей версии сногсшибательная красотка Мириам, она просто сидела и переживала конфуз за нас за всех. Если хотя бы на мгновение допустить, что я ошибаюсь, – самое время вызывать санитаров.

– Милый, что с тобой? – обеспокоенно проговорила Мэри.

– Папуленька, любимый, ты что? – Лиза попыталась было двинуться ко мне.

– Сейчас я вам кое-что покажу про наших гостей, – остановил я ее. – Чего вы, возможно, не осознаете.

И направился к холодильнику. Несколько пар глаз, вполне вероятно и березового песика тоже, ошеломленно наблюдали за мной. Я раскрыл шкаф рефрижератора и полез в отделение, где хранилось свежее мясо. Пробурчал:

– Черт, да здесь же было… Вы ведь понимаете, что тут не мясо, да? Тут я припас для вас яду.

Изумление переросло в гробовую тишину. В этот момент, издав громкий щелчок, заработала кофемашина. Я запустил руку в другой шкафчик отделения для мяса и обернулся к Григорашам.

– Кстати, а почему вы решили явиться в образе двух безвредных старичков? А как же роковые красавцы-соблазнители моих родителей, да и много кого? А?!

– Господи… – сокрушенно промолвил Григораш, глядя с сочувствием на мою Мэри. – Я даже… Мы, пожалуй, пойдем. Если только вам не нужна помощь.

Но меня было уже не остановить.

– Да никуда они не уйдут, не для того приходили, – отрезал я и поинтересовался: – А как там Хромой Тамерлан, действительно прихрамывал? Что вы пообещали ему, Великому завоевателю, чтобы он стал частью вашей семьи? Вряд ли лямур де труа; думаю, что-нибудь посерьезней. Кстати, – я указал на щенка, березкового песика, – это, часом, не он? Стоило бы проверить.

– Господи, – сипло повторил Григораш. – Какой ужас! – И замолчал. Похоже, он потерял дар речи.

Старички-гости испуганно прижались друг к другу, даже не предпринимая попыток возражать. Но я решил додавить до конца.

– Мириам, хватит этого притворства, – обратился я к женщине Григораша, что называется, бабулечке-одуванчику с жиденькими седыми волосенками, прихваченными на затылке в старомодный пучок. – Давай, красотка, похитительница сердец, тряхни своей роскошной рыжей шевелюрой, и покончим на этом.

В глазах Григораша застыли неподдельный ужас и беспокойство за мою жену и дочь.

– Ты думаешь, это смешно?! – Голос Мэри взлетел от возмущения и тут же рухнул в пропасть отчаяния. Ничего подобного она от своего мужа прежде не слышала, даже в эпоху романа с пастисами, «Талискером» и водочкой для сосудиков. – Милый, я понимаю, что ты не хотел заводить собачку, но… Ты пугаешь нас всех!

– Папуля, папочка…

В холодильнике было пусто. Издав еще один щелчок, кофемашина выключилась.

– Было и сплыло, – с досадой пробормотал я, указывая на опустевшие шкафчики для мяса. – Хитро задумано.

В этот момент периферийным зрением я увидел какую-то наплывающую тень. И струйки холодного ветерка пощекотали мне лицо. Медицинский пакетик с дурной кровью… Я обнаружил наконец то, что спрятал в холодильнике. В руках моей Мэри. Она потрясла им и насмешливо поинтересовалась:

– Милый, ты, случайно, не это ищешь?

7

1989 год. Осень

Следующий день после кинотеатра. Завтра мы отправимся на перекресток за дурной кровью. А сегодня впервые воочию увидели Григорова. В самом неподходящем месте. И прояснились некоторые вещи, в том числе почему так психовала и сокрушалась Мутер и почему так снова расцвела, как влюбленная старшеклассница.

Мы заперлись в чуланчике, Маленькой Махачкале, чтобы еще раз проговорить все детали завтрашней вылазки.

Стоит отметить, что в доме, построенном немецкими военнопленными, была удивительная акустика. Мы слышали всё, что творилось во внешнем мире, к примеру, этажом выше, в комнате Мутер – на сей раз никакого Густава Малера – там опять крутилась бодренькая попса, призванная заглушить любовные стоны. Вечный праздник опять навестил дом Мутер, впрочем, насчет любовных стонов – это я мстительно выдумал, на дворе стояло воскресенье, и Мутер никогда бы не позволила ранить психику дочери и застать себя врасплох. Парадоксальным образом при всех закидонах она всё же была хорошей мамой.

Как бы там ни было, моя любовь Люда Штейнберг на всякий случай притащила сюда кассетник и поставила своих любимых Shocking Blue, которых я считал отстойным старьем, а она обожала, особенно песенки Begging и Demon Lover. Так вот, мы слышали всё, но, стоило нам закрыть дверь, да еще и вставить ключ в замочную скважину, что, наученные горьким опытом выслеживания, мы теперь делали всегда, внешний мир переставал нас слышать. Мы словно оказывались в глухой зоне, что, бесспорно, играло нам на руку. Весь разложенный на столе инструментарий к завтрашнему походу на другую сторону вовсе не напоминал грозное оружие против вампиров: старенький китайский термос с широким горлышком, который с утра наполнится льдом, медицинские пакеты и пара стерильных шприцев, их Люда прихватила у Мутер на работе, перья вороны – мое так и осталось приклеенным к открытке, а свое Люда подложила под открытку так, чтобы перья касались друг друга, но всё же частично оно должно было оставаться в кошельке с индейским орнаментом.

– Икебана, – рассмеялся я, чувствуя что-то еще. – Или это… мандала.

– Чтобы они лучше запомнили друг друга, – серьезно сказала Люда.

Я постарался незаметно сглотнуть. Мое перо оказалось сверху. Получилось двусмысленно, в голову сразу полезли всякие фантазии. Люда поняла, что со мной происходит, и слегка покраснела, но менять ничего не стала. Потом подумала и добавила губную гармошку; она на ней довольно лихо играла, а я, как ни пробовал, ничего путного выдуть не мог.

– Это тебе на случай, если потеряемся.

– Потеряемся?

– Ну-у… Там. – Она кивнула. – Сможешь меня позвать.

Я повертел гармошку в руках, ухмыльнулся, радуясь, что соскочили с опасной темы, чье перо сверху.

– А что делать, просто дуть? Играть-то я не умею.

– Умеешь. Да, просто дуть.

– Да не умею я! Пробовал же…

– Все умеют. Там, куда мы завтра пойдем, это неважно.

– В смысле?

– Просто поверь на слово.

– Э-э-э, так не пойдет, – возразил я.

– Всему же можно научиться, – отмахнулась Люда. – Ну хорошо, это как с твоим велосипедом. Вспомни, как ты учил: трюк прежде всего должен получиться в твоей голове, а дальше просто вопрос времени.

– Кого учил… Откуда ты знаешь-то? – искренне удивился я, слегка польщенный, и тут же начал краснеть.

– Думаешь, я тобой тайно не восхищаюсь? – засмеялась она. – Шучу. От Риты Старостиной знаю. – И тут же перебила саму себя: – Нет, не шучу, восхищаюсь.

Я вытаращился на нее, протянул:

– Думал, тебе всё равно. Ну, на велосипед…

– Глупый… Так вот, на той стороне перекрестка просто время течет по-другому.

– Как это?

– Скажем так: там бы я смогла сразу выполнить твой самый коронный трюк. Потому что видела, что это возможно. Так и с губной гармошкой. Понимаешь?

– Там что… всё не на самом деле, что ли? Не по-настоящему?

– Еще как по-настоящему. Но, самое главное, что это твой велосипед, а это моя губная гармошка. – Она акцентировала оба местоимения. – Поэтому получится. Ну, понимаешь?

– Не-а, – признался я. – Но звучит классно!

Мне хотелось, чтобы этот разговор никогда не кончался, я слушал ее веселый голос и хотел, чтобы она всегда была со мной. Потом посмотрел на свою открытку. Как я уже писал, для того, чтобы японка сбросила кимоно, открытку надо было вертеть в руках. Сейчас к ней никто не прикасался, открытка лежала на столе, но японка опять осталась без кимоно и снова оделась. И внезапно этот процесс ускорился.

– Люда, – пробормотал я.

Моя открытка как будто впала в бешенство, мы словно смотрели на оживший мультфильм, где кадры с огромной скоростью сменяли друг друга, но происходило одно и то же: раздевание и одевание. Я не сразу уловил еще одно изменение: музыка наверху, в комнате Мутер, стихла.

– Да что с ней такое?! – оторопел я. – Взбесилась?

И увидел, что её перо отдало яркую, словно неоновую искру и начало светиться. Про мое нельзя было толком ничего сказать, оно пряталось под изнанкой, но и с лицевой стороны открытки творилось что-то неладное. Мультфильм решил порадовать нас визуальным разнообразием. По моей японке пробежала темная дымка, которая становилась всё более густой, напоминая клубящуюся тьму, которую несут с собой грозовые облака. Рисунок и прежде обладал стереоэффектом, что сейчас называется 3D, но теперь в этой тьме появилась дополнительная глубина, и в ней угадывались какие-то молчаливые фигуры и контуры изваяний из древнего сада, которые я уже видел на перекрестке; всё оделось черно-белым, мне даже показалось, что опять увидел, как мелькают эти листья, серебристые с изнанки, и единственным цветным пятном оставалась фигура моей японки.

– Нет. – Голос Люды, казалось, пробился ко мне словно через какую-то стену. – Не взбесилась. Она сопротивляется.

– Кому? – сипло спросил я.

И вдруг вместо японки проступил образ совершенно другой женщины. Рыжеволосой, насмешливой, невыносимо красивой и невыносимо желанной. У меня перехватило дух, сделалось больно в груди и ускорилось сердцебиение. Я понятия не имел, что значит «невыносимо желанной», – эта словоформа будто сама родилась внутри моей головы. И я понял, что уже видел эту женщину. Вспомнил. Правда, тогда она не произвела на меня такого впечатления. Хотя не оценить ее красоту было трудно. Я ее видел в наших школьных коридорах, она беседовала с Лидией Ермиловной и Кудрей; даже тогда подумал, что это кто-то из комсомольского начальства, куда двигали нашу школьную королеву. Вот оно как… Надо было срочно сообщить об этом Люде, но слова опять застряли в горле, требовалось немалое усилие, чтобы протолкнуть их, и пока только какие-то обрывки мычания срывались с моих губ. Я попытался еще раз, уставился на открытку, но лишь испуганно пролепетал:

– Что же это?

Люда взяла меня за руку.

– Думаю, это Мириам, – хрипло произнесла она. Ее ладонь оказалась совсем холодной. – Они здесь. Где-то в доме.

8

– Как здесь? – быстро и вкрадчиво спросил я, в горле немного запершило. – Ты же говорила, что сюда они не смогут…

Замолчал. Её ладонь крепко сжала мою. Мириам беседовала с директрисой и Танюшей Кудряшовой прямо в нашей школе, и непонятно, что там теперь с рапунцелями, да и всеми остальными, сильно ли они отличаются от пропавшего мальчика Антона; Совершенные подобрались к нам недопустимо близко, но меня, легкомысленного, больше интересовали наши чувства, хотя Люда Штейнберг и пыталась до меня достучаться… Все эти панические мысли были прерваны так же внезапно, как и начались. Сталь в ее голосе, как и тогда, когда она предложила Кудре встретиться один на один, только сейчас намного жестче и намного страшнее.

– Но здесь им не быть! – Это было беспрекословное повеление; Люда посмотрела на меня, серые сейчас глаза стали холодными, но не бесстрастными; черт, это были глаза воительницы; она снова сжала мою руку. – А ну, прогони их!

Я успел лишь восхищенно подумать: «А эти идиоты считают ее чокнутой»; и новая словоформа, образовавшаяся в голове сама собой, вытеснила все остальные мысли.

– Вам здесь не быть! – процедил я. – Пошла вон, Вечная Блудница!

Я даже не успел удивиться сказанному и почувствовал, как откуда-то снизу по моему телу поднялась горячая волна. Перо Люды вспыхнуло ярким светом, судя по всему, мое тоже, потому что никакой тьмы, чернильных пятен и никакой красотки Мириам на открытке больше не осталось: японка показала свое обнаженное тело, улыбнулась, затем всё же оделась в кимоно, и всё закончилось. Я перевел обескураженный взгляд на Люду, ее ладонь сделалась теплой, только в глазах всё еще таяли льдинки. На лестнице послышались шаги, от Мутер уходили гости.

– Это еще не всё, – сказала Люда. – Берем свои перья. Прячь в карман, но держи в руке наготове.

– Хорошо, – кивнул я, делая, как она сказала. – Думаешь, попытаются войти сюда?

– Нет. – Льдинки в ее глазах на мгновение перестали таять, снова сделались холодными. – Сейчас нам придется выйти отсюда.

Шаги на лестнице стихли, протяжно заныла дверь на улицу. Мы немедленно выбрались из чулана. Услышали:

– Когда мы снова увидимся? – проворковала Мутер.

– Она начинает догадываться, – приятный, полный тепла, сочувствия и обеспокоенности мужской голос прозвучал в ответ. – Мы должны быть осторожны.

– Поцелуй меня еще раз.

– Но не на улице же! Люди увидят.

– Прости, ты прав. Я совсем потеряла голову.

– Я тоже.

Мы замерли на лестнице, боясь шелохнуться. И как по команде полезли в карманы проверить, как там наши «волшебные палочки». Здесь, в полумраке коридора перо Люды светилось особенно ярко, но и вокруг моего образовался тонкий голубоватый ореол. И я услышал её голос, и услышал, какое в нем было отчаяние:

– Это он, Григоров…

Хотя я уже и сам обо всем догадался. Они действительно подобрались слишком близко, в прямом смысле на расстоянии вытянутой руки – прямо за дверью.

– Прячь перо. Они не знают про Стражей. Но держи крепко! – И ее голос сорвался.

Люда закусила губу и побледнела, один миг отчаяние в ее глазах боролось с яростью. Я даже подумал, что она сейчас выбежит на улицу и бросится с кулаками на Мутер или на Григорова, но Люда Штейнберг умела держать себя в руках. И всё же она всхлипнула, и теперь мне пришлось крепко сжать ее руку. Она прошептала:

– Какая же я дура! Всё проморгала у себя под носом. Вот чего она так убивалась. Понимаешь из-за кого?!

Я снова сжал ее ладонь. Всё прекрасно понимал.

– Мутер думала, что он ее бросил, а проклятый вампир просто болел. Старая дура!

– Ты не старая, – попробовал пошутить я.

Она усмехнулась, но не весело.

– Идем. Не забывай про перо. И ничего не говори. Лучше нам показаться вежливыми тугодумами.

– Может, подождем, пока уйдет?

– Нет. Пора познакомиться, уж коль так. Я – дурочка-лохушка с окраины, ты – олух на велосипеде. Понял? Перо вороны не позволит ему нас прочитать.

Мы вышли на улицу. Первое, что пришло в голову, – что Мутер можно понять. Трудно было не подпасть под обаяние черноволосого и кареглазого красавца Григорова. Мутер и сама обладала «нездешней» внешностью, а такие точеные профили, как у Григорова, я видел только в зарубежных фильмах и альбомах по искусству, ну или в музыкальных журналах. Сейчас таких людей стало пруд пруди, но осенью 1989 года Мириам и Леопольд сразу выделялись на фоне советских людей. Да и Мутер тоже. Я крепче стиснул открытку в кармане и задышал ровнее. И услышал:

– Мам! Ты опять дверь не закрыла, – ворчливым, слегка грубоватым голосом произнесла Люда и тут же, обнаружив Григорова, смущенно разулыбалась. Ну прямо девочка-увалень. – Ой, здрасьте!

Я тоже пробубнил что-то типа «здрасьте». Мутер поморщилась: уловила спектакль со стороны дочери, но в чем суть, не понимала – скорее всего, безобидный наезд на очередного ухажера.

– Что за «здрасьте»? – сказала она. – Поздоровайся как воспитанная девочка.

– Книксенам не обучена, – возразила Люда. – Мы гулять идем. Чё вытаращился? Пошли! Не стой!

Это уже было обращено ко мне.

– Подростки, – усмехнулась Мутер.

– Не стою, – пробурчал я.

Григоров с живым интересом взглянул на мою подругу.

– У тебя очень красивая дочь, – похвалил он, опять это завораживающее тепло в голосе. – Вся в маму.

На меня он даже не посмотрел. А Люда прямо вся зарделась, ответив ему какой-то странной улыбкой. Хотя я так и не разобрал, это она понарошку или как. Ведь доброе слово и кошке приятно. Настроение всё это мне вряд ли улучшило. Вот ведь получается – даже ревнивец из меня какой-то неполноценный, недоделанный: сперва приревновал к Рите, а сейчас угрюмо кошусь вообще на «проклятого вампира». Вот ведь умора! Моя жизнь полна многообразия, не соскучишься. Пришлось крепче сжать перо и повторить:

– Не стою. Пошли.

И мы пошли. Вот так и состоялась моя первая встреча с Совершенными, можно сказать, ничего особенного. Попытался взять Люду за руку, она не дала.

– Они смотрят.

Я не понял, что здесь такого и почему нам нельзя держать друг друга за руку, и сказал:

– Красивый.

– Твое перо его теперь никогда не забудет, – непонятно кивнула Люда. – Красивый, если бы был человеком.

Я хлюпнул носом; какая-то холодная тяжесть повисла между нами. Мы вошли в парк и начали спуск по дорожке, ведущей к пруду, нас стало не видно от ее дома. Люда вдруг резко остановилась, притянула меня к себе обеими руками и страстно-страстно поцеловала. Я сглотнул, никакой тяжести между нами не было.

– Он врет! – с горечью сказала она и снова чуть не всхлипнула. – Врет. Мириам не начинает о чем-то там догадываться. Она всё знает с самого начала. Это их совместное решение. И это всё из-за тебя.

– Как всё знает? – удивился я. – И ей всё равно?!

– О чем ты? – Люда посмотрела на меня как на умственно отсталого.

– Ну-у. – Я засмущался. – Они же с Мутер… Пойми только правильно.

– О чем ты?! – повторила Люда. – Конечно, ей не всё равно, это их план. Проклятые охотники, как акулы, сужают круг. – Посмотрела на меня внимательнее. – Господи, ты про ревность, что ли?! Не о том думаешь! Ты в опасности. Ну, хорошо… Представь: ты бы стал ревновать к еде? Например, меня к вкусной конфетке?

– Конфетке? – растерянно повторил я, чувствуя себя полным дураком. Под таким углом я еще не смотрел на вещи. Путаница, которая выстраивалась в голове, улеглась.

– Они оба так решили, – повторила Люда. – Отличный план. А я дура! И Мутер – дура.

И снова стала меня целовать, вовсе не обращая внимания на возможность появления случайных прохожих. Ее губы стали горячими, так мы позволяли себе только в чуланчике, в Маленькой Махачкале, и вот услышали злобное и осуждающее шипение:

– Бесстыдники!

Вот они и появились, случайные прохожие. Конечно, эти вечные молодые старушки-соглядатаи просто обязаны были гулять именно здесь.

– Прекратите! – обратился я к ним. – Мы только что из ЗАГСа. У нас и справка есть.

Мне снова стало легко и весело. Да и Люда наконец прыснула и заулыбалась, перестала быть такой ранимо-прекрасной, на щеках заиграл здоровый румянец. Как сказала Мутер – подростки? Люда дала мне руку, и мы двинулись глубже в парк. Я немного помялся и спросил:

– Люд… А что такое Вечная Блудница?

– Это же ты сказал.

– Так я понятия не имею почему. Само откуда-то всплыло.

– Ты правда этого раньше не слышал? – Она вскинула брови.

– Нет. Может, в музыке… «Назарет», там, или «Блэк Саббат».

– Это из древних книг. В Библии тоже есть. Думала, ты в курсе. Помогло ведь сразу, вычистило их – от Мириам-то и следа не осталось. Тогда… вдвойне странно.

Она словно оборвала саму себя, шла и задумчиво молчала. Я терпеливо ждал. Начала словно нехотя:

– Некоторые говорят… не самые авторитетные, что так называется Священная книга, Библия Совершенных, по крайней мере ее женская часть. Вечная Блудница.

– У них своя Библия?

Люда кивнула.

Я нахмурился:

– В смысле, женская часть?

– В прямом: мужское и женское. Но толком про это никто ничего не знает. Бабушка, например, уверена, что Библии Совершенных вообще не существует. Что всё это подделки и россказни.

– Не понимаю.

– Существует, но не как осязаемый предмет. Такой просто не нужен.

– Почему?

– Ну это как бы не совсем полноценные копии. Если Книга Совершенных и существует, то там, с другой стороны перекрестка. Хотя это тоже чрезмерно. Понимаешь?

– Нет. Не очень.

– Ну смотри. Совершенные живут по обе стороны. Здесь и там, куда мы пойдем завтра. Я думаю, что они и мир видят совсем по-другому. А само понятие Священной книги предполагает, что есть где-то такое место, где она была написана. Ну скажем там – небеса, бог, ад и всё такое, но главное, что это место не здесь. А если ты живешь по обе стороны, то для чего тебе вообще понятие такой книги? Ты и так часть ее.

– Прикольно, – только и смог сказать я. Глупый комментарий, но ведь я не всегда поспевал за ее мыслями.

– Но у прикола есть и другая сторона: Совершенные значительную часть времени выглядят как люди, и, может быть, человеческое в них требует именно такого формата.

– Ух ты! – Я не понял, что вызвало во мне такой прилив восторга. – Я совсем запутался.

– Забей! Этим спорам уже не одна сотня лет. Просто я рассказала тебе, почему бабушка допускает, что их книга все-таки может существовать.

– Женская. – Я всё еще пребывал в эйфории любознательности; о таком мы с ней раньше не говорили, больше о практической стороне дела, деталях завтрашней вылазки и о том, как будет дальше. – Значит, по логике, должна существовать и мужская часть? Мужская книга?

– Ну да. Наверное. Существует, конечно.

– Как она называется?

Люда пожала плечами:

– Это сможет узнать только тот, в ком мужское. Или та, кто примет в себя это мужское. Ни ты, ни я к этим не относимся.

– Почему?

– Потому что мы еще дети. – Она засмеялась. – С точки зрения Совершенных – не совсем люди. Мужское и женское в нас уравновешенно и не пробуждено. Спит сладким сном.

– Ну это точно от них не зависит.

– Наверное, – улыбнулась и еле заметно зарделась. – У древних были инициации, посвящения. Подозреваю, что в бабушкином кругу тоже. Но я еще не решила, хочу ли этим заниматься. Много всего накладывает.

– Ты уже занимаешься, – возразил я.

– А у нас сейчас есть выход? – посмотрела на меня хмуро, потом снова засмеялась. – Может, я стану писать об этом книги. Стану известной свободной писательницей, продам сценарий в Голливуд, заработаю миллионы. Посвященные не раскрывают тайн: знающий не говорит, говорящий не знает. А я открою свою правду о вампирах.

– Почему-то уверен, что всё у тебя получится.

Я кивнул с улыбкой, ее мечты были полны энтузиазма, и она так просто обо всем рассказывала. Но во мне поднималось, противилось что-то другое, казалось, этому хрупкому мигу нельзя дать ускользнуть.

– Значит, у детей мужское и женское не пробуждено?

– Ну, для Совершенных это так. Спит и сладенько посапывает.

Я вдруг ухватил ее за руку и горячо произнес:

– Ничего они не понимают! Я так не считаю.

– И я. – Она снова слегка покраснела.

– Когда я тебя целую…

– Тс-с. – Ее глаза начали темнеть. – Иногда ты меня пугаешь. И я пугаюсь собственных мыслей.

– Я тоже. И что нам с этим делать?

– Я… не это имела в виду. – Люда посмотрела на меня почти беспомощно.

– А я – это! Да и ты… Что нам с этим делать?!

– Что нам делать? – Она едва заметно тряхнула головой, словно выдохнула. – Завтра утром нам идти на другую сторону перекрестка, вот что нам делать.

Умела она остудить, конечно.

– Я тебя люблю. – Это сорвалось с языка раньше, чем сработала система «стоп».

– Я тоже. – И замолчала.

Я разлепил губы, наверное, не сразу. Мы ведь уже признавались друг другу в любви, но тогда было как-то не так, как-то по-детски, что ли, ну там поцелуйчики, подростковые страсти-мордасти. А сейчас… И опять восторг опередил контролирующие способности моего мозга.

– Правда? – Ничего более нелепого, чем эта ответная реплика, наверное, быть не могло, учитывая некоторые наши занятия в Маленькой Махачкале.

– Правда. И еще как.

Я чуть не задохнулся и проглотил все другие подступающие слова. Одно все-таки проскочило:

– Люда…

– Тс-с, ничего больше не говори. Пожалуйста. – Снова побледнела, а глаза сделались огромными и испуганными.

Вот так мы и проскочили время обычного физиологического интереса подростков к противоположному полу и очнулись утопающими в опасном море любовных признаний.

– Но…

– Пожалуйста. Мы обязательно договорим этот разговор. Потом, когда всё закончится.

– Почему потом?

– Вечная Блудница, вот почему! Нам нельзя им показывать наши слабые места. Всё, что сделает уязвимым, надо спрятать.

– Это я так сказал из-за перышка. Я теперь понял! Перо вороны заставило меня сказать это.

– Нет. Ты так сказал, потому что что-то в тебе знает о них. Знает о Совершенных. И ты можешь стать таким, как они. Поэтому ты так важен для них. Ты уже свой, новенькое существо, которое еще просто не догадывается, где его место, заблудший ягненок, которого надо вернуть в стадо.

– Но это не так!

– Конечно, не так. Ты – больше, чем они.

– Люда…

– Но чего уж, полюбила я тебя сильно. Лучше б не так сильно. Сама не знаю за что. И больше ни слова об этом. Потом.

– Обещаешь?

– Как еще! Смотри не испугайся. – Но это она уже сказала почти насмешливо, словно и не была только что бледной и напуганной, по щекам разлилось что-то здоровое, как после занятий спортом или как у девочки с рекламы сыра «Виола». Ну как она могла меня не восхищать? Я улыбнулся, абсолютно счастливый.

– А Блудница-то тут при чем?

– При том. В этом наша сила, потому что перо вороны всё скрыло, и одновременно уязвимость.

– Да опять ничего не понимаю! – пожаловался я, довольный, словно гордился своей простодушной тупостью.

– В основном Совершенные питаются чужими надеждами и чужими страхами, я уже говорила.

– Да.

– Но очень редко… Есть те, кто питается чужими любовями. Эти самые опасные. Получается, Григоровы из таких.

– Ты про нас с тобой?

– Я про нас с тобой. – Она усмехнулась, но как-то странно, и вдруг снова побледнела и вздохнула, мне показалось, что тяжело. – Конечно, про нас! Думаю, они не ограничатся тем, как Антон ест Кудрю.

– Ты… Не ограничатся? – Мой голос упал, контуры какой-то догадки стылым коснулись моего сердца. – Что хочешь сказать?

– Но ничего, у нас есть выход. – Люда рассмеялась и снова притянула меня к себе, ее глаза сделались чуть влажными, но вовсе не от слез. – До новолуния я должна успеть влюбиться в какого-нибудь другого мальчика.

– Что ты хочешь сказать? – повторил я.

– Или сделать какую-то такую крутую гадость, – она не унималась, – что ты немедленно меня разлюбишь.

– Люда! Что ты хочешь сказать?!

– Что их ритуалы самые беспощадные.

– Они собираются разлучить нас?

Она быстро взглянула на меня.

– Они нас не просто разлучат. На этот раз дервиш не переживет больше чем одно нападение, и они получат всю чужую любовь сразу.

– Дервиш? – почти пролепетал я.

– Не бойся, они не знают, что мы можем приготовить дурную кровь.

– Они нападут на тебя, так? – тихо спросил я и подался к ней, словно собрался то ли обнять, то ли спасти и спрятать. – Поэтому Григоров…

Люда болезненно кивнула:

– Поэтому Григоров и замутил с Мутер. Подобрались они к нам, чего уж… Проклятые охотники знают свое дело.

– Люда… Выходит, я тебя подставил?

– Не бойся.

– И на этот раз Антон не остановится? – Я старался не допустить паники в собственном голосе, хотя гораздо более жуткая догадка уже вовсю ломилась в мое перепуганное сердце.

– Не Антон. – Она горько улыбнулась. – Ты так всё еще не понимаешь? Хорошо, что мы узнали про Блудницу.