Гости в маскарадных костюмах собирались на совсем особый карнавал. Вдоль тихой Бэкингемширской улочки выстроились сотни экипажей. Пока я искал место для машины, меня обогнал студийный фургончик с двумя Мариями-Антуанеттами, пиратским капитаном и трио римских сенаторов. Нарумяненные щеки и накрашенные губы наводили на мысль о жертвах чумы на пути в лазарет.
Моя мечта о Шанхае, как все мечты, воплотилась самым неожиданным образом, среди внушительных домов, выстроенных вокруг Саннингдейлского поля для гольфа всего в пятнадцати минутах езды от Шеппертона. Я тридцать лет прожил у студии, но ни разу не вступал в ее огромные гулкие павильоны и оказался не подготовлен к масштабам крупного голливудского кинопроизводства. Джинн, соскочив со страниц моего романа, проворно превращал прошлое в жизнь, причем с экстравагантностью, ничуть не уступавшей подлинному Шанхаю.
Город воспоминаний, улицы которого я рисовал в рамках печатных листов, материализовался сплавом реальности и гиперреализма. Память ушла в тень новой технологии исторической реконструкции, где прошлое, настоящее и будущее разбиралось на составные части и собиралось заново по прихоти режиссера.
Я выехал из Шеппертона в семь утра и ожидал застать в Саннингдейле маленькую группу подготовки. Особняк, арендованный кинокомпанией, должен был исполнять роль дома моего детства на Амхерст-авеню.
Бо́льшую часть фильма уже отсняли в Шанхае, где уцелели не тронутые пришедшими в 1949 году коммунистами банки и отели Бунда. А вот особняки на Амхерст-авеню обветшали, будучи разделенными на тесные квартирки для больших китайских семей и маленькие конторы. В номере 31 по Амхерст-авеню теперь размещалось «Новое агентство китайского импорта и экспорта электроники». Дорожка к дому заросла, прогнившие оконные рамы подпирались бамбуковыми лесами, а над бассейном возвели крышу и превратили его в водонепроницаемый склад.
К счастью, приличная копия Амхерст-авеню нашлась под рукой, на другом конце света, в нескольких милях от Шеппертонской студии. Красивые каменно-деревянные дома постройки тридцатых годов стали образцом зданий для британских эмигрантов – такие же строили в пригородах Шанхая, где за тюдоровскими фасадами прятались американские интерьеры: ванные, кухни, кондиционеры воздуха.
Странновато было думать, что дом по соседству так правдоподобно изобразит дом моего детства – словно городки из долины Темзы влились в Большой Шанхай. Пристроившись за студийной машиной с костюмированными статистами, я осматривал знакомые высокие окна и отмечал, какой острый глаз у художественного директора. Он правдоподобно воссоздал экзотический город памяти из материалов слишком близких, чтобы я их заметил.
Вместо ожидаемой мной маленькой группки в этом тихом уголке Саннингдейла собралась целая эскадра машин. На первый взгляд все это напоминало эвакуацию Лондона – на окрестных полях стояли десятки трейлеров, огромные полотняные навесы протянулись над милями настилов, рядами выстроились двухэтажные автобусы, автобусы-рестораны и туалетные вагончики, в холодном утреннем воздухе гудели генераторы, посылая ток в лабиринт проводов, тянувшихся на триста ярдов до съемочной площадки.
Я обнаружил, что кинокомпания арендовала не один, а целых четыре особняка, и в каждом нашелся фрагмент моего старого дома: один предоставил сухой плавательный бассейн, второй – прихожую и лужайку, где должен был разыгрываться костюмированный праздник накануне Перл-Харбора, а третий и четвертый воссоздали кухню, столовую и мою спальню. Позже в тот день, обходя съемочную площадку, я заглядывал в окна других особняков у гольф-клуба, гадая, какие еще кусочки моего детства прячутся среди столов для бриджа и бильярдных.
Я оставил машину на краю теннисного корта и стал смотреть, как разгружают реквизит тридцатых годов: китайские ширмы, лампы в стиле модерн, ковры из тигровых шкур и белые телефонные аппараты. Я знал, что весь технический персонал, от парикмахера, сделавшего мне соответствующий эпохе «затылок и виски покороче», до плотника, осветителей и костюмеров, трудился над созданием модели, более правдоподобной, чем знакомый мне с детства оригинал.
Часы моей жизни описали полный круг и сошлись самым неожиданным образом. Режиссер любезно пригласил меня исполнить роль гостя на костюмированном празднике. Я принял предложение с благодарностью – и с нервозностью пассажира, получающего парашют на борту авиалайнера. Благонамеренный заговор уже пришел в движение.
Многие наши соседи годами подрабатывали на съемках и теперь нанялись играть интернированных в лагере Лунхуа. Не далее как вчера вечером, выходя из шеппертонского винного магазина, я услышал от матери школьной подружки Люси и Элис:
– Джим, я только сейчас узнала – мы с вами в одном лагере! И Тим Болтон там будет, и оба Стейси…
Не только эта женщина с дочерью, которой уже исполнилось двадцать пять, играли заключенных Лунхуа. Я готов был поверить, что вижу сон, и мое спящее сознание вербует в сюжет соседей по Шеппертону. Возвращаясь домой, я размышлял, не потому ли давным-давно поселился в Шеппертоне. Тридцать лет назад мы с Мириам выбрали этот городок наугад, но, может быть, я уже тогда знал, что однажды напишу роман о Шанхае и его будут снимать на местной студии, пригласив в статисты моих соседей и преобразив соседние здания в дома на Амхерст-авеню? Нашими жизнями распоряжается глубокий смысл; случайностей не бывает.
– Джим, ты добрался! – Одна из помощниц американского режиссера махала мне сквозь поток входивших и выходивших электриков и осветителей. – Мы сомневались, выберешься ли.
– Разве я мог такое пропустить? Хотя позволю себе сказать, Кэти, ощущение довольно странное.
– Еще бы! Хорошо, что ты решил не летать с нами в Шанхай. Как дом?
– Невероятно! – Белые голуби, выпущенные во время вчерашней съемки детского праздника, еще бродили по газону, и охранник спугивал их, заставляя перелететь на крышу. – Надо было его купить еще тридцать лет назад.
– Тогда тебе не о чем было бы писать. И нас бы здесь не было… Снимать начинаем примерно через час, тебе надо переодеться. Костюмер ждет наверху.
– Мне нужна маска…
Я уже заметил, что трое сотрудников украдкой снимают наш разговор для документального фильма о съемках – фильм в фильме занимал свое место в зеркальном коридоре. То же ощущение иллюзии, запертой внутри иллюзии, преследовало меня, когда я вошел в большую спальню на первом этаже. Здесь переодевались исполнители главных ролей – веселая компания, знакомая по десяткам фильмов и телеспектаклей. Я же, наоборот, чувствовал себя самозванцем в красном мундире Джона Буля, цилиндре и жилете в цветах британского флага.
Позже, в длинной гостиной, открывавшейся в сад, я вместе с другим гостями занял место в виртуальной копии дома на Амхерст-авеню. На столике лежали «Таймс» и «Лайф», датированные декабрем 1941-го – за неделю до атаки японцев на Перл-Харбор, – и я все время ждал, что белый телефон зазвонит, предупреждая, что нам лучше отплыть на первом же пассажирском пароходе из Сингапура.
Я стоял со стаканом виски в руке и чувствовал себя непрошеным гостем, из тех, что пробирались иногда на приемы, которые устраивали мои родители: агенты Оси, разыгрывающие торговцев недвижимостью, профессиональные бриджисты, увлекающиеся морфием, бывшие «хостесс» из ночных клубов, косящие глазом на шкатулку с драгоценностями матери – таких Мальчик номер Один и Мальчик номер Два твердо выпроваживали за дверь. Я ждал, что подойдут родители и, не узнав меня в этом карикатурном костюме, велят уйти.
– Здравствуйте… – Симпатичный двенадцатилетний мальчик – узколицый, со взрослым взглядом – стоял передо мной, одетый в турецкие туфли, полосатый жилет и брючки. Он уверенно представился:
– Я – вы…
И протянул руку, но я видел – мальчик не верит, что моя отяжелевшая фигура могла когда-то быть похожей на его.
– А мы – ваши мама и папа!
Меня со смехом приветствовала привлекательная пара, возрастом чуть за тридцать – он в костюме пирата, она – молочница. Пока мы разговаривали, лампы залили гостиную жарким сиянием. Сон собирался присниться самому себе. Съемочная группа готовилась снять панорамный вид праздника. Обсудив между собой угрозу войны, гости должны были распрощаться и выйти через прихожую на подъездную дорожку, где вторая камера готовилась запечатлеть их отъезд.
Режиссер подошел сказать мне несколько дружеских слов.
– Все в порядке, Джим? – Он ободряюще кивнул. – Ты расслабься – руку на бедро… Как держать виски, ты, похоже, знаешь.
– Немножко практиковался – но не более того.
– Как насчет реплики в диалоге? Можешь выбрать прямо сейчас.
Я уставился на него – сейчас я и имени своего назвать бы не смог. Он потрепал меня по плечу и вернулся к монитору. Все смолкли, камера стала поворачиваться.
Мы в сопровождении камеры вышли в прихожую. Свет был направлен на дорожку и отражался от крыш ожидавших нас автомобилей. На причесанном граблями гравии стоял «бьюик» модели тридцатых, «паккард» с высокой крышей для моих родителей, черный гангстерский «крайслер» с откидными бортами и белыми дисками колес и «Линкольн Зефир» 1940-го. У машин выстроились китайцы-шоферы в довоенных шанхайских ливреях. Зажав фуражки под мышками, они открывали задние дверцы расходящимся гостям.
Озирая происходящее, я старался сосредоточиться на камере и толпе зевак за воротами. Я забрался на заднее сиденье «паккарда», в последний момент вспомнив, что надо снять цилиндр. Актер, игравший моего шофера, закрыл дверцу и сел за руль. Пока машина проезжала по дорожке между гостями, я чувствовал, как меня уносит с этой тихой аллеи в другой мир и в другое время – в Шанхай полвека назад, к огням Бунда и универмагам на Нанкин-роуд, через Французскую концессию к трамвайному кольцу в конце авеню Жоффр, к блокпостам за колючей проволокой и западному предместью за ними, где в доме с островерхой крышей маленький англичанин играет немецкими игрушками и спугивает устроившегося на карнизе белого голубя.
Стюарды перед посадкой собирали стаканчики с остатками напитков, ловко пробираясь среди измученных двенадцатичасовым перелетом от Лондона пассажиров. Я сидел рядом с Клео в первом ряду, над нами была кабина «747», я через ее плечо смотрел на северо-восточные пригороды Лос-Анджелеса. По залитой солнцем земле тянулись забитые машинами автострады, и все накрывала желтая дымка, как будто из пустыни испарялся песок.
– Бассейны, – показала мне Клео. – Тысячи бассейнов. Если прекратятся дожди, здесь люди выживут. Как ты себя чувствуешь?
– Отлично. Прихожу в себя. Как после передозировки амфетаминов.
– Ты и в самом деле перебрал. Не волнуйся, дня через три отпустит, когда все это кончится.
– Надеюсь. Далековато мы собрались в кино.
– Зато какое кино! – На самом деле ни она, ни я не видели фильма. – Жаль, что ты в маскарадном костюме – никто тебя не узнает.
– Роль далеко не главная.
– Чушь! Роль скромная, но значительная.
– Клео, меня вполне могли начисто вырезать.
– Еще чего! Как они могли? – фыркнула она, негодуя на одно только предположение. – Ты единственный, кто действительно там был.
– Не уверен. По-моему, актерам я представлялся лишним – единственным, кто не выглядел настоящим. Из них почти все побывали в Шанхае.
– Мог бы и ты с ними слетать.
– Знаю, но не решился. Еще не готов был снова со всем этим встретиться – я всю жизнь пытался расставить все по местам. Самый правильный способ вернуться в Шанхай – в фильме. В каком-то смысле съемки начались пятьдесят лет назад.
Премьера должна была состояться через три дня в Вествудском кинотеатре. Я, застегнув ремень, ждал, пока самолет зайдет на круг над океаном и пронесется над ленивыми волнами. Несмотря на долгий перелет из Лондона, мне, что бы я ни говорил Клео, было удивительно легко и спокойно. Я смотрел на пустынные пляжи внизу, на одинокие пальмы на краю Тихого океана, которого не видел с 1946 года. Я никогда не бывал в Лос-Анджелесе, но представлялось правильным, что мое детство сойдется само с собой в этом городе среди пустынь, где безграничное воображение разрушало миф о прошлом и изобретало будущее.
Час спустя мы катили по шоссе Сан-Диего в машине киностудии и любовались видами Лос-Анджелеса – не знакомыми прежде, но узнаваемыми с первого взгляда. Тысячи фильмов и телесериалов инсталлировали этот город в наше сознание куда более аккуратно, чем Британский совет по туризму – пресловутые «медвежьи шапки» и жемчужный облик королевы. Чуть менее чем слишком крикливые бунгало и витрины тянулись на мили под сплетением проводов. Кварталы легких домиков и вылинявшая на солнце краска создавали впечатление, что весь город – запылившаяся пленка, ожидающая восстановления, когда на нее выделят финансирование. Я влюбился в каждый дюйм города и сразу почувствовал себя дома.
Только когда мы свернули с шоссе на бульвар Санта-Моника, я заметил первое отклонение, звенящий диссонанс из другого уровня реальности. У дороги стоял рекламный щит величиной с теннисный корт – с рекламой фильма, ради которого мы прилетели, и под именами продюсера и режиссера значилось мое имя. На миг сон проснулся и окликнул спящего.
Такие же афиши высились над крышами даже над бульваром Сансет, где в голливудские грезы вмешался другой писатель, Джо Гиллис. В номере отеля я, включив телевизор, наткнулся на рекламу фильма: низко летели «Мустанги», снова горел Шанхай, японские солдаты маршировали по Бунду, а меня-мальчишку уносила обезумевшая толпа кули и клерков. Мы с Клео стояли на балконе, разглядывая рекламу над бульваром Уилшир. Прошлое сбежало из моей головы и карабкалось по крышам, как обреченное создание из сделанного в сороковых годах фильма о чудовище.
К счастью, Клео тоже ощутила эту иронию.
– Как там Синдбад загонял джинна обратно в бутылку? Вспоминай!
– Кто ж его знает… Наверняка какой-нибудь коварной уловкой.
– Ты столько лет писал о медиаландшафте, а теперь он вырвался на волю и держит тебя на ладони.
– Завтра возьму напрокат машину. Поищем настоящий Лос-Анджелес.
– Проснись, милый! Этот и есть настоящий.
На следующее утро мы отправились в путь по таинственному городу. Целые кварталы стояли в густом солнечном свете подобно цельным фрагментам телеэпизодов – странно знакомые, как улицы детства, когда вернешься на них много лет спустя. Далеко не самый молодой, Лос-Анджелес был старейшим из городов двадцатого века, Троей коллективного воображения. Глубочайшие слои наших сновидений залегали под его заправочными станциями и автострадами.
Накануне премьеры, когда Клео уехала в гости к английским друзьям в Санта-Барбару, мне позвонил портье. Меня хотела видеть миссис Вайнсток. Я решил, что это местная журналистка, и попросил направить ее в номер. Открыв через минуту дверь, я увидел красивую американку лет шестидесяти пяти, в потрясающей накидке из персидской шерсти и шелковой шляпке. Ее властный взгляд мгновенно ответил на вызов моего недоумения.
– Ты, Джим, был слишком занят, чтобы меня вспоминать?
Она шагнула вперед в бодрящей ауре духов и дорогих тканей, взяла меня за плечи и прижала лицом к своему гладкому плечу.
– Это же я, Ольга! Ольга Ульянова из Шанхая!
– Ольга?! – Меня теснила к телеэкрану гувернантка моего детства, материализовавшаяся в голливудских небесах подобно афишам и рекламе. – Ольга!.. Просто поверить не могу…
– Ты уж постарайся! – Она осмотрела номер, замечая каждую мелочь: висящие в спальне платья Клео, открытые чемоданы и фото с презентации. Пока она окинула меня взглядом, решив, что я не заслуживаю больше нескольких секунд осмотра, я вспоминал нервную молодую женщину, которую видел в ночном клубе «Дель Монте». Черты ее за эти годы почти не изменились, губы остались такими же резкими, лихорадочные глаза взвешивали, как я одет, насколько уверен в себе, как вписался в реальный мир. Но на лице ее была причудливая маска, словно детские щеки, нос, подбородок крепились к вискам, а сквозь них проглядывали пронизывающие глаза и острые зубы старухи.
– Ты не изменился, Джеймс. Совсем. Все так же разъезжаешь на своем велосипеде. – Она понимающе улыбнулась, бросила накидку на кресло. – Теперь-то ты меня вспомнил?
– Ольга, да… Удивительно с тобой встретиться! Это студия устроила?
– Студия? Не все на свете – кино, Джеймс. Мы с дочерью гостим у старых друзей в Ван-Найс, вот я и подумала, не посмотреть ли, как там мой Джеймс.
– Очень рад, что подумала. А из Шанхая ты выбралась?
– Конечно! Как только ушли американцы. Поверь, Джеймс, я не создана для коммунизма. Живу в Сан-Франциско уже много лет…
– И замуж вышла?..
– За мистера Эдуарда Р. Вайнстока – он хирург-отоларинголог, очень влиятельный. – Она мрачно кивнула, наградив тенью одобрения единственную нашу с Клео фотографию. – Да ты и сам почти доктор? Я читала интервью – не могу понять…
– Бросил, проучившись пару лет – решил стать писателем.
– Писателем? – Ее ноздри недоверчиво дрогнули, словно лишь пышность этого номера помешала ей осудить такой губительный для карьеры шаг. На Ольге было дорогое платье с блестящей нитью, подходящее для открытия казино в Лас-Вегасе, но я, когда она повернулась на острых как шпаги каблуках, поймал себя на том, что высматриваю предательский шрам под мышкой. Я помнил, как поразил мой ум подростка мимолетный взгляд на ее грудь. В Ольге, вопреки дорогой прическе и драгоценностям, осталось какая-то неряшливость, словно ее тело было одноразовым инструментом, который следовало выбросить после использования. Я вспомнил ее в послевоенном Шанхае – фляжка с водкой, дожидающаяся, пока ее подберет какой-нибудь американский рядовой.
– Так что фильм, Джеймс – хороший?
– Не сомневаюсь. Говорят, лучший. Я еще не смотрел.
– Не смотрел? – Это было серьезное упущение – видимо, я должен был его исправить прежде, чем подписать контракт, а еще лучше – прежде, чем сесть за книгу. Она покачала головой, словно я был все тем же странноватым мальчиком, колесившим по Шанхаю в поисках войны. – Так или иначе, твоей карьере он на пользу. Ты вечно что-то сочинял. Твоя бедная мать не знала, чего и ждать в следующий раз…
– Я только одну эту книгу написал о Шанхае – почему-то долго не мог взяться.
– Слишком многое нужно забыть. Люди не понимают… Я такого могла бы рассказать о Шанхае! Нам бы с тобой написать книгу, Джеймс, выйдет настоящий бестселлер. Мои идеи с твоими…
– Хватит одной, Ольга. Может быть, напишу продолжение о своей жизни в Англии.
– В Англии? – Ольга недоверчиво понюхала рюмку со скотчем. – Это разве интересно? Я читала про твою жену – так грустно для тебя…
– Это было давно. Я приглашаю тебя пообедать, Ольга, и ты мне все расскажешь.
– Послушай, «давно» не бывает. Когда скончалась моя мать… – И, словно что-то припомнив, она добавила: – И мой второй муж умер. Английский дантист из Гонконга, если не ошибаюсь.
По пути к расположенному на крыше ресторану Ольга взяла меня под руку жестом искреннего сочувствия, пробужденного в основном жалостью к себе. В ресторане, ощутив на себе внимание, она оживилась как девочка, хвастая гладкими щеками и аккуратным носиком. Та юная Ольга, которую я помнил, чье тело исподтишка разглядывал, когда она раздевалась в ванной, словно маячила сквозь годы, проглядывала сквозь эту немолодую, но все еще блестящую даму. Она, почти не переводя дыхания, болтала о жизни в Гонконге и Маниле – как пробивалась вверх по социальной лестнице, как мужья умирали под ней, будто кони под кавалеристами на Аустерлице.
Когда мы вернулись в номер, она сказала:
– Джеймс, твоей книгой в Сан-Франциско заинтересовались – здесь многие из Шанхая. Не мог бы ты выступить перед нами? Меня можешь назвать другом семьи… Скажем, из дипломатического корпуса.
– Ольга, я бы рад, но мне даже писать о Шанхае было достаточно трудно.
– Конечно. Понимаю, что ты чувствовал. Ты всегда был замкнутым, Джеймс. Никогда не рассказывал матери о вещицах, которые я брала – серебро, нефритовые лошадки… Мне всегда хотелось тебя за это поблагодарить.
– Ольга, я и не знал.
– Может быть, забыл. У них было так много, а мои родители голодали. Отец совсем потерял надежду, сидя в той комнатушке. Повезло, что он умер до конца войны. Мать меня простила – женщины понимают, а вот отец бы никогда…
Ольга взяла меня под руку, меня оглушил запах ее волос, горла, грудей. Она стояла рядом, глядя на здания Беверли-Хиллз как на исчезнувшие фасады Амхерст-авеню. Я помнил: сорок лет назад ее сильное бедро прижималось к моему, когда мы стояли в осколках стекла среди ночного клуба «Дель Монте». В темные времена, учась в английской школе, я часто вспоминал Ольгу. Если бы я не так робел перед ней, мы бы занялись любовью на столе для рулетки – особенно если бы я предложил свести ее с отцом.
Я обнял эту экзотическую химеру, купившую мечту подтяжкой лица. Ее тело было еще старее моего, но лицо принадлежало все той же юной русской девушке, которая первой положила на меня глаз.
Она улыбнулась про себя, может быть, вспоминая какой-нибудь забавный случай в саду на Амхерст-авеню.
– А твоя подруга, Джеймс? – Она распустила мне галстук и ворот, прошлась ногтем по груди, проверив, на месте ли соски. – Она скоро вернется?
– Только завтра – уехала в Санта-Барбару к знакомым по издательству. Ольга, она тут ни при чем.
– По издательству… Тогда хорошо. – Она подняла ко мне лицо – маленький экран, на котором показывали образ юной женщины.
Я гадал, зачем ей вздумалось искать меня – может быть, из гордости, чтобы напомнить, что она и сейчас может распоряжаться моей жизнью. Ольга явно не считала делом чести отдать долг за украденные у моих родителей мелочи. Но она понимала, что мы с ней, каждый по-своему, жертвы власти Запада над Шанхаем – и эту власть воплощали для нее мои родители. Шанхай одновременно ранил и развращал нас, насколько можно развратить детей. А любовь с ней в этом калифорнийском отеле доказала бы обоим, что мы исцелились.
– Боже… Знаешь, Джеймс, я никогда не ждала мужчину долго. Это было бы для меня дурным примером…
Она взяла меня за запястье тем самым твердым движением, которым полвека назад направляла в ванную. Встав у кровати, закрыла створку шкафа, чтобы мне на глаза не попалось отражение ее спины. И стала раздевать меня, словно собирая на праздник – ее пальцы, порхая вокруг тела, то и дело касались кожи.
Нарочно медля, она встала передо мной, разыгрывая строгую гувернантку, решающую, позволить ли подопечному какую-то мелкую вольность. Я поцеловал ее с любовью, радуясь, что она выжила и даже благополучно замужем за влиятельным врачом.
Фильм ее жизни отматывался назад, поглощая себя, словно в поисках выпавшего кадра, в котором содержался ключ к нашим прежним я.
В последние дни в Лос-Анджелесе, где мы прожили еще неделю после премьеры, было решено нанести прощальный визит океану. Дожидаясь машины, мы с Клео стояли у входа в отель, разглядывая черные небоскребы Сенчури-Сити. Эта кучка слепых башен торчала из широко и низко раскинувшегося города как острый обсидиановый Манхэттен.
Клео, глядя на бритвенные грани, содрогнулась.
– Неужели к следующему приезду здесь все таким будет? Упаси, Господи… На какие небеса ведут эти шпильки?
– На такие, куда попадать не хочется. Но признай, Клео, модернизм – готика информационного века. Мечты, которые ранят до крови – и никаких сомнений относительно низкого места человека в порядке вещей. Поехали на пляж…
А вот пляж Венис оказался тихим и утешительным. Здесь уцелели нетронутые фрагменты шестидесятых. Широкие пески тянулись под серферами и бодибилдерами, танцорами брейка и нищими, изображающими свихнувшихся на вьетнамской войне. На пляже горели костры из выброшенного морем дерева, в шалашах укрывались компании хиппи. Море казалось далеким – блеск волн вдоль горизонта, будто Тихий океан решил на денек отступить. Я готов был поверить, что мы стоим на дне доисторического моря с окаменевшими окурками, шариковыми ручками и жестянками от пива – зацементированными в культурный слой останками прежней расы.
Я охватил рукой талию Клео. Я был счастлив с ней и радовался, что мы вместе летим в Нью-Йорк. Премьера прошла с большим успехом, с ненатужным голливудским профессионализмом – легко, как большая приятная галлюцинация: сотни лимузинов, вращающиеся прожекторы, перекрытые от машин улицы с ковровыми дорожками и телохранителями. Зрителей и актеров как будто на вечер выхватили из реальности, направив в ряды кинозала в соболиных накидках и с коробочками попкорна в руках.
Мою маленькую роль и в самом деле вырезали из окончательного варианта – к моему немалому облегчению, но все же мир ненадолго утратил для меня резкость при виде молодого меня с игрушечным самолетиком в руках. Это показалось справедливым: все, что остается в пространстве и времени от каждого из нас – такое вот размытое пятно. К тому же фильм сыграл для меня и более важную роль: взгляд на мастерскую копию Шанхая стал катарсисом, который готовился десятилетиями. Вся мощь современного кино собралась воедино ради этого терапевтического сеанса. Головоломка сошлась; зеркало, как я и ждал, разбилось изнутри. Образ слился в моем сознании с оригиналом и развернул его, прикрыв своим крылом. Глядя на неизменившиеся за полвека отели вдоль Бунда, я почти поверил, что мои шанхайские воспоминания – кинофильм, бесконечно прокручивавшийся у меня в голове все послевоенные годы в Англии.
– Там корабль спускают на воду.
Клео кивнула на толпу, собравшуюся у берега. Гусеничный трактор задним ходом сползал по песку, волоча прицеп с причудливым парусным судном. Единственная мачта поднималась над каютой, похожей на тростниковую хижину. Подойдя ближе, мы увидели, что и корпус целиком сделан из стеблей папируса, стянутого на корме и на носу как горловина мешка для покупок.
На мачте красовался прямой парус с полузнакомой красной эмблемой.
Клео, остановившись, прищурилась из-под ладони.
– Это же папирусное судно Хейердала – «Ра»! Мы о нем книгу издавали.
– Я думал, он затонул в Атлантике.
– Как видно, решил переплыть Тихий океан. Джим, ты должен записаться в команду! Это оригинал плота, на котором добирались до Китая…
– Вряд ли оригинал.
Команда, стоя на коленях на мелководье, осматривала днище суденышка. Мы перешагнули детей и собак, игравших на песке вокруг трактора. Псевдопапирусная обшивка, спаянная из пластика и оргстекла, покрывала стальной корпус.
– Копия копии… – Клео рассмеялась над собой – так попасться! – Должно быть, фильм снимают.
– А с виду похоже на настоящий корабль. Для телерекламы им нужно судно с мореходными качествами получше, чем у хейердаловского оригинала. Этот куда-то поплывет.
– Сейчас, Джим, у тебя есть шанс попасть на борт.
Черный лабрадор выскочил из волны, облизал нам руки и отряхнулся, забрызгав с головы до ног. Я потрепал его по голове, восхищаясь спокойной сноровкой американской команды. Мужчина в плавках и соломенной шляпе снимал спуск судна на воду ручной видеокамерой. Этот кораблик, по крайней мере, не затонет, и пробное плавание среди прогулочных яхт Марина Дель Рей, возможно, откроет больше истин о команде и корабле, чем неудачное плавание оригинала через Атлантику.
Я вспомнил, как безмятежно уплывала через вестибюль Беверли-Хиллз Ольга. Как она, прощаясь, прижалась щекой к моей и как я в последний раз поцеловал лицо властительницы моего детства. Эта юная и лишенная возраста маска была истинным лицом, украденным у нее временем – невинным, нетронутым морщинами лицом, которого ее лишили в юности.
Война задержала и мое детство – мне пришлось снова открывать его с Генри, Люси и Элис. Прошло время отчаянной борьбы: крушения машин, галлюциногены и причудливый секс были отброшены, как словарь слишком пышных метафор. Мириам и все, убитые мировой войной, заключили мир. Обретенное счастье ждало меня совсем рядом – рукой подать, в детях и любимых женщинах, и в друзьях, своими путями пробиравшихся через безумные годы.
Волна резко ударила нас по лодыжкам. Над пляжем пронесся сильный порыв ветра, и суденышко вырвалось из рук команды. С одним только неуклюже цепляющимся за мачту оператором оно уверенно пошло по волнам. Команда бросилась глубже, потянула за причальные концы, но не сумела удержать дерзкий кораблик. Пусть он был копией копии, но обладал плавучестью и запасом прочности, позволявшим выйти в море и проложить свой курс через Тихий океан, взяв в команду единственного ошанхаевшегося оператора и, быть может, победоносно закончив плавание на берегу Вусуна.
– Завтра в Нью-Йорк, а потом домой, к детям, – Клео крепко держала меня под руку. Мы возвращались к машине мимо хиппи и ароматных костров, рдевших углями в остывающем воздухе. – Скажи, а когда фильм будут показывать в Лондоне, вставят твой эпизод?
– Надеюсь, что нет. – Я смотрел, как папирусное суденышко взлетает на накатывавшие с океана волны, устремив нос к берегам Китая. – Только представь, Клео, куда это могло бы завести…