В Шеппертон приехала ярмарка. Гуляя вдоль реки, я видел за деревьями блестящие фургоны, въезжающие в парк за военным мемориалом. Там были грузовики с машинками и секциями карусели – разобранная на части мечта, которую молчаливый цирковой люд каждые выходные собирал заново в одном из городков долины Темзы, напоминая жителям о забытых уголках их фантазий. Дети, игравшие у воды, уже бежали от берега к парку, шумно призывая матерей. Дюжина составленных в круг машин образовала крепость, взять которую штурмом могли только дети.
Мне вспомнилось, как Люси с Элис катались на единорогах – шестипенсовый билетик обеспечивал радости на целое состояние. Девочки подскакивали в седлах, ленточки развевались, ручки сжимали шеи единорогов, широко распахнутые глазки пронзают воздух. Генри строго сидел в серебристом самолетике, стесняясь слишком тесной для него кабины, а потом встал по-каскадерски и ухватился за передний край крыла – величественный трехлетний Линдберг.
Я зашагал сквозь полосу леса, почти поверив, что дети ждут меня у входа. Они разъехались к началу летнего семестра, но в моей памяти по-прежнему играли в парке. Блестящие глаза Элис, завиток белой челки Люси, взволнованный вопль Генри, поймавшего новую идею в движении воздуха и света. Парк щедро раздавал свои сокровища. Огромный вяз под ветром осыпался воспоминаниями. Я прикрыл глаза от солнца и взглянул в колеблющуюся крону, высматривая примостившихся в ветвях ребятишек – юные версии нынешних шеппертонских домохозяек и офисных работников. Может, я увижу и молодого себя? Худые щеки и непривычную стрижку, которые я с трудом узнавал в старом фотоальбоме?
Словно вызванный этими воспоминаниями, на стоянке машин, рядом со спортивным «триумфом» обнаружился молодой человек в полосатом деловом костюме и галстуке. Он поглядывал на меня, закрывая полотняный верх. Уходя вслед за детьми к фургонам в центре парка, я пытался понять его взгляд. Он как будто узнал меня. Его «триумф», судя по табличке номерного знака, был двадцатилетней давности – такой же, как машина, которую иногда одалживал мне Дик Сазерленд.
Меня, болтая сама с собой, догнала дочка соседа. Когда девочка взяла меня за руку и потянула к ярмарке, молодой человек оставил свою машину и целенаправленно зашагал к нам. Может быть, друг Элис или Люси? Форма его подбородка опять напомнила мне самого себя до женитьбы. Вяз встрепенулся, забросав солнечными зайчиками волосы держащейся за мою руку девочки, и я ни с того ни с сего вдруг преисполнился абсурдной уверенности, что этот молодой человек – я сам. Он окликнул меня, предостерегающе вскинув руку:
– Слушайте, вы отец?..
Обернувшись к нему, я чуть не сбил старшую сестру девочки, бежавшую за нами от реки. Пришлось помочь ей подобрать совок и ведерко, а молодой человек, пока мы извинялись друг перед другом, вернулся к машине. Избегая моего взгляда, он откинул верх и сел за руль. Я догадался, что он увидел меня с детьми – слишком старого для их отца и слишком молодого для дедушки – и заподозрил нездоровый интерес.
Я провожал его взглядом, пока шум мотора не затерялся за военным мемориалом и людными в обеденный час пабами. Когда он скрылся, я почувствовал, что чуть-чуть разминулся с самим собой.
Это ощущение неминуемой встречи нарастало во мне полгода после смерти Дика Сазерленда. Каждое утро я просыпался, в начале рабочего дня, залитый теплым весенним светом и необъяснимым вдохновением. Я ждал от смерти Дика уныния, испытания, еще более жестокого из-за недоснятого сериала, а вместо него пришло великое освобождение. Воздух у выхода из крематория был таким ярким и острым, что я, шокировав Клео Черчилль, стал высматривать над трубами дымок сожженной плоти.
Светское прощание, с органом в магнитофонной записи и поддельной торжественностью обстановки, напоминало ритуал новой, еще недоразвившейся религии, и это впечатление усиливалось от великого множества присутствующих телепродюсеров. Им, прячущим за толстыми очками вечные мечты о двенадцатичастном сериале, Дик, должно быть, виделся воплощенным божеством эпохи глобального телевидения. Мы хоронили того, кто с изощренной предусмотрительностью заранее внедрился в киноархив Би-би-си.
Я успел погоревать о Дике, пока тот был еще жив, понимая, что повторы его старых программ скоро вернутся на экраны. При всей неприязни к нашей документальной ленте, я был благодарен Дику, выбравшему меня ведущим. Сняв мистический покров со своей смерти, он избавил меня от страха перед своей. Впервые после рождения детей я почувствовал, что совершено покончил с прошлым и волен строить новый мир из материала настоящего и будущего.
Само время, очертя голову увлекавшее нас к какой-то своей цели, ослабило хватку. День мог длиться столько, сколько мне хотелось. Встав из-за машинки, я мог целый час смотреть, как паук плетет паутину. Гуляя у реки, я останавливался среди вязов и ждал, пока время уляжется, прислушиваясь к его мерному дыханию за деревьями. Я узнавал тайну и красоту листьев, доброту деревьев, мудрость света. Мой маленький дом, уютные улочки и сады сияли так же ярко, как во время эксперимента с ЛСД и в то бесконечное лето, когда родились Генри, Элис и Люси.
У входа на ярмарку матери сплетничали и рылись в сумочках, а дети нетерпеливо мялись у кассы. Они с визгом бросились к карусели, оставив позади одинокого медноглазого сына журналиста из Пакистана. Тот застенчиво улыбнулся, когда я купил ему билет, и стрелой рванул за остальными.
Карусель кружилась, дети взвизгивали под бренчащий напев старинного органчика. Поднимались и опускались лошадки и единороги. Маленькие ручки тянули лошадей за гривы, косички развевались в воздухе, а испуганные вскрики сменялись нахмуренной серьезностью.
Глядя, как они проплывают мимо, я подступил ближе к вращающемуся куполу. Свет и звон вытягивали из ветра воспоминаний видение моих собственных детей на этих косматых единорогах. Двухлетий малыш сосредоточенно пилотировал миниатюрный самолетик – молча от страха, он следовал взглядом за горячими вздохами органчика.
Я смотрел на эту волшебную сцену, и карусель представлялась мне почти неподвижной, навеки сохраненной в единственном мгновении. Впервые я смотрел дальше этих маленьких наездников, за серебряный лес столбиков и вращающиеся зеркала под крышей. Все, кого я знал, оседлали единорогов: Мириам и Дик Сазерленд, совсем юная Салли Мамфорд и мальчишка Дэвид Хантер. Я шагнул вперед, высматривая пустое седло для себя…
– Джим, осторожно! Ты что делаешь?
Деревянная колонка ударила меня по руке. Карусель с шумом и блеском неслась мимо: шелушащаяся краска, отслаивающаяся позолота. Я отступил. Двое мужчин, ждавшие сыновей, поддержали меня, а твердая женская рука взяла под локоть, когда я пошатнулся в кружащемся воздухе.
– Джим… чуть в обморок не упал! – Клео Черчилль взяла меня за щеки и озабоченно всмотрелась в лицо. – Так и думала, что найду тебя здесь. Ты как будто готов был вскочить на карусель.
Солнечный свет залил сад за окном моего кабинета, развеселил ежевику и бузину, обступившую лужайки.
– Хорошо, что ты машину так не водишь… – Клео принесла из кухни джин со льдом. – Скажи мне, Джим… ты хотел попасть к детям?
– Не то чтобы… – Я заставил себя хихикнуть и потер ушибленную руку. Розоватое сияние ангостуры растворялось в джине, как кровь, на которую смотришь сквозь крыло бабочки. Владелец карусели с сыном прогнали меня, заподозрив в недобром. – Я забыл, что она движется – солнце сыграло со мной скверную шутку, превратив карусель в подобие стробоскопа.
– Ну ладно, верю. Не вздумай останавливать несущиеся машины… Не хотелось бы объясняться с Люси и Элис.
На каминной полке крутился вентилятор – солнце, отражаясь в ее светлых волосах, воспроизводило этот любопытный эффект. Над голыми плечами Клео стояла та же аура, что над каждым листиком сада. Я жалел, что встревожил ее – она который месяц твердила, что меня бросили в Шеппертоне, как моряка на острове, и случай на ярмарке для нее выглядел еще одной попыткой внутреннего побега.
Мы стали старыми друзьями, так и не став любовниками – однажды я, будучи пьян и задумчив, заметил, что это технический недосмотр, на что Клео ответила поднятой бровью, понимающей улыбкой и молчанием. Но нас разделяла общая дружба с Диком. Разные взгляды на этого замечательного и загадочного человека развели нас друг с другом – а еще некоторая настороженность Клео со мной. Теперь Дика не стало, и мы остались сами по себе – внезапное осознание такого одиночества нередко приводит к установлению новых связей после похорон.
Мне хотелось ее обнять, но все кругом, в этом царстве желания и в мире будничных предметов, ускользало из рук. Чуткие ладони и застенчивые губы Клео, листья на дорожке, радуга на ветровом стекле машины стали идеальной версией самих себя. Смерть Дика преобразила хозяек в магазинах Шеппертона, статистов, выходящих со студии, детей на карусели. Отделившись от своих будничных я, они словно зависли вне времени и пространства, изгнанные из рая обыденности.
Я остановился у стола, на который Клео положила два манильских конверта. В них были памятки, переданные нам сестрой Дика. Под взглядом Клео, спрятавшейся за рюмкой джина, я извлек номерную табличку Калифорнии, выгоревший снимок Дика в кабине «Цесны», его фото с астронавтами и сотрудниками космического центра на мысе Кеннеди, сделанное в шестидесятые. Тут же были подносики из голливудского мотеля «Тропикана», фишки из казино в Лас-Вегасе и бейджик забытой конференции по психологии. Я разложил все в хронологическом порядке – насколько мог вспомнить. Фотографии и сувениры были кадрами из фильма его жизни, в котором Дик был и звездой, и режиссером. Безыскусное тщеславие молодого Сазерленда только укрепляло мою к нему любовь. Я радовался, что он умер тихо и без боли, в глубоком покое печеночной комы.
Клео вытерла глаза и взяла меня за плечо.
– Мощи. Кости святого. Ты все это сохранишь?
– Думаю, не стоит. Возьмем каждый что-то одно.
Я смотрел в солнечное небо над Шеппертоном и вспоминал рассуждения Дика о нашем восприятии времени. Если наше ощущение времени – архаическая конструкция, унаследованная от примитивных предков, не сделал ли Дик первый шаг к ее демонтажу?
Клео склонилась над столом, свет коснулся ее светлой макушки. Она вместе с детьми кружилась на карусели – неподвижная и вечно уходящая от меня. Едва касаясь, помня утвержденное ею расстояние между нами, я все же положил руки ей на плечи и обнял при свете дня.
Потом, когда я раздевал Клео в спальне, она положила ладонь мне на лоб, словно проверяя температуру.
– Не стоит ждать, пока ты взорвешься. Хорошо, что ушли наверх – эти подставки под пиво немножко нервируют. Как тот ваш жуткий фильм.
– Бедняга, он пытался сотворить чудо. Я видел, как он монтирует ленту, перекидывает отрывки туда-сюда, пытается составить головоломку. Он буквально редактировал собственную жизнь.
– А ты собираешься меня редактировать?
Я, удерживая ее руки, поцеловал сильные запястья.
– Непременно. Все аргументы и разногласия будут стерты. Оставим только вид слева…
– Но я себе нравлюсь справа – в правом профиле больше интеллектуальной цельности…
– Удачные кадры выделим, вызывающие вырежем…
– Господи, да я вся сплошь вызывающая! – Она помогла мне справиться с молнией. – Это тоже монтаж?
– Вот именно, – я довел язычок молнии до низа спины и позволил платью упасть с ее плеч. – Смотри на это так: я тебя раздеваю, а ты крутишь фильм в обратную сторону.
– Значит, все это просто ошибка киномеханика? Скажи я своей матери, что…
Она, дотянувшись, поправила створки трюмо и открыла дверь платяного шкафа так, что ростовое зеркало размножило наши отражения. И хитро взглянула на меня, проверяя, доволен ли.
– Чувствую себя как дома, – заметил я. – Как в «Леди из Шанхая».
– Чем я провинилась? Ее же застрелили!
Мы, стояли, голые, в окружении собственных образов: любовники, нашедшие друг друга на оргии в стеклянном доме. Нагие пары обступали нас, проникали друг в друга, полускрытые дверцами. На нас смотрели десятки объективов, умножались и в то же время распадались. Я держал в ладонях груди Клео, касался голубых жилок у ее широких сосков, гладил розовые бороздки от поддержек лифчика. Я поцеловал шрамик у нее в подмышке – незнакомую мне памятку детства – и пробежался губами по серебристым следам растяжек, как будто само время пропахало ее живот руками засевающей поле Цереры. Она взяла в руки мой пенис, тихонько покатала между ладонями, потянула пальцами за мошонку. Фаллические коридоры разбегались от нас – эротический лабиринт в невероятном дворце. Батальон любовников склонил головы, когда я поцеловал соски Клео. Я сел на кровать, она опустилась на колени на ковер, положив локти мне на бедра. Она взяла в рот головку пениса, коснулась языком кончика моей уретры, затем забрала глубже, прихватила зубами и легонько укусила вздувшийся мускул.
Я притянул ее к себе, посадил рядом и стал целовать бедра и бока. Она твердо вдавила меня плечами в подушки и оседлала, длинные волосы упали мне на грудь. Я откинулся, с радостью деля Клео с зеркалами, но та вдруг дотянулась пяткой до створки шкафа и толкнула ее. Стеклянный дом рассыпался, разбилось световое концертино.
– Только мы с тобой, Джим. Думаю, с бо́льшим нам теперь не справиться.
Она вернулась на подушки и легла рядом, смахивая волосы с глаз, подняв колени, чтобы я гладил ей вульву. Набухшие кровью половые губы гребешком встопорщились над клитором. Мои пальцы разделили их мятые створки и смочили напрягшуюся шишечку. Я приласкал горячую подушечку ее ануса, отвел мягкую шторку узелка. Я, лежа рядом, любовно мастурбировал ее. Когда внезапный выплеск намочил простыню, она ахнула в потолок и от смущения укусила меня в плечо. Переведя дыхание между моими бедрами, она притянула меня к себе.
Мы под наблюдением единственного зеркала любили друг друга до вечера. Лежа глубоко в ней, я не сомневался: этот секс переживет летние часы. Время отказалось сдаться Дику Сазерленду – Янусу, запертому в его беспощадной самооценке. Клео была права, закрывая серебристые экраны. С каждым взглядом в зеркало умирает малая частица нас. Из наших образов возникают стены нашей жизни. Тирания линз теснее сдвигает их вокруг нас, бесконечность сохраненных я отгораживает от внешнего мира. Я крепче прижал Клео, вливая себе в кожу запах ее тела. Однажды мы найдем ключ к зеркалу и вместе войдем в него.
В конце сентября Клео позвонила мне с работы сказать, что документальный фильм о смерти Дика покажут по телевизору.
– Я думала, они его смыли, – с огорчением сказала она. – Ты будешь смотреть?
– Нет. – Я знал, что она не одобряет этого фильма – подозревает, что Дик пригласил меня участвовать, чтобы навеки привязать к себе. – Мы будем помнить Дика живым.
– Хорошо. Ты меня успокоил. Давай в воскресенье возьмем лодку и сплаваем до Хенли. Ты который месяц не выбираешься из Шеппертона.
Так и было. Клео любила на выходные выезжать из Лондона, стряпать в моей кухне в стиле Третьей мировой и пить двойной джин в пабах у реки. Сидя с ней на берегу, глядя, как она ломает сэндвич и бросает куски наглым лебедям, я был доволен, как не бывал двадцать лет. Салли родила второго ребенка – здоровую девочку – и забрасывала нас приглашениями. Неожиданный брак Пегги Гарднер с архитектором, годившимся ей в сыновья – разница в четырнадцать лет, и как заметила Клео, именно в этом возрасте я покинул детский барак в Лунхуа – и усыновление Дэвидом с женой-бельгийкой сиротки из Малайи убедили меня, что прошлое упокоилось с миром.
Забирая на прокатной станции прогулочный катер, Клео попросила служащего снять установленный в салоне маленький телевизор, чтобы мы, напившись джина с берегов реки, смогли сладко спать во время ночного показа фильма. Мы отошли от шеппертонской пристани: Клео стояла у штурвала, я рядом, обнимая ее за талию.
– Клео, мы раньше никогда так не делали. Почему?
– Как почему? Ты был пленником Шеппертона.
– Остановимся в Кукхеме, проверим, не переменился ли он.
– Никаких Кукхемов – он не переменился.
– Почему? – Я удивился, потому что знал, как она восхищается картинами Спенсера.
– Потому что Кукхем тебе всегда нравился.
– Слишком много танцующих на деревьях ангелов. Скажи честно, ты бы хотела, чтобы на регату явился Христос с новой проповедью?
– Позавтракаем на Раннимиде. Можем сходить на мемориал Кеннеди.
– А его я одобряю? Надо подумать.
Места-талисманы беспокоили Клео. Она не зря старалась разорвать их власть надо мной. Решив, что не стану смотреть фильм Дика, я, в ее глазах, сделал первый шаг к выздоровлению, к возвращению в условный мир. Я оглянулся на Шеппертон, на большие вязы в парке у военного мемориала, на киностудии и прибрежные отели, уходящие от меня, как шанхайский Бунд.
– Джим! – Клео сжала мне плечо. – Расслабься, никуда он не денется до твоего возвращения.
– Знаю. Давай принесу выпить.
– Не надо нам пить. Ты всегда ведешь себя так, будто Шеппертон существует только по твоей доброй воле.
Я со смехом обнял ее – катер чуть не врезался в берег.
– Клео, я увидел его во сне.
– Прекрасный сон. С Элис, Генри и Люси. Но все же время от времени просыпайся.
– Хорошо.
Через два часа мы причалили в Раннимиде и прошли через луг к холму над лесом. Премьер-министр сентиментальным жестом даровал акр земли американскому народу под монолитный памятник Джону Ф. Кеннеди. Во время вьетнамской войны памятник не раз оскверняли, а однажды даже попытались подорвать.
Мы рука об руку поднялись по тропинке к мемориалу. Трещину в известняке недавно замазали, старые граффити, въевшиеся в камень, перекрыли яркими лозунгами и свастиками, нанесенными из баллончиков. Землю вокруг замусорили и забросали пивными банками, под подножие запихали серебристую обертку готового завтрака. В пятидесяти футах в стороне, полускрытый кустом магнолии, пожилой седовласый мужчина совокуплялся с двадцатилетней женщиной. Расстегнув брюки, он лежал между ее поднятых коленей и дергался в торопливых спазмах, словно его подгоняли эти угрюмые камни.
Клео потупила взгляд и нахмурилась на мусор.
– Здесь что, не убирают? Можно подумать, будто Кеннеди совсем забыт.
– Думаю, так и есть – и в каком-то смысле это хорошо.
Я подумал, какую роль сыграл Кеннеди и его убийство в моей жизни и как телекартина его смерти формировала фантазии шестидесятых годов. Кадры из ленты Запрудера были острее «Распятия» Грюневальда. А теперь остались только граффити, похожие на птичий помет на памятниках викторианским генералам и государственным деятелям на лондонских площадях.
Мы спустились к воротам и перешли лужайку перед причалом. Несколько человек стояли у своих машин, глядя, как извлекают из воды катер. Отец с дочерью-подростком спустили по каменному скату двухколесный прицеп. Когда он погрузился под воду, отец отцепил причальный конец и направил катер в стальную колыбель. Наверху сидевшая за рулем жена приготовилась вытащить прицеп из воды. Младшая дочь рядом с ней ела мороженое и листала комикс.
Течение тянуло катерок на стремнину. Отец удерживал его на месте, а жена, поглядывая на него в зеркало заднего вида, завела мотор. По сигналу мужа она включила нижнюю передачу и с шумом и выхлопом двинулась вперед. Буксир натянулся, прицеп показался из мелкой воды. Но катер тем временем уплыл, и мужчина закричал жене. Та выключила мотор. Девочка на заднем сиденье, забыв обо всем, углубилась в комикс, лишь изредка вспоминая о мороженом.
Юноша в плавках спустился к воде и помог мужчине подтянуть катер на прицеп. Жена чуть сдала назад, ослабив натяжение буксирного троса. Пока мы с Клео заходили на свое судно, катер закрепили на прицепе. Жена снова завела мотор, но сняла ручной тормоз прежде, чем включила передачу, и машина задом покатилась под уклон. Люди предостерегающе закричали, парковщик покинул будку и набросился на неумелую водительницу с упреками.
– Что там? – спросила Клео, когда я помогал ей снять причальный канат. – Заехали в реку?
– Похоже, что этим кончится…
Задние колеса машины уже скрылись под водой. Растерявшись от криков парковщика и зевак, женщина утратила контроль над машиной. Девочка на заднем сиденье вскрикнула и подтянула ноги, спасаясь от залившей пол воды. Мать открыла дверцу со своей стороны, передав управление раздраженному мужу. Но едва она шагнула в мелкую воду, закричал юноша в плавках.
Соскользнувший на глубину катер потянул за собой прицеп и машину. Люди выскакивали из припаркованных автомобилей, забывая выпустить из рук чашки с чаем. Двое вошли в реку и вцепились в борта машины, силясь удержать ее против силы течения.
– Клео, подожди меня!
Войдя в воду, я увидел белое личико ребенка на заднем сиденье. Вода уже доходила девочке до подмышек. Мать, потянувшись к ней, упала в реку, юбка полотняного платья облепила ей лицо. Муж, схватив под мышки, вытянул женщину на скат. Он, и без того измученный, бросился в воду, ушел с головой, пытаясь отцепить буксир.
Я схватился за проем левой дверцы, потянулся к поднявшей над головой мороженое девочке. Ее плечи были уже под водой. Она громко звала мать, вокруг плавали выброшенные салфетки, баллончики, дорожная карта и окурки из пепельницы и перчаточного ящика.
Я не успел дотянуться до ребенка: машина, увлекаемая катером, завалилась набок. Все вскрикнули, когда вода залила крышу и над ней завилась белая спираль мороженого. Дно ушло у меня из-под ног. Рядом с собой я увидел плывущего к катеру отца. Тот отцепил металлические скобки креплений, и суденышко поплыло поперек течения, ударило в борт проходивший прогулочный катер, команда которого, держа в руках бокалы с вином, глазела на нас с палубы.
Нащупав ногами дно, мы вытолкнули машину на скат. Отец рванул дверцу, вода хлынула наружу, но заднее сиденье было пусто. Мужчина кинулся в воду у берега, забил по волнам руками, отыскивая дочь, но смотритель парковки уже нашел девочку на полу под рулевой колонкой.
К тому времени, как ее положили на мокрую траву, рядом оказалась Клео.
– Господи… ты умеешь оказывать первую помощь?
– Нет, но думаю…
Холодная речная вода стекала по моей груди и ногам. Девочка обвисла в руках смотрителя мертвым кроликом, глаза ее смотрели в пустоту, синие руки волочились по траве. Рыдающая мать гладила ее волосы, а смотритель принялся ритмично прижимать руки к груди. Он скоро устал и наклонился к ее бледным щекам, ловя дыхание, а потом снова принялся сгибать-разгибать руки, словно делал зарядку с куклой.
Потрясенная внезапностью трагедии Клео плакала в ладони. Я притянул ее голову к плечу. Чтобы не смотреть на ребенка, оглянулся на Виндзорскую дорогу – не едет ли «Скорая». Мимо пронесся автобус с туристами из Центральной Азии, но я слишком поздно сообразил, что при группе должен быть хоть один врач.
В пятидесяти футах по тропе к нам бодрым шагом приближался высокий мужчина в походных ботинках. На плечах он нес большой рюкзак, траву раздвигал голыми коленями. Между теснившими лоб волосами и густой бородой виднелось узкое лицо с глазами, покрасневшими, может быть, от чтения в плохо освещенной палатке. Из кармана брезентовой рубахи торчал путеводитель по Итону и Виндзору, и мужчина, казалось, больше интересовался достопримечательностями Раннимида, чем трагедией на речном берегу.
Подойдя ближе, он увидел девочку. Никто не успел и слова сказать, как он спустил рюкзак на траву, попросил пожилую пару за ним присмотреть и вошел в круг зрителей. Не обращая внимания на всхлипывающую мать, он встал на колени и перенял ребенка у измученного смотрителя парковки.
Пальцы его задвигались, как пальцы фокусника. Он поднял девочку за плечи, так что голова откинулась назад, потом разжал ей зубы большим пальцем и ловким движением подцепил и вытащил что-то, застрявшее в горле. Одной рукой он придерживал ей ребра, другой нажал на диафрагму. Изо рта у девочки сразу хлынула вода. Тогда мужчина, заботливо огладив бороду, склонился и накрыл губами ее рот и нос. Он стал медленно и мощно дышать, прерываясь, чтобы понажимать ребенку на грудину. Он работал, а тридцать человек молча стояли вокруг.
– Дышит!.. господи боже! – Клео ногтями впилась в ткань моей рубашки. Девочка закашлялась, подавилась и выплюнула воду из легких и гортани. Бородач внимательно наблюдал за ней покрасневшими глазами, потом сильными руками усадил и помог отдышаться. Девочка глотнула воздух, и взгляд ее сфокусировался на стоящих кругом людях. Она прислонилась к матери, стала кашлять, тереть нос и жадно всасывать воздух, давясь распухшим языком.
Две машины задом съехали к берегу; водители обсуждали, как быстрее добраться до виндзорской больницы – мать, с платья которой продолжала течь вода, понесла девочку к ближайшей. Клео улыбнулась мне сквозь слезы и расплывшуюся тушь. Все следили за ребенком, а я искал бородатого спасителя. Тот, убедившись, что ребенок удобно устроен в машине, выскользнул из толпы, забрал рюкзак и поблагодарил пару, которая переложила его на складной столик. Машины еще не выехали со стоянки, а он уже продолжал путь вдоль берега.
Через час мы обогнали его по дороге к Виндзору. Мне хотелось поблагодарить человека за всех, кто не успел того сделать, но оказалось трудно найти подходящие слова. Я направил катер ближе к берегу и сбавил скорость, чтобы идти вровень с ним. Мужчина в тяжелых башмаках шел по тропе, сверяясь с картой. На его брезентовой рубахе виднелось пятно засохшего мороженого, которое он выдавил у девочки из живота. Я догадывался, что это школьный учитель или спасатель, хотя с тем же успехом он мог быть карманником или отпущенным на день пациентом психиатрической больницы. Широкие лямки рюкзака врезались ему в плечи, но мужчина как будто не замечал тяжести. На рюкзаке сохла привязанная пара носков – до этого я их не видел. Видимо, мужчина выполоскал их в реке вскоре после спасения ребенка.
Клео помахала ему, и мужчина ответил дружелюбной, но короткой улыбкой, а потом ускорил шаг. Он наслаждался отпуском и предпочитал быть наедине с собой. Условный мир Клео – его голые колени, пятно от мороженого и его сохнущие носки – прошел мимо прогулочного катера и дремлющих лебедей. Я хотел было спросить, кто он такой, но подумал, что, в сущности, и так знаю.