– Кинофестиваль, – провозгласил Дик Сазерленд над третьим ромовым коктейлем в отеле «Копакабана-палас», – дает неплохое представление о том, как будет выглядеть будущее.
– Прекрасные, но недоступные женщины, потертые мужчины и миллионы грез в одной показушной рекламе?
– Что-то в этом роде. В Лас-Вегасе переснимают «Метрополис» Ланга. Тут не то что иллюзии вытесняют реальность, тут уже иллюзию вытесняет откровенная галлюцинация. Здесь резвится на воле та активность человеческого мозга, которую на всем протяжении эволюции приходилось сдерживать. Как мне это нравится!
– Я так и думал, Дик. А как наш конгресс фильмов о науке?
– Это и к нему относится. Во многих смыслах еще больше. – Дик улыбнулся, не скрывая, как ему приятно меня провоцировать. – Рано или поздно наука, как и все остальное, обратится в телевидение.
– Звучит как угроза.
– Еще какая! Хотя и любопытно будет. Что это за идея, которую ты вечно двигаешь?..
Дик добивался от меня повторения этого затертого пророчества всякий раз, когда ему не хватало самоуверенности или он оказывался в местах, где его не узнавали, и страдал от сенсорной депривации своей телеперсоны.
– Забыл… что ты, возможно, станешь виновником первого научного открытия, сделанного по телевизору?
– Оно самое. Это может случиться здесь. Рио целиком медийный город.
Дик отвернулся от обдуваемой ветерком кондиционера стойки, чтобы полюбоваться на процессию гигантских воздушных шаров, движущуюся по Авенида Атлантика – рекламу звездного фильма фестиваля, «2001» Стенли Кубрика. Над потоком машин плыл флот серебристых космических кораблей, похожих на модели в межпланетном ночном клубе. Экипажи молодых женщин в укороченных скафандрах из фольги, покачивая бедрами, одаривали толпу туристов улыбками официанток, разносящих коктейли. По неясным причинам их удостаивали взглядов лишь нищие и калеки, пристроившиеся у прибрежных отелей. Волны музыки из усилителей перекрывали вой полицейских сирен и крики продавцов лотерейных билетов. Над пляжем пролетели два легких самолетика, за ними на буксире – плакаты с рекламой фильма-соперника. Наперекор им, большой отрывок из «Так говорил Заратустра» прогрохотал по фасадам отелей и укатился к морю будить самого Посейдона.
Карусель пропала в гомоне и тумане – и тотчас забылась. Никто, кроме Дика и нищих, даже не взглянул на шествие. Над Рио господствовал пляж – не полоска песка, на котором можно позагорать, как в Средиземноморье, а особый город, протянувшийся вдоль моря под открытым небом и заполненный тысячами людей в купальниках, воздушными змеями и продавцами часов, разносчиками мороженого и разбойничьими шайками нищих, не говоря о целой лиге футбольных команд, гоняющих мяч на почти полноразмерных песчаных полях. Угрюмый прибой Атлантики соперничал с крещендо Рихарда Штрауса, волна за волной, призывая кинопродюсеров и организаторов сравняться с его эпическим величием.
Прилетев из Лондона, мы с Диком сразу заметили, что Рио, весело приняв фестиваль в свои объятия, едва ли заметил его. Во всех кинотеатрах была толпа, на террасах отелей теснились телевизионщики, старлетки и продюсеры. Флотилии лимузинов и автобусов переправляли делегатов из посольства в посольство, а банды проституток с сутенерами были так многочисленны, что вытеснили с улиц Копакабаны всякую надежду найти клиента.
Но город впитал все это в себя – иллюзорные видения фестиваля не могли соперничать с великими иллюзиями самого Рио, напомнившего мне довоенный Шанхай, только в этом Шанхае правили самые смелые и прекрасные в мире женщины. Глядя, как скучающий полисмен замазывает белым ветровое стекло неправильно припаркованной машины, я готов был поверить, что он спасает водителя от ослепляющего, невиданного секса.
И над всем этим были люди фавел – трущоб, заполонивших дюжину больших холмов над улицами Рио. В других городах бедные и отверженные заселяли низины, а в Рио они жили ближе к небу и спускались с облаков, чтобы продемонстрировать своих недокормленных, увечных детей и схватить за рукав туриста. Может быть, здешние нищие однажды обнаружили дверь в небеса открытой, бросились со всем своим скарбом к туманным вершинам и слишком поздно спохватились, что это была уловка тех, кто остался твердо стоять на земле внизу?
– Вы с ним прекрасно смотритесь, – бросил кинооператор нищенке со спящим на сухой груди младенцем, когда та осмелилась протянуть к нему морщинистую руку у «Копакабана-паласа».
Впрочем, мы с Диком легко откупились от совести несколькими фестивальными крузейро и фестивальной же наивностью. Полчища наглых карманников и калек, ревностно отстаивающих свои норы от соперников, опять напомнили мне Шанхай с богатыми нищими под охраной телохранителей. Шанхай тоже был медиагородом, быть может, первым из таких городов – испытательной моделью города будущего, выстроенной Западом на Востоке. Лондон шестидесятых стал вторым. В нем так же смешивались образы и реальность, и было так же знойно.
В Рио вымысел еще не закончил игру с реальностью. На приеме в американском посольстве мы оказались в очереди желающих пожать руку команде звездного корабля «Энтерпрайз» – группе седовласых актеров, похожих на пожилых гробовщиков. Нас окружали прославленные лица, постаревшие и забытые воплощения самих себя. Через силу поддерживая светскую беседу с женой продюсера, я и себя ощутил самозванцем, не слишком убедительно играющим свою роль. Оставалось только радоваться, что световое шоу и громкая музыка свела все разговоры к невразумительной перекличке.
Дик спас меня. Протолкавшись через толпу, он схватил меня за руку:
– Идем, Джим, познакомишься с Фрицем Лангом.
Он погрузился в кутерьму вечерних нарядов, пробиваясь к двум десяткам гостей, которые словно окружили место незначительного происшествия. Пожилой человек в слишком просторном смокинге сидел в кресле с прямой спинкой, развернутом боком к стене; обмяк в нем, как брошенная чревовещателем кукла. Шум и музыка придавили его, иллюминация заляпала седины дикими синими и зелеными пятнами. Человек казался бесконечно усталым, и я подумал, не умер ли он среди этой пестрой кинотолпы. Пожав Лангу руку и кратко объяснив, как люблю его фильмы, я получил слабый отклик: ироническая искра мелькнула в одном глазу. Как будто режиссер «Метрополиса» сознавал, что нафантазированная им антиутопия сбылась самым неожиданным образом.
Отстраненная ирония Ланга вспомнилась, когда мы допили коктейли в баре и отправились в конгресс-холл, где шел фестивальный показ научных и документальных фильмов – приложение к главному фестивалю, которое организаторы спонсировали из почтения к научно-фантастическому эпосу Кубрика. Толпа поклонников осадила нас на выходе из такси, и Дик сразу просиял – пока не сообразил, что большинство здесь составляют карманники, зазывалы борделей и торговцы куклами вуду.
– Эй, мистер, хочешь вуду? Настоящий, хороший вуду! Мистер, хочешь посмотреть на извращения?!
Мы отгородились от леса рук стеклом.
– Ну, Дик, – спросил я, – хочешь? Это тебе не фильм Би-би-си о дикой природе.
– Поживем – увидим. Может, я еще тебя удивлю, Джим. Даже тебя.
Я, чтобы морально поддержать друга, отсидел на его лекции и на устроенном им диспуте, в который раз восхищаясь, как искусно Дик обращается с аудиторией – словно опытный хореограф мюзик-холла. Однако выступление оказалось на удивление сдержанным, будто Дик нарочно отбросил отрепетированную телевизионную манеру, которую так старательно культивировал в Кембридже. Временами, вызвав смех в зале, он бросал на слушателей взгляд, очень похожий на усталый взгляд Фрица Ланга. Рио был полон старых режиссеров, запертых внутри собственного образа.
Его лаборатория в Институте психологии действовала теперь больше как рекламное бюро. Клео рассказывала мне, что Дик по секрету попросил у коллеги место в его лаборатории, чтобы вернуться к прежним исследованиям. Иногда он часами просиживал там, в святилище своего молодого я, не в силах выдать ничего оригинального. Потом возвращался в собственную лабораторию и превращался в популяризатора психологических идей, скармливающего свите телепродюсеров новости о прорывных открытиях. Я восхищался Диком и жалел, что раньше внушал ему, будто его настоящая лаборатория – мир СМИ. Иногда, услышав вопрос о собственных успехах, он становился почти грубым.
Позже, блуждая по широким коридорам, где показывались внеконкурсные фильмы, я удивился разнообразию документальных лент. Лишь малая доля доходила до широкой публики. Зоопарки, курсы стоматологии, агрономические научные станции, международные сети отелей, парикмахерские училища и консорциум гробовщиков и бальзамировщиков – все удостоились своего фильма.
В мерцающем полусвете делегаты в рубашках с короткими рукавами стояли перед рядом экранов, наблюдая за разработкой носового шасси «Боинга-707», компрессионными травмами хоккеистов, жизненным циклом камышовой жабы и архитектурой борделей. В голове у меня втяжной механизм носового шасси путался с лечением кожных болезней соболя. Может быть, все эти фильмы сводились по большому счету к одному итогу? Очищенная от эмоций и оценок научная камера расчленяла мир, как студент в анатомическом театре.
Фильмы о медицине и психологии демонстрировали этот процесс еще отчетливее. В главном зале фестиваля Дик представил вечернюю программу на тему: «Терапия отвращением – десенсибилизация в восприятии сексуальных образов». Три фильма описывали работу шведов, японцев и американцев с насильниками-рецидивистами. Этих погруженных в мрачную безысходность мужчин подвергали просмотру бесконечных изображений потенциальных жертв: детей, беззащитных женщин, представителей желанных для них рас и других насильников. Предполагалось, что дозы тошнотворного и электрические разряды вызовут в подопытных условно-рефлекторное отвращение к объектам их желания.
Пока на экране разворачивался ряд жутких картин, я перевел взгляд в зал. Зрители, в большинстве сами документалисты и психологи-профессионалы, уставились на экран застывшими немигающими взглядами, какими смотрят любимые сцены фильмов посетители порносеансов в Сохо или поклонники определенного рода апокалиптической научной фантастики. Когда преступники корчились от боли и блевали в тазики, по залу проходила рябь одобрения – удачному углу съемки или крупному плану радовались так же, как клиенты в Сохо аплодируют выразительной промежности или изящному входу в анус.
Позже, когда мы вернулись в отель на пляже Копакабана и выпили по первому за вечер дайкири со льдом, я сказал Дику:
– Так мне и надо. Лучше бы мы пошли на вуду. Ну и денек!
– Мерзкий материал?
– Я наблюдал за зрителями. Может быть, будущее окажется похожим на кинофестиваль, только на который? Ваш или тот, что по эту сторону пляжа? У них взгляды туристов в лагере смерти – тех туристов, что приезжают еще и еще.
– Мы тебя шокировали, Джим! Уже ради этого стоило приехать в Рио, – Дик, радуясь, что поймал меня, хитро глянул из-за края бокала. В Рио наше соперничество, которое он по каким-то своим соображениям всегда поддерживал, стало более явным. – Любопытно, что научные фильмы волнуют тебя больше жесткого порно.
– Но ведь порнография на самом деле вполне чиста – это неэротичная мечта тела о самом себе. А ваши фильмы – прямиком из психиатрической палаты. Представь, что ты обнаружишь их в фильмотеке сексуальных преступлений.
– Ну и что? Возьмем набор хирургических инструментов – невинных в операционной, но что, если они попадут в сумочку Майры Хиндли?[76] Ты рассматриваешь их вне контекста.
– Теперь все рассматривается вне контекста. Включи телевизор, Дик, и увидишь министра-убийцу, ребенка с конфетой, задирающую юбку Мерилин… какой сценарий сошьет из этого разум?
– Интересно знать. Скажи-ка?
– У Клео в журнале мод были манекенщицы, танцующие на фоне кадров из фильма Запрудера. Убийство Кеннеди как модный аксессуар?..
– Конечно! В будущем, чтобы разобраться в чем бы то ни было, каждый должен будет стать кинокритиком.
– А не психологом? – удивился я. – Ты ведь…
– Нет, я думаю, психология отжила свое.
Дик холодно оглядел забитую народом террасу «Луксора» – наслаждавшихся отдыхом делегатов и фотографов, ждущих, не появится ли в вестибюле какая-нибудь знаменитость. Кажется, успех дневного выступления его не удовлетворил. Дик будто бы считал, что эпоха телепопуляризации, предоставившая ему безопасную площадку для игр, сменилась куда более открытым и жестоким миром вечно меняющегося медиаландшафта, где слава недолговечна как поденка. Он же, подобно астронавту, слабо связанному с лунной поверхностью, мечтал о планете с более мощной гравитацией. Добиваясь внимания, он вынужден был подпрыгивать все выше в лишенной воздуха пыли, но нечему было притянуть его обратно. Он часто расспрашивал меня о школьных успехах детей, радовался их победам и откровенно завидовал семейным узам. Дик ни разу не был женат, подруги проходили через его жизнь как участницы игрового шоу: веселые, оптимистичные, незапоминающиеся. Одного их восхищения Дику было мало.
– Доктор Сазерленд! Мы видели ваше интервью. Вы, несомненно, самый красивый психолог Рио…
Дика добродушно окликнул через всю террасу сеньор Марсиал Перейра, ведущий кинокритик местной газеты. Он шел к нашему столику в обществе двух пляжных красавиц. Дика он узнал по интервью, которое у него брали накануне на городском телеканале Рио. Спутницы Перейры, подсев за столик, удостоили нас взглядами императриц. Они, как и другие горожанки, полны были такого темперамента, изящества и пылкой красоты, что только необъяснимая оплошность избавила их от голливудской карьеры.
– У меня в квартире на Ипанема сегодня гости, – обратился к нам Перейра. – Машина фестивальной службы заберет вас в десять. Нам с каждым днем требуется чуточку больше отдыха. Я оставлю вас с моими подружками. Они актрисы – Кармен и Фортуната, и очень хотят познакомиться с англичанами.
Когда он ушел, женщины прочно обосновались за нашим столиком и стали переговариваться, окидывая террасу быстрыми взглядами. На обеих были шелковые вечерние платья, открывавшие плечи и бедра. Они были немногим старше моих дочерей и так же легко брали в свои руки все, что видели вокруг. Темные волосы Кармен копной стояли над острым покатым профилем – отчасти португальским, отчасти индейским. Она постоянно морщила лоб, словно чего-то не понимала в этом мире. Ее подруга Фортуната, равнодушная блондинка с тяжелой грудью, ожидала намека, что пора уходить, но возбужденный запахом двух женских тел Дик уже заказал напитки и перешел на пиджин-инглиш:
– Вы живете в Рио? Здесь?
– На пляже? Нет. – Кармен оценила телевизионную улыбку Дика, его золотой медальон и кредитные карты. – В Сан-Пауло. Мы здесь на фестиваль.
– Как мы. Мы из Лондона. Из Англии.
– О, Лондон! Мы с Кармен едем в Лондон… – Фортуната устремила взгляд на образ Карнаби-стрит в собственной голове. В конце улицы стояли «Битлз» и «Роллинг Стоунз». Голос ее звучал мечтательно, но, похоже, девушка ждала от подруги возражений.
– В Рио гораздо лучше, – заверил ее Дик. – Много красивых женщин. Как вы.
– Да… в Рио много женщин. – Кармен произнесла это голосом распорядителя на распродаже. – Вы предпочитаете красивых?
– Конечно. Особенно в Рио.
– Вы актрисы? – спросил я. – Снимались в фильме?
– Да. Я играю в фильме. С Фортунатой, – небрежно бросила она.
Я решил, что мы имеем дело с проститутками из Сан-Паулу, выбравшимися в Рио по случаю фестиваля, и ждал, когда же Дик догадается, что существует один-единственный способ произвести на их впечатление. Кармен одной рукой постукивала по столу, а другой теребила лямочку платья. Так она демонстрировала мне грудь, в то же время позволив шелковому подолу вздернуться повыше.
Мне вспомнилось, что начало карьеры Мерилин Монро граничило с проституцией. Я пожал руки Фрицу Лангу и команде «Энтерпрайз», но настоящим знакомством с международной киноиндустрией станут эти две невозмутимые шлюхи. Они, может быть, снимались в рекламе собачьего корма или парковочного сервиса.
Я оторвал взгляд от груди Кармен. Дик уже готов был сделать первый ход. Он с самой посадки в аэропорту глаз не сводил глаз с женщин, расхаживавших по тротуарам этого экстравагантного города, но я знал, что мысль о сексе возбуждает его больше самого секса. Чтобы замкнуть цепь желания и воплощения, Дику был нужен я. Я много лет подозревал, что в Кембридже они с Мириам были любовниками. Мириам это отрицала, зато Дик намеками укреплял меня в этом подозрении.
Кармен дергала лямку на плече, как скучающий гитарист перебирает струны. Фортуната разгладила складки платья широкой ладонью слабоумного ребенка.
– Где вы остановились? – спросил я. – Здесь, в Копакабане?
– Пойдем к нам. – Кармен указала в сторону ближайшего переулка. – У вас есть американские доллары? Один час, два часа…
– Дик? Платить по часам. Идет?
– Конечно. Деньги – первый образчик цифровых часов…
Мы вышли из «Луксора» в толпу на Авенида Атлантика, прошли мимо нищих и торговцев бижутерией, мимо зазывал у стоящих наготове такси. Длинноногая Кармен вырвалась вперед. Когда мы, обогнув сотни сутенеров с шлюхами, добрались до переулка, она уже ступила на проезжую часть. Проституция обеспечивала Рио энергией и движением. Впервые выйдя на его улицы в первый вечер, я подивился очарованию тысяч бесчисленных парочек, дружелюбно болтающих на широких тротуарах, словно весь город заполонили счастливые супруги. Но эти мужья сматывали заработок жен, как отрезы материи, а вольным стрелкам и фестивальным гостям вроде Кармен с Фортунатой приходилось, рискуя жизнью, двигаться по проезжей части.
Виляя между лимузинами, мы добрались до большого и дешевого многоквартирного дома. Рядом с кнопкой домофона чернели сотни щелей почтовых ящиков – адреса ада. Маленький лифт доставил нас на верхний этаж, где низкий коридор с десятками дверей уходил в сумрачную бесконечность. Потные жильцы выплескивались за пределы тесных квартир. Дети играли под тусклыми лампочками, выживая в сыром коридоре, как плесень в пещере. Мужчины в трусах и безрукавках подпирали стены, матери причесывали дочерей, старухи трудились на раскладных столах. У дверей своей квартиры Кармен, уже достав ключ, остановилась и присмотрелась ко мне так, словно за время пути забыла мое лицо. Переждала, пока пройдет мимо любопытный старик.
– Ну вот, видишь? Пятьдесят долларов.
– Много.
– За двоих. Времени сколько захотите. Потом едем к сеньору Перейра на Ипанема.
– Согласен, Дик?
Он, пока я искал бумажник, уже обнял Фортунату и перешучивался с ней так же, как с моими дочерьми.
Кармен засунула бумажки в сумочку и открыла дверь. В комнате было полно народу. Три пожилые женщины и маленький ребенок трудились за столом, обложенным пластиковыми мешками. Они изготавливали дешевые сувениры: вставляли в золоченые рамки из папье-маше картонные фото кинозвезд, собирали фестивальные наборы, доставая готовые части из мешков. В открытых картонных коробках на потертом диване лежали сотни пряжек с фестивальной символикой, значки с надписью «2001» и прочие мелочи. Ребенок методично выравнивал их в ряд. Маленькая кухня тоже была завалена товаром, мешки громоздились даже вокруг унитаза в туалете.
– Погодите… – Я повернулся к Дику: – Давай вернемся в отель.
– Нет! – Кармен с удивительной силой потянула меня за руку и указала на дверь спальни. – Мы туда. Там только для нас.
Женщина со степлером равнодушно глянула на нас и пробила скрепкой лоб Элвиса Пресли.
Когда Кармен отперла спальню, я понял, что они с Фортунатой снимают комнату на день. Немытые окна за двуспальной кроватью выходили на узкие балконы большого здания с дешевыми съемными квартирами – самыми дешевыми в этом городе, где бедняков вытесняли ближе к небу. Балконы были заставлены птичьими клетками и старой мебелью, завешаны стираным бельем.
– О’кей, хорошо проведем время…
Кармен хотела закрыть дверь, но мы с Диком беспокойно осматривались. На мятых простынях виднелись пятна пота и помады, подушки были покрыты голубой вуалью теней для глаз и вагинальными выделениями. Над туалетным столиком из сосновых досок висело белье, на полу у кровати валялись скомканные бумажные салфетки со следами слизи. Эту сцену бесстрастно озирала маленькая кинокамера на треноге. Рядом на стеллаже лежали коробки с пленкой «Кодак».
– Джим, тут что-нибудь подхватишь, – нахмурился Дик и развернулся к двери. Он еще держал Фортунату за талию, но утратил интерес к предстоящей эскападе. Глаза на красивом лице обратились внутрь, он словно постарел за время пути от отеля. Дешевая кинокамера угрожала ему, как никогда не угрожало сложное и современное оборудование телецентра Би-би-си. Я удивился, увидев его так явно вне своей стихии, и не мог понять, зачем он подбил меня связаться с этими проститутками. Может, в расчете на мелкое унижение, которое не повредило бы нашей дружбе, но закрепило за ним доминантную позицию?
За нашими спинами щелкали, пронзая лица звезд, степлеры. Женщины, не замечая нас, сутулились над работой, покрикивая временами на ребенка. В квартиру зашел старик в жилетке, не вспомнил зачем и растворился в коридоре.
– Джим, нам нужна вторая комната, нельзя же всем…
– Да… – обрадовалась Фортуната, увлекая его к кровати, – всем вместе мило…
Я, кивнув на женщин в потогонной мастерской, велел Кармен:
– Спроси, можно ли нам занять их комнату – всего на час.
– Им нужно работать. Много работы.
– Я дам им десять долларов. Они заслужили передышку. Скажи, пусть сходят в кино.
– Конечно. Я им скажу.
Кармен переговорила с женщинами, и те дружно уставились на меня, дивясь такой застенчивости. Отложив инструменты, они спрятали деньги в общую сумочку и вышли. Когда Кармен закрывала дверь, я увидел, что работницы, прислонившись к стене, закуривают сигареты – готовятся ждать, пока мы кончим.
Дик сбросил на пол поднос со значками и сел с Фортунатой на диван. Та уже спустила с плеч лямочки платья. Он бледной улыбкой изобразил восхищение тяжестью и округлостью ее тяжелой белой груди – так зеленщик оценивает новый сорт дыни-альбиноса. Когда Фортуната прищемила себе выпуклые соски, я закрыл дверь спальни.
Кармен сбросила туфли на высоких каблуках и повесила платье на шкаф, заботливо, как хорошая хозяйка, расправив шелк. Свободной рукой она дотянулась до пряжки моего ремня и умело расстегнула ее.
– О’кей. Очень мило.
Я тоже разделся, чувствуя, как она мысленно торопит меня. Жизнью проститутки правит время, а не деньги. Чтобы получить удовольствие от такого секса, нужно иметь своеобразные вкусы. С балкона напротив за мной наблюдала тринадцатилетняя девочка с кошкой на руках. Пока я задергивал шторы, Кармен достала тюбик спермицида, выдавила три дюйма в дозатор и, поставив ногу на кровать, раздвинув половые губы, вела носик в вагину. Нажав на поршень, она извлекла дозатор и вытерла пальцы о покрывало.
Я тем временем развернул камеру, направив объектив на кровать.
– Хочешь, я сниму фильм? – спросила Кармен.
– Снимешь нас здесь?
– Хороший фильм, на четыре минуты. Всего сто долларов. Можешь показать подружке. Или жене.
– Жене?
– Да, очень популярно, действительно здорово.
Я сел на кровать и уставился на свое отражение в линзах. Из-за двери слышался смех Дика, гонявшегося за Фортунатой по мастерской, и голоса женщин, окликающих убежавшего по коридору ребенка. На этом фоне спальня была как декорация. Серьезная молодая проститутка, салфетки, которыми она стирала сперму клиента со своей вульвы, пятнистые простыни – все это должно было заводить новых клиентов и даже придавало убогой спальне некоторое величие.
Когда мы с ней легли на кровать, я спросил:
– А в других фильмах ты снималась?
– Конечно! Много фильмов… – Она бросила на камеру у кровати презрительный взгляд, взяла двумя руками мой вялый пенис, легонько потянула за мошонку. – Много фильмов… для настоящего режиссера.
– Это хорошо. – Я догадывался, какого рода киностудия ее снимала. – Может, для сеньора Перейры?
– Сеньор Перейра – ух! – При имени кинокритика девушка поморщилась: – Его фильмы… не чистые.
Я убрал волосы с сердитого лба, умиляясь ее решительности.
– Ты будешь работать на других режиссеров. Станешь когда-нибудь звездой.
– Да… – она не заметила сомнения в моем голосе. Облизала пальцы и пригладила брови, с яростью вглядываясь в будущее за пределами этой съемной спальни. Когда она стала отковыривать струп с губы, мышцы ее острого как стрела лица сошлись в гримасу трогательного доверия.
Затем Кармен вспомнила, что я лежу рядом, и снова взялась за работу, покачав головой при виде моей вялой эрекции. Она достала левую грудь, постучала ногтем по соску, добиваясь напряжения, потом поднесла грудь к моим губам и прижала теплое тело к носу и подбородку, руку мне положила на свои ягодицы и направила пальцы к анусу, втолкнув кончик безымянного в мягкую ямочку. Рукой она добралась до корня моего пениса, отыскивая простату. Когда пенис ожил, она одобрительно кивнула и проверила, не потерял ли я взглядом ее груди, а пальцем – ануса. Ее сильные руки опрокинули меня на спину, и она присела надо мной на корточки, так что теперь меня касалась только ее вульва.
Она, как рыбак, терпеливо дожидающийся поклевки, задвигалась, скользя кончиком моего пениса по половым губам. Наконец, удовлетворившись расположением пениса и лобка, опустилась ниже и впустила мой пенис в вагину. И энергично задергалась, поглядывая на себя в зеркало над столиком и временами сдувая волосы с глаз.
Я сжимал ее сильные бедра и понимал, что она трудится так же прилежно, как старухи над значками и сувенирами. Все мы, в том числе, конечно, и я, трудились на благо кинофестиваля. Даже камера без пленки, отражавшая нас линзами, способствовала успеху нашего полового акта. Кармен, приглаживая брови, оценивала свой профиль в объектив, репетируя еще более сложную сексуальную сцену, в которой ей предстояло сниматься. Я, лежавший между ее бедер, не особенно отличался от статиста, нанятого на террасе отеля. Когда Кармен поднялась и подразнила кончик моего пениса своей грудью, я уже почти не сомневался, что мы с небольшими вариациями повторяем заученный эпизод. Камера с ее пассивным и ненавязчивым деспотизмом распоряжалась пространством наших жизней: даже в собственном доме мы все играли доставшиеся нам роли в бытовых эпизодах для рекламы. Каждый, стряпая у себя на кухне, выполнял инструкции производителя, а занимаясь любовью в спальне, воспроизводил знакомый репертуар движений и чувств. Медийная среда превратила всех нас во второстепенных актеров бесконечного дневного сериала.
В будущем и самолеты станут разбиваться, и президентов будут убивать в рамках общепринятой концепции, ритуализированной, как коронация монархов.
Когда я, прижавшись щекой к пропитанной спермой подушке, кончил, Кармен деловито кивнула. Она отняла у меня груди и расцепила вульву с пенисом, как медик отключает систему жизнеобеспечения. Ее тело блестело от моего пота. Кармен встала с кровати и открыла дверь в соседнюю комнату, где Дик с Форутнатой шутливо перебрасывались пластмассовыми сувенирами. Я заметил, что Дик не разделся.
Кармен равнодушно посмотрела на них и закрыла дверь. Вытащила из коробки на столике салфетку и, ткнув пальцем в дверь, уверенно заявила:
– Он не трахается.
Она ловко вычерпнула из вульвы мою сперму, вытерла потек на бедре и, смяв салфетку, аккуратно бросила ее на пол под камерой, как маленькую дань этому одноглазому инквизитору.
Ближе к ночи я увидел Кармен под объективом совсем другой кинокамеры. За нами, как и было обещано, прислали лимузин фестивальной службы. В машине сидел еще один гость Перейры, голландский кинопрокатчик. Пока мы проезжали по Копакабана-авеню мимо осажденных жадными толпами кинотеатров, мимо стоящих рука об руку шлюх и сутенеров, мимо туристов, обалдевших при виде местной полиции, которая в погоне за карманником или нарушителем правил парковки заняла все шесть полос движения, прокатчик с Диком погрузились в оживленную беседу.
Дик весь вечер был оживлен и добродушен, а я несколько приуныл. Я соскучился по детям и позвонил Клео Черчилль, которая вызвалась побыть с ними, пока я в отъезде. Я поговорил с каждым по очереди, взволнованно слушал детские голоса, рассказывавшие о победах и приключениях этого дня: об утонувшем в реке самолетике и о ручной белке в саду. Слушая их, я готов был положить трубку и кинуться в аэропорт. Последней говорила Клео: заверила меня, что все в порядке и дети обо мне почти не вспоминают.
– Не спеши возвращаться – они наслаждаются жизнью. Надеюсь, вы с Диком ведете себя очень плохо.
– Я – да, а Дик слишком занят телеинтервью. Его единодушно признали самым сексуальным психологом в Рио.
– И в Лондоне. Постарайся вернуть его целиком.
Мне вспомнился Дик, валяющий дурака в женской мастерской, и Фортуната с медальончиками Джей Фонда и Бардо на сосках, с лицом Роберта Редфорда на лобке. Дик хотел смотреть, а не трогать. Однако в депрессии был я, а он – в наилучшей форме. Ко мне он теперь относился с некоторой сдержанностью, словно я завалил важный экзамен. Я никогда не любил выступать по телевизору. Дика такая застенчивость забавляла, он объяснял ее старомодностью. Я, несомненно, был слишком привязан к будничной жизни, к прочной реальности: жена, дети, желание, страх смерти и агония пространства-времени. Дик ушел от всего этого, приняв свой экранный облик за настоящий, так что его внеэкранное я было личностью честолюбивого, но скромного актера, успешно играющего роль куда более блестящего человека. Он мог взять у Кармен с Фортунатой интервью, но не сумел бы разбить чары, коснувшись или возжелав их.
В лимузине, глядя в его самодовольное лицо, я догадался, что Дик – предтеча нового, усовершенствованного человечества. Если мир когда-нибудь обратится в кинофестиваль, все его обитатели будут похожи на Дика Сазерленда. Телевидение сделало из него импотента, но истинной эволюционной задачей было, возможно, сократить слишком разросшуюся популяцию планеты. Посредством объективов камер мы разделяли себя с другими, дистанцировались от чужих эмоций. Глядя в окно на кишащие ликующим народом улицы, я подумал, что Рио не столько радуется жизни, сколько изображает эту радость.
Кроме, конечно, гостей на вечере у сеньора Перейры.
Террасы и гостиные сдвоенной квартиры как будто вращались по орбите над Рио – ночной клуб на спутнике, полный роскошных буфетов, рулеток и иллюминации. Под оркестр маракасов отплясывали сотни гостей, отмечающих канун второго тысячелетия. Пожилые банкиры разыгрывали роли скучающих статистов; лощеные местные гангстеры, прекрасные как кинозвезды, и магнаты, похожие на дорогих мальчиков по вызову, смешались с второстепенными агентами, журналистами и телевизионщиками – пролетариями супербогатства.
Над прококаиненными голосами и грохотом фейерверка с террасы я крикнул голландцу:
– Должно быть, эта вечеринка не прерывалась с прошлогоднего фестиваля! Стильно живут в Рио кинокритики.
– Перейра – не просто кинокритик. У него доля в местной телестудии, разнообразный бизнес и даже собственная кинокомпания.
Что именно выпускает кинокомпания Перейры, я увидел в тот же вечер. Дик танцевал с самой блестящей из женщин, которой можно было дать любой возраст от шестнадцати до шестидесяти. Ее наряд соперничал с блеском городских казино. Мы с голландцем разговорились с американкой, занимавшейся кастингом, и с ее мужем – того одолевали безумные фантазии, например, провести кастинг среди гостей, завербовав мировой бизнес на второстепенные роли. Поужинав у буфета, мы пошли искать Дика.
На лестнице рядом с установленной в столовой эстрадой мелькнула знакомая блондинка.
– Вы знакомы с Фортунатой? – спросил голландец. – Она рвется сниматься в фильмах Перейры.
– Не умеет играть или в чем дело?
– Она не умна, но играть может – в том-то и проблема. Ему нужны явные любители. Новый сорт реализма.
Второй этаж квартиры выходил на застекленную веранду. Гости облепили перила, разглядывая огни приморской Копакабаны, Сахарную Голову и огромного подсвеченного Христа на Корковадо. Но Фортуната свернула в коридорчик, который мимо кухни и туалета уводил в задние комнаты. У запертой двери охранник в форме беседовал с гангстерами из друзей Перейры. Он пропустил показавшую на размазавшуюся косметику Фортунату, а когда та улыбнулась мне, решил, что я при ней, и кивнул обоим.
Мы попали в частные покои внутри квартиры. Здесь, кроме письменных столов и стеллажей, собралась вся мебель из расчищенных для гостей комнат. В углу в компании сценического реквизита: двух пластиковых диванчиков, скатанного бирюзового ковра и кричащего покрывала – стояла съемочная аппаратура, светильники и серебряные зонтики.
Фортуната, открыв заднюю дверь, шагнула в коридор, освещенный из-за арки мощными, льдисто-белыми прожекторами. В их сторону смотрели двое в смокингах и женщина в бальном платье с бокалом в руке. Фортуната присоединилась к ним, насупившись, когда пес взвизгнул от боли, а его хозяин сердито прикрикнул. Когда собака, жалобно проскулив, затихла, Фортуната вошла в комнату. Мне через плечо голландца были видны смутные в резком свете лица операторов. Гости в вечерних костюмах отступили к стенам, наблюдая, как Перейра подает знаки своей команде. Он нетерпеливо махнул звукооператору с большим микрофоном, и тот подался вперед, чтобы запечатлеть жалобный лай собаки. Маленький пожилой человек в рубашке с короткими рукавами, с усиками, похожими на зажатый под носом карандаш, то успокаивал, то злил нервную немецкую овчарку. Ослепительный свет и нервные рывки за поводок выводили крупного пса из себя. Он рвался с поводка, мечтая сбежать домой и скользя лапами по плитке пола.
Перед его носом собрали пышную широкую кровать с лоскутными валиками изголовья, установили дешевую тумбочку и красную пластмассовую лампу. На полу у кровати стояла на коленях голая женщина и бормотала себе под нос, переходя из одних усталых рук в другие. Яростный свет стер все оттенки ее кожи, и тело походило на латекс надувной куклы. Когда женщина, тряхнув длинными волосами, зло глянула на Перейру, я узнал стреловидный профиль Кармен. Пес дернулся, и Кармен хлопнула ладонью по полу, выкрикнув какое-то португальское ругательство. Перейра стал ее успокаивать, но женщина с нескрываемым отвращением уставилась на него, явно жалея, что неразумно связала карьеру с таким негодным продюсером.
Пес навострил уши. Кармен с наигранной скукой обвела взглядом стоящих у стены зрителей. Те сочувственно кивали, качали головами, осуждая некомпетентность тренера и недостаток мужественности у его пса.
Звукооператор протянул вперед микрофон, оператор поправил наушники. Свет усилился, выбелив лица зрителей. Кармен, подняв руку, досадливо смахнула с себя крошку и самокритично уставилась на свою черную тень.
Через три дня я стоял на ступенях конференц-центра, дожидаясь Дика Сазерленда, чтобы попрощаться перед отлетом в Лондон. Я потерял его, когда стали расходиться гости конференции, на которой он председательствовал. Решив, что уже не дождусь, пошел к такси, но тут Дик вышел из здания с сеньором Перейрой. Кинокритик многословно благодарил Дика за выступление и за несколько заученных им португальских слов.
В дверях за его спиной, в шелковом платье, подсвеченном экранами и научно-популярными фильмами, Кармен тренировала свой английский на одной из переводчиц-синхронисток. Когда Перейра распрощался с Диком, Кармен с улыбкой шагнула в объятия кинокритика. Они вместе сели в машину.
– Дик, увидимся в Шеппертоне. Кармен, кажется, счастлива… а мне казалось, она ненавидит Перейру.
– Ненавидела. Но похоже, ее карьера идет на лад – она, кажется, снимается в каком-то фильме с собакой. Перейра хотел показать мне отснятый материал. Среди прокатчиков он произвел фурор.
– «Лесси, вернись, я все прощу…»
– Так он называется? Постараюсь не смотреть.
– Это правильно, Дик.
Дик обратил взор на статую Христа на Корковадо. Он расправил плечи, не без гордости сравнивая себя с телерейтингами медийных персон первого плана. На пляже Копакабаны торговцы запускали воздушных змеев над головами футболистов, а на лотках были рассыпаны значки с лицами телезвезд и фестивальные пряжки. Между лимузинами у отеля пряталась нищенка из фавелы с увечным ребенком – подстерегала неосторожных киномагнатов. В прохладном коридоре конференц-центра крутились на экранах научные фильмы: крупные планы втяжного механизма носового шасси, носовые перегородки и регистраторы боли – великая порнография, дремлющая, пока ее не разбудит магия славы.