Мысль устроить выставку разбитых машин пришла мне в голову в 1969 году[75], после дорожной аварии под Фэйр-Оук, в которую попали Салли и Дэвид Хантер. К счастью, они нисколько не пострадали, но странные обстоятельства аварии и поведение свидетелей как будто напрямую вытекали из особой логики шестидесятых годов. Выставка в Арт-лаборатории, заинтриговавшая некоторых посетителей и разозлившая многих, обобщала все навязчивые идеи, которые преследовали меня в те годы, и явственно предсказывала автомобильную катастрофу, в которой я едва не погиб три месяца спустя. То десятилетие до самого конца разворачивало свои огненные мифы.
Салли, не потерявшая надежды выманить меня из Шеппертона, купила билеты на авиашоу в Фэйр-Оук. Дэвид должен был участвовать в групповом полете старинных «Тайгер Мот». Элис с Люси пугались шума моторов и потому не поехали с нами, остались с Клео и ее дочкой. Салли со свойственным ей великодушием решила, что Генри должен получить особый подарок. Приехав, она застала его в детской за сборкой модели самолета, в окружении собственноручно нарисованных истребителей Второй мировой – копий, кажется, более подробных, чем оригиналы.
– Едем, Генри. Я попрошу Дэвида прокатить тебя над Шеппертоном.
– Ну… Дэвид – это жуть. А Нил Армстронг там будет?
– Он прислал свои извинения – ему пора возвращаться на Луну. – Салли втиснула свою светловолосую головку в футбольный шлем, подаренный Генри Сазерлендом. – Генри, я буду первой женщиной-астронавтом.
– Ух ты! Женщина!
– Трудно поверить, да? Один великий шаг от лица всего женского пола – как раз то, что нужно.
Когда Генри ушел переодеваться, Салли склонилась над моделями, продувая серебристые пропеллеры дымом «Мароккан голд».
– Они совершенны, словно вылупились из яиц Фаберже. Мир заполнен обломками пластмассы, и маленький Генри в одиночестве собирает их заново. Вот о чем тебе надо бы писать.
– Я об этом и пишу, Салли. Это фактически единственная моя тема. – Я, радуясь ее приезду, обнял не знающие покоя бедра. – Колеса еще не оторвались от земли, а ты уже на высоте пяти миль.
– Это в тебе капитан говорит. – Она положила мне на плечо руку, исколотую шрамами и благоухающую смесью пробных флакончиков духов. – Сейчас на Шеппертон рухнет другой самолет – «Мамфорд Экспресс»!
Она так и приехала на аэродром в футбольном шлеме. Теперь она реже бывала в Шеппертоне, но эти визиты всегда успокаивали Салли. Она приземлялась у нас, как чудаковатый воздухоплаватель викторианских времен, чей шар тянет к земле канат детской любви. Но стоило только оторваться от нежного притяжения, Салли взмывала ввысь.
Ее светлые волосы развевались над откинутым верхом машины, руку она высунула в окно и махала выходящим с киностудии статистам. С тлеющего кончика ее слабо набитой сигареты сорвался рой искр, поджег ухо сидящему на заднем сиденье верному коале. Услышав, как ахнул Генри, Салли перегнулась через спинку и прихлопнула тлеющий уголек. Она окликнула регулировщика на въезде в Фэйр-Оук, и молодой полицейский с трепетом уставился на ее бледные как лед ягодицы под мини-юбкой.
Едва мы поставили машину на стоянку, Салли приметила снимавшую шоу киногруппу. Стянув шлем, она устремила пристальный амфетаминовый взгляд на стоящие на поле самолеты и красавцев-пилотов. Марши протеста против войны во Вьетнаме, стычки с полицией, наркотики и полеты на отходняк в Нью-Йорк ввергали ее в перманентный тремор – частично от вечной смены часовых поясов, частично от передозировки героина и эпохи. Подобно многим под конец шестидесятых она, после десятилетних экспериментов с фармацевтикой, воспринимала медиаландшафт как систему искусственного жизнеобеспечения, которая принудительно впрыскивала насилие и чувство в ее онемевший мозг.
Но иногда мне казалось, что именно Салли и несколько тысяч таких, как она, поддерживают это десятилетие, безжалостно выкачивающее из их истощенной нервной системы последние капли энергии и чувства. Карусель раскручивалась все быстрее и увлекала за собой Салли, оседлавшую загнанного единорога. Я ненавидел ее исколотые руки, зато любил ее визиты в Шеппертон, когда Салли осыпала детей подарками, а меня – бесконечными «новостями с Кингс-роуд». Она с наслаждением проводила часы в палатке, которую девочки разбили в саду, пекла и покрывала глазурью торт на день рождения мишки-ветерана. Потом, когда дети засыпали, она раскидывалась на диване, обхватив меня ногами и чуть не задушивая насмерть, силясь с моей помощью догнать ускользающие воспоминания об отце.
А потом она поспешно одевалась и забывала обо мне, устремляясь в ночь на поиски праздника, слишком нетерпеливая, чтобы отягощать себя заботой о моих потребностях. Обычно я не без облегчения провожал ее взглядом. Меня нервировали пустые шприцы, обнаруженные в туалетном бачке, и беспокоило, что она воровала у детей деньги, словно хотела отчасти вернуть подаренное им внимание. Люси с Элис так любили ее, что не замечали потерь. Когда я попытался одолжить ей денег, Салли помахала передо мной чековой книжкой, и тогда я понял, что ей нужны именно мелкие монетки, украденные из детских кошельков. Карусель закружила ей голову, внушив: ничто, кроме скорости, не имеет значения.
– Салли, милая… Джим, она все-таки вытащила тебя из вашего маленького Алькатраса!
Дэвид в белом летном комбинезоне встал в позу перед своим «Тайгер Мот», поправил огнетушитель. Салли он обнял, а меня встретил дружеской, но прохладной улыбкой и сунул в руки огнетушитель, словно намекая, что скоро он мне пригодится. – Давай, Генри, вылетим без разрешения и разбомбим Шеппертон.
– Ой, а можно, Дэвид? Давай мою школу разбомбим!
Я уже довольно давно догадывался, что Салли с ним встречается. У них не было ничего общего ни в складе характера, ни в интересах – Дэвид не выносил хиппи и байкеров и охотно запретил бы их, – зато их причудливые потребности соответствовали друг другу.
Мы с Генри задержались, чтобы осмотреть миниатюрную «Небесную блоху» – практически воздушный скейт, – а Салли направилась к «Тайгер Мот», на котором Дэвид рекламировал вермут. Она уже разматывала шелковый шарф, словно собиралась заняться любовью прямо под крылом. Дэвид встретил Салли ироничным взглядом, которым смотрел на шлюх в Муз-Джо. Он обнял ее за плечи, поцеловал светлые волосы и весело махнул Генри. Через минуту на Салли уже была форменная куртка эскадрильи бомбардировщиков, старинный пилотский шлем и маска: мечта фетишиста, блондинка в кожаном летном обмундировании. Когда Салли, привстав на цыпочки, поцеловала Дэвида, ее промежность покорила весь аэродром.
Салли цеплялась за его руку, с удовольствием испытывая этого опасного мужчину. Когда они вместе поднялись в кабину и Дэвид совершил положенный круг над аэродромом, мне показалось, что он выставляет ее перед зрителями, как спустившуюся с облаков небесную наяду. После приземления он извлек ее из кабины и официально представил смертной земле. Лицо у Салли побелело от холода, нос и губы заострились, как у арктической чайки, в ее воспаленных глазах еще свистел ветер. Оставшееся позади небо было для нее героиновой грезой. Я хотел остаться с ними – опасался, что Салли подобьет Дэвида на какой-нибудь рискованный трюк, но Дэвид притворился, что потерял меня в толпе.
В последние годы мы с ним виделись реже. Мне нравился живущий в нем дух разрушения, щедрое обаяние и привязанность к детям – это он заразил Генри страстью к самолетам, целые вечера проводя с ним на дальних аэродромах. Но Дэвид тяжело перенес смерть Мириам – не мог ее забыть и с течением времени все острее ощущал потерю. Иногда он смотрел на меня так, словно это я в ответе за ее смерть, а он – единственный хранитель ее памяти. За неделю до шоу в Фэйр-Оук он подошел ко мне в ресторане Сохо, где я обедал с американским журналистом, и молча встал у стола, игнорируя приглашение присоединяться. Официанты обходили его, а Дэвид уставился мне в лицо, словно только теперь распознал, кто я такой. Я ждал удара, но Дэвид молча коснулся моего плеча и вернулся к друзьям.
Внешне он по-прежнему держался как благоразумный старший брат, понимающий меня и мои мотивы. Он не читал ничего из моих книг, говорил, что ему это ни к чему – он, мол, уже прожил самую главную историю, которая хранится у меня в голове. Его чувство юмора стало эксцентричным, напоминая моих любимых сюрреалистов. Возрастающее число японских туристов в Лондоне Дэвид воспринимал как намеренную провокацию. Однажды по дороге на премьеру «Космической Одиссеи 2001» – по его словам, «учебный фильм “Пан Америкэн” о космических стюардессах» – он остановил свой «ягуар» на площади Белгрейв и с усмешкой принялся разглядывать украшенное лепниной здание. Я решил, что Дэвид узнал адрес популярного комедийного актера, но оказалось, в этом доме расположено японское посольство. Когда из дверей вышел неудачливый атташе, возможно, направлявшийся на семинар по культурным связям между нашими странами, Дэвид резко дал газ и направил машину на пожилого японца, чуть не намотав его на капот. Для Дэвида это была легкая шуточка, нисколько не утратившая остроумия оттого, что японец чуть не погиб.
– Мне приходится напоминать себе о Шанхае, – крикнул он, когда мы на скорости уносились по мосту. – Я начинаю забывать… проклятие в том, что больше и вспомнить нечего.
К счастью, служба в военной авиации обеспечила ему поддержку сообщества бывших военных летчиков – одного из самых надежных в мире. Теперь Дэвид торговал воздушными машинами, продавал двухместные вертолетики поп-звездам и шикующим воротилам бизнеса. Но истинной его страстью были гонки на трассе «Брэндс-Хэтч». Дважды его отстраняли от участия за опасные маневры на трассе – за то самое экстремальное вождение, которое он практиковал на каждом выезде за город. Дэвид водил машину подчеркнуто небрежно, словно пытался выразить казуальную пустоту. Отрезанный от шанхайского прошлого, которое мы оба начинали забывать, не имея корней в Англии, он видел, как уходят из его жизни немногочисленные элементы реальности: как умирают родители, как друзья военных лет уезжают в Австралию или в Южную Африку.
Я беспокоился за Дэвида и хотел бы помочь ему – так же, как хотел бы снять Салли с иглы, – но был слишком занят детьми. Они рука об руку уходили к бару авиаклуба, и я хотел было последовать за ними, но Генри потянул меня за руку. У него хватило ума понять, что их лучше оставить наедине, к тому же мальчику гораздо интереснее были ряды выстроившихся на траве старых машин, которые чудом поднимались в воздух. Мы с ним провели остаток дня, бродя по полю и радуясь друг другу.
Вернувшись вечером на стоянку, мы не нашли там «ягуара» Дэвида. Салли тоже пропала. Я решил, что Дэвид подвез ее до квартиры в Бэйсуотере. Запах ее тела еще держался в нашей машине, остался отпечатком на сиденье, как почти зримая фотография любви и желания. Я думал о Салли, пробиваясь к Лондону в плотном потоке движения. Обе полосы были забиты кормовыми огнями, а на травянистой обочине предостерегающе мигали маячки полицейских машин. У моста Чертси столкнулись две машины. Осколки стекла усеяли дорогу. Мы проехали вперед, театрально увернувшись от патрульной машины, как статисты, опаздывающие к дневной съемке. Сначала сквозь встречный поток мне открылась первая из пострадавших машин – лондонское такси, занятое двумя японскими стюардессами и их чемоданами. Таксист под наблюдением полицейского осматривал разбитые фары и решетку радиатора. Молодые японки стояли рядом, чуть ли не виновато щурясь на английское солнце. Я узнал вторую машину и белую ногу, торчавшую из пассажирской дверцы. Серебристый «ягуар» Дэвида развернулся поперек дороги, хромированный бампер изогнулся к проему правого колеса. Салли с Дэвидом сидели на переднем сиденье. Оба не пострадали, но ветровое стекло «ягуара» разлетелось, усыпав пассажирский салон и дорогу стеклянными кубиками. Салли откинулась на спинку, раздвинув бедра и держась за руку Дэвида. Она рассматривала покрывшие ее колени осколки. Ни он, ни она даже не пытались отряхнуться. Меня поразила их нарочитая поза: так застывают танцоры, которые вдруг обратили на себя внимание зрителей. Оба забыли друг о друге, но позы их наводили на мысль, что они заучивают на будущее точную конфигурацию обнаженных ляжек Салли на коже обивки, точный угол между промежностью Дэвида и рулевой стойкой. Сержант полиции заговорил с ними через окно, но его не услышали, продолжали окоченело пялиться на свои ладони. Они будто репетировали себя для будущего спектакля, для еще более сложной сценической коллизии. На лице Салли не было ни следа шока, а только тонкая улыбка замкнутой на себя сексуальности.
Поток машин подползал к мосту, но я остановился и, открыв дверь, предложил свою помощь, пока не подъехала «Скорая».
– Папа, – предупредил Генри, – полицейский на тебя кричит.
Кулак ударил по крыше моей машины. Я кивнул на сигнал патрульного, ободряюще помахал Салли и Дэвиду и влился в поток машин на мосту. У дороги стояли несколько пешеходов, праздно разглядывали пострадавшие машины. Они расступались, освобождая место другим ценителям. Зрители, разъезжавшиеся с авиашоу, оставляли машины в переулках и на стоянках ближайших пабов, а сами собирались вокруг «ягуара», изучали повреждения и следы шин на асфальте наметанным глазом любителя, оценивающего высший пилотаж. Двое снимали сцену на кинокамеру, и полицейские, польщенные сочувственным вниманием публики, им не мешали. Но никто не попытался помочь Салли и Дэвиду, а мужчина в летной куртке даже запротестовал, когда медики из подъехавшей «Скорой», извлекая Салли из машины, загородили обзор его дорогой камере. На моих глазах рождался новый уличный театр.
На протяжении следующей недели я в поездках по центральным районам Лондона обращал внимание на те же задумчивые взгляды людей, собиравшихся на дорожные аварии – словно эти случайные столкновения обнажали тайные формулы их жизни. Офисные работники, вышедшие на обеденный перерыв, и водители, разгружающие товары у магазинов, всматривались в разбитые машины, возникшие из уличного потока под фанфары грохота металла и автомобильных гудков. Всякий раз авария собирала внимательную аудиторию, хладнокровно любующуюся побитыми машинами. Я часто останавливался и выходил к толпе, поражаясь ее спокойной и взвешенной реакции. Еще десять лет назад каждый бросился бы голыми руками разгибать помятую крышу и корпус, лишь бы освободить пострадавших. Теперь же в воображаемом пространстве их жизни правила тупая жестокость, рожденная экологией насилия и высосавшая все их чувства и эмоции. Может быть, в этом вдумчивом единении с разбитой машиной они искали примирения со сминающими сознание телевизионными катастрофами и убийствами, надеялись восстановить, сколько можно, утраченное сопереживание.
К чему может привести такая извращенная логика, я впервые почувствовал, когда Салли вывезла меня на открытие нового здания Арт-лаборатории в Камден-тауне.
Я побаивался ее вдохновенного, но неровного стиля вождения и под разными предлогами не давал ей возить детей. Однако в тот вечер она была удивительно смирной, управляла автомобилем хорошо, не превышала дозволенную скорость и все время посматривала в зеркало заднего вида. Я, тревожась за нее, спросил: может быть, она еще не оправилась от столкновения после авиашоу?
– Я ничего не почувствовала, – с нескрываемым разочарованием сказала Салли. – Даже не заметила, как это случилось. Раз, и мы сидим все в стекле, и рядом здоровенный полицейский. Ни царапины… по-моему, меня надули.
– Ты могла вылететь через ветровое стекло.
– Джим, какой был бабах! Тебе бы понравилось! Дэвид нечаянно вывернул руль.
– Не верю! – Две японские стюардессы стояли у въезда на мост и моргали от солнечного света, как привязанные к мишени заложницы. – Ручаюсь, он знал, что делает.
– Да, это похоже на Дэвида. Он вообразил себя на гонках. Не понимаю, откуда там взялись японки.
– Салли, он тебя убьет.
– Здорово! Я бы, пожалуй, не прочь.
Мы остановились у эстакады на Вестуэй. Огонек светофора освещал бледное лицо и безумную улыбку Салли. Заметив, что я неприятно поражен, она прижала мою руку к баранке.
– Не волнуйся. Дэвид хочет покончить с собой, а я его не интересую. Он вечно старается ударить какую-нибудь машину. Каждое столкновение ему что-то напоминает – наверно, войну. Вы никогда не рассказываете о лагере, Джим. Ему там было физически тяжело?
– Физически с ним там ровно ничего не случилось.
– А с тобой?.. Или душевно?
– Салли, это было очень-очень давно.
– Не для Дэвида. Автомобильные катастрофы переносят его обратно. Для него это – как для других бой быков: секс и смерть… Джим, ты не против, что мы с ним?.. Он твой самый старый друг, в некотором смысле это не то, как если бы я подцепила кого-то совсем незнакомого.
– Наверное, да.
– Я люблю пикси. Они мне помогают взрослеть. А ты… ты сейчас все время пишешь, и у меня всякие дела… – тихо, будто про себя проговорила она. – Все меняются, и мы все время расходимся друг с другом. В кои-то веки мне хочется, чтобы можно было остановиться, вспомнить, как все было. Так много всего происходит, и мне хочется во всем участвовать. Хочу быть для каждого мечтой, быть у них прямо внутри…
– Салли, так и есть. Только…
– Джим, я всегда буду тебе давать.
Она смахнула с лица нестриженые волосы, сообразив, что я не всегда ее хочу. Пальцы ее прошлись по шраму на верхней губе – от удара случайного любовника, подпольного кинопродюсера с дурным характером. Видя, как отважно она пытается собрать себя воедино, я понял – ей не хватает хоть какой-то сердцевины жизни. Шеппертон стал осью ее карусели, там Салли отогревалась, играя с моими детьми, но ее все время уносило к мелькающим огням, к встречному ветру на краю круга. Я был для нее слишком скучен, слишком погружен в детские забавы и домашние задания, слишком привязан к рюмочкам виски с содовой, которые меня веселили, а мир успокаивали, – Салли находила это средство слишком скудным. Ей нужно было, чтобы мир несся навстречу, как волны, которые били ей в живот на брайтонском пляже.
Мы проехали дальше, пересекли Марлибон-роуд и заблудились в лабиринте старых коммерческих зданий у Камденского шоссе. Пока Салли поправляла зеркало заднего вида, я подумал, что она нарочно сбилась с дороги, ждала, что кто-то нас найдет. Я обвел взглядом ряд крыш. Арт-лаборатория переехала в здание старого фармацевтического склада: его открытые бетонные пространства идеально подходили для жестоких вечеринок и выставок, а широкие вентиляционные шахты быстро вытягивали дым травки в случае рейда наркополиции.
Мы свернули на улицу с односторонним движением, и тут я заметил, как мигнула фарами припаркованная в кармане машина. Она двинулась к нам, набирая скорость, ревя мощным двигателем. Я вывернул руль, а Салли нажала педаль тормоза. Но машина уже пронеслась мимо, сбив зеркало пустого фургона. Сквозь суматоху скорости и опасности я распознал серебристый «ягуар» с погнутым бампером. Он, не притормозив, свернул с односторонней улочки и пропал в ночи.
– Салли, давай отъедем куда-нибудь. Вдруг он вернется.
Ее голова откинулась на подголовник, белые волосы лежали на лице кружевом савана. Миг насилия распахнул и захлопнул дверь с ревом плавильной печи. В темноте последний раз звякнуло о корпус разбитое зеркальце. Я, нащупав ногой рычаг, включил заглохший мотор и отвел машину в товарный тупик старого склада.
Мы посидели молча, вслушиваясь в далекие стоны мотора. «Ягуар» продолжал погоню на городских улицах, любовник плакал в ночи.
– Это был Дэвид? – спросил я. – Ты его рассмотрела?
– Он вернется, – Салли взяла меня за руку. – Он хотел тебя предупредить.
– Давно он за тобой следит?
– Только иногда. А иногда я за ним слежу. – Она крепко сжала мою руку на баранке руля. – Это игра в прятки. Мы разыгрываем столкновения. Держись от него подальше, Джим – как-то раз он сказал, что ты на самом деле японец.
Она сидела в темноте, всматриваясь в вылинявшую надпись на стене – рекламу наборов тиглей и реторт эдвардианских времен. Салли развела бедра, копируя позу, в которой сидела в машине Дэвида после столкновения у моста. Она была спокойна и в то же время возбуждена грезой насилия и желания.
– Здесь уютно. Вечно аварии… Джим, тебе придется…
Она взяла мою руку, положила себе между бедрами. Клинышек ситца был влажен от жидкости, пропитавшей и юбку – пронесшийся мимо «ягуар» вызвал прилив. Она направила мои пальцы к себе в вульву, наложила безымянный на клитор и раскинула руки по спинкам сидений, словно наблюдала из машины увлекательное зрелище катастрофы. Когда я, лаская следы иглы на бедрах, погладил их, Салли провела по следу моих пальцев своими, отыскивая клейма ранок на белой коже.
– Джим, однажды мы вместе попадем в аварию. Я бы хотела… Ради меня, подумай об этом сейчас.
Она сдвинулась наискосок по сиденью и задрала ляжки, подставив анус и лаская себе вульву указательным пальцем. Я нежно обнял ее, вспоминая проведенные вместе годы. Вспомнилось, как она бегала с лошадьми на поляне за поп-фестивалем, как ее белые волосы развевались среди конских хвостов, а глаза блестели памятью детства.
Я встал на колени у пассажирского места, остро чувствуя поблескивающую за стеной приборную доску, таращившиеся из темноты монокли шкал. Стилизованный интерьер машины обнимал Салли крепче любовника. Когда мой пенис проник в ее вульву, она придержала меня так, чтобы только головка касалась половых губ. Вытащив из-под платья черную лямку, она спустила лифчик, освободив груди.
Я стал гладить их, а она смотрела на меня безо всякого выражения, словно хотела, чтобы ее изнасиловала машина. Она задержала мою голову в нескольких дюймах от соска и обвела пальцем знак на груди – диаграмму реального насилия. Она выставляла себя не передо мной, а перед конструкторами машины и перед Дэвидом Хантером, которого я сейчас заменял, и перед неизвестным мужчиной, определившим облик ее детства. Ее пальцы проскребли меня по груди, словно срывая бинт с раны, потом постучали по собственному соску, как делает медсестра, когда берет кровь из вены. Когда я кончил, она прижала грудь к моим губам, словно возвращая мне всю кровь, что я потерял в смертельном сексе, наполнявшем ее видения. Мы лежали рядом, а «ягуар» Дэвида носился по улицам зверем, открывшим охоту на эту странную пару. Когда стена склада осветилась фарами, Салли прижалась головой к моему плечу. Она сосала воспаленные предплечья и жалась к моей груди: боялась, что оторвется от меня и выскочит в набегающий луч.
Выставка разбитых машин в Арт-лаборатории продолжалась четыре недели, и все это время посетители галереи атаковали экспонаты. Среди тех немногих, кто одобрил выставку от всего сердца, был Питер Лайкьярд. Когда я, послушавшись уговоров Салли, предложил ему свой план, Питер согласился не раздумывая.
– Отлично, Джим… своего рода эмоциональный минимализм в чистейшем виде. Уорхолу бы это понравилось.
Я на самом деле имел в виду нечто противоположное. Для меня разбитые машины были вместилищем самых мощных и неотступных эмоций, властным символом новой логики насилия и чувственности, распоряжавшихся нашими жизнями.
В тексте каталога я писал:
«Брак рассудка с кошмаром, правивший “шестидесятыми”, породил новый, еще более двусмысленный мир. По сети коммуникаций разгуливают призраки зловещей техники и продажные мечты. Термоядерное оружие и безалкогольные напитки сосуществуют в беспокойном царстве, где правит реклама и фальшивки, наука и порнография. Смерть чувств и эмоций дала нам наконец свободу превратить в игру свои психические патологии. “Разбитые машины” – иллюстрация к пандемии катастроф, каждый год убивающих сотни тысяч людей и калечащих миллионы, зато предоставляющих темы для фильмов и телепередач».
Вопреки ожиданиям, устроить выставку получилось легко. Автомобильные кладбища к северу от Лондона были полны сокровищ – запасники технологического Лувра под открытым небом. На свалке машин в Хакни мы выбрали сложившийся как подзорная труба «пежо» и скатившуюся с дорожной насыпи «мини» – сквозь ее крышу проросла трава, да так и осталась до сих пор.
Случайно попался нам «Линкольн Континент», очень похожий на открытый лимузин, в котором встретил смерть президент Кеннеди. Огромная американская машина после лобового столкновения осталась почти целой, только радиатор глубоко вмяло в моторный отсек.
Несомненно, самую сильную реакцию вызывал этот помятый лимузин. Тяжеловесная черная машина сверкала под огнями выставки в окружении голых белых стен. Оставленные на улице, эти машины никого не заставили бы обернуться или загрустить хоть на миг над трагической судьбой пассажиров, а в выставочном зале они фокусировали на себе нервный смех и злые отзывы. Посетители, которые, бродя по галерее, натыкались на эти машины, начинали бормотать про себя или громко ругаться.
Такая реакция подтвердила мои подозрения, что извращенная технология топчет наши жизни. Продолжая эксперимент над зрителями, я нанял молодую женщину, которая должна была, обнажившись до пояса, брать интервью у гостей в вечер открытия выставки. Вечеринка снималась телекамерами и тут же изображалась на расставленных по залу экранах. Первоначально женщина согласилась работать обнаженной, но при виде машин решила, что откроет только грудь – ее реакция была любопытна сама по себе.
Нечего и говорить, что провокация вывела гостей из равновесия. Ни одно открытие галереи на моей памяти не вырождалось так быстро в буйную попойку. Подначенные Салли и Дэвидом Хантером гости залили машины вином, сорвали зеркала и принялись крушить уцелевшие стекла. Дэвид метался по галерее, добродушно присматривая за бедламом. Его беспокойные руки то и дело касались поврежденных машин – он словно попал в естественную среду обитания.
К концу вечера вечеринка обернулась уродливой стороной. Салли едва не изнасиловал на заднем сиденье лимузина перебравший выпивки скульптор, для которого она позировала в образе вдовы президента. Дэвид, заразившись общим возбуждением, подбивал девушку без лифчика взять у нее интервью в разгар изнасилования.
– Салли, мы в прямом эфире! Расскажи телезрителям, что ты чувствуешь! – Дэвид притащил за собой кинооператора, выхватил у него микрофон и сунул сквозь боковое окно в разъяренное лицо Салли. – Слово тебе, Салли. Прокомментируй своими словами…
К тому времени, как мы с Клео Черчилль выручили Салли, зрители выплеснулись на улицу, словно в поисках продолжения выставки. Оправив порванное платье, Салли лягнула ногой пьяного скульптора и захромала на сломанном каблуке по осколкам винных бутылок. Она поморщилась, увидев себя на телеэкране, и с плачем скрылась в темноте.
– Она не попадет в беду? – Клео уклонилась от струйки вина, стекающей с крыши «линкольна», и с облегчением захлопнула дверцу. – Ты что-то доказал, Джим, только не знаю что. Дело того стоило?
– Эксперимент? Думаю, что да. – Я знал, что она не одобряет выставку и пришла только ради того, чтобы меня поддержать. – Во всяком случае, взгляды не отрывались от машин – а про большинство экспозиций этого не скажешь. Дик Сазерленд хочет заснять это все для нового сериала. Когда он вернется из Штатов, в телецентре устроят инсценировку этого вечера, где гостей будут играть приглашенные актеры.
– Не дай бог… не позволяй ему все время тебя использовать. – Расстроенная бурным вечером Клео стерла с ладони вино и указала на монитор, транслирующий вид пустой галереи. – Ты уже попал в телевизор – тебе мало?
– Широковещательное телевидение, Клео – Дик считает, что эта идея заслуживает миллионной аудитории.
– По-моему, аудитория уже все видела. На улицах, в реальности, понимаешь?
– Клео, здесь тоже реальность… Я рад, что ты пришла. Подкинуть тебя домой?
– Джим, милый, лучше не надо. Сегодня я не уверена, что ты способен вести машину…
Клео встала перед камерой, использовав экран вместо зеркала, и осмотрела винные пятна на рукавах. Распадающиеся электронные цвета напомнили мне кислотные видения, в которых Клео, одетая в свет, шла между деревьями по берегу реки. Моя принцесса Моро, превращавшая полуоперившихся птенцов в павлинов и унимавшая ветер грациозным движением руки. Мне, увлеченному ее умом и прямотой, захотелось снова пригласить Клео в Шеппертон.
Но Клео меня опасалась, понимая, что я следую по ненадежной дорожке собственной логики. Если смерть, как поверил, казалось, целый мир, переигрывает жизнь в гляделки, я зря терзаюсь. В некотором отчаянном смысле Мириам оживет, Кеннеди с триумфом проедет по далласской площади, погибшие во Второй мировой успокоятся в могилах, а молодой китаец на затерянном полустанке наконец донесет до меня свое отчаянное послание.
Выставка продержалась четыре недели. Все это время разгневанные посетители калечили машины. Секта «Харе Кришна» ворвалась в галерею и залила «линкольн» белой краской. Между тем Салли с Дэвидом продолжали свой роман, охотились друг за другом по городу, как мы с Дэвидом когда-то играли в прятки на шанхайских улицах. Эта игра была слишком важна, чтобы положить ей конец.
Однажды вечером после закрытия выставки я возвращался в Шеппертон по Хаммерсмитской эстакаде и увидел вывернувший передо мной с отводной дороги «MG» Салли. Я провел этот вечер в галерее, где разбирали мои побитые экспонаты, которые своим жалким состоянием – покрытые краской и граффити, с сиденьями, пропитанными мочой – поразили даже закаленных автомобильных старьевщиков, прибывших за ними с прицепами для перевозки автомобилей. Пусть эти машины предназначались под пресс и в переплавку, но, вытаскивая их на улицу, старьевщики уже пытались отчистить несчастных.
Проезжая по эстакаде, я оттирал с ладоней остатки белой краски и наблюдал за спортивной машиной Салли, которая летела в потоке, подмигивая неисправными кормовыми фарами. Раньше, увидев ее на дороге к западу от Лондона, я бы не усомнился, что Салли едет в Шеппертон. Сейчас я был уверен, что она едет к Дэвиду на аэродром Фэйр-Оук, и ощутил на миг малую часть той утраты, которую принесла смерть Мириам. Салли хотя бы еще улыбнется мне; мы будем заниматься с ней любовью и сохраним прежнюю симпатию друг к другу. Только ей меньше всего нужна была симпатия и привязанность. Ей требовалась загнанная внутрь агрессия Дэвида и его срывы, когда он хлестал по лицу разыгрывавшую трудного ребенка Салли.
За Тикенхэмом дорога расчистилась. У стадиона для регби Салли свернула на первую полосу, заставив идущую сзади машину притормозить. Передние фары ударили в кормовые огни «MG», и Салли нахально просунула палец сквозь дыру в полотняном верхе, рассыпав в ночном воздухе искры сигареты. Она нехотя уступила дорогу более скоростной машине и снова свернула на крайнюю полосу, залив фарами зеркало обогнавшего ее водителя.
Я остался в медленном ряду, но, пройдя следующий поворот, набрал скорость и стал ее догонять. Мне показалось было, что Салли меня заметила, но она, глядя в зеркало заднего вида, принялась поправлять макияж.
Я представил их с Дэвидом, занимающихся любовью на его надувном матрасе под крылом «Цесны» – как часто описывала Салли. Меня наполнили запоздалые ревность и желание, обида, что я уступил Салли этому крылатому человеку, и гнев на себя за боязливую настороженность перед ее пристрастием к игле и мелким воровством.
Я не удержал руль – моя машина рванула через дорогу и коснулась кормы «MG». Они на миг сцепились бамперами, и нас понесло вдоль разделительной полосы. Салли от неожиданности пригнулась, прячась от дикого луча фар и тяжелой массы автомобиля, ринувшегося на нее из темноты. Не выпуская сигарету из губ, она дернула влево, сбила «мягкое» ограждение и, не удержав руля, снова очутилась передо мной.
Я, пытаясь избежать столкновения, резко затормозил на скоростной полосе. Машина вильнула вправо, я почувствовал, как лопнула и сдулась передняя шина. Баранка вырвалась у меня из рук. Машина снесла двойное ограждение и, застряв спущенной шиной в центральном кювете, развернулась боком. При этом она сбила подсвеченный указатель, перевернулась и вылетела на встречную полосу.
Я, повиснув на ремне, увидел проносящийся в нескольких дюймах от лица асфальт, потолок мелькающего гравия, освещенного моими фарами. Ветровое стекло взорвалось стеклянными брызгами. Крыша промялась, а зеркало заднего вида ударило меня по лбу.
Машина застыла посреди встречной полосы в сотне ярдов от снесенного указателя. Я слышал, как крутятся в темном воздухе колеса. Машины вокруг замедляли ход, гудки перекрикивали друг друга. Я уже чувствовал запах бензина, капающего из двигателя на засыпанную стеклом дорогу. Водители выскакивали из машин и бежали ко мне. Выключив мотор, я попытался выбраться наружу, но помятая крыша заклинила дверь в раме. Пока дюжина мужчин раскачивала машину, чтобы освободить дверь, у окна скапливалась бензиновая лужа. Чей-то кулак ударил по борту. Я открутил вниз окно, отстегнул ремень и упал на смятый потолок.
Меня ухватили за плечи и вытащили из кабины. Оглушенный ударом, я лежал на травянистой обочине, а вокруг моей машины собиралась толпа. Перед глазами у меня еще мелькал освещенный фарами асфальт, словно сама смерть пронеслась перед самым лицом.
Рядом со мной опустился на колени медик из «Скорой», нахмурился над набором первой помощи. Мной он, похоже, не интересовался – жаловался шоферу, что в наборе чего-то недостает. Мигающий маячком полицейский автомобиль остановился в тридцати футах от моей машины, которую раскачивали несколько молодых людей. Две девочки-подростка в нарядных платьях заглядывали мне в лицо, переступали балетками по холодной ночной траве. Они мычали себе под нос популярный мотивчик и смотрели на меня, как смотрят на вечеринке на свалившегося к твоим ногам пьяного.
В темноте вспыхнул огонек зажигалки. Я не успел и слова сказать, как между девочками протиснулась Салли Мамфорд. Прикрывая сигарету, она заглянула через головы медиков и поднесла огонек к моему лицу – хотела рассмотреть чуть не прикончившего ее водителя.
Через четыре месяца, на исходе шестидесятых, я стоял в веселящейся толпе на заброшенном футбольном поле в Восточном Лондоне и смотрел на побитые легковушки, оставшиеся рядом с трассой после гонок на уничтожение. Посреди арены, держа шлем у бедра, стояла Салли в белых джинсах и алой форме водителя ралли. Она сердито орала на Дэвида Хантера, который, выбыв из заезда, отдыхал за рулем своей машины. Когда Салли, присвистывая сквозь сломанный зуб, накинулась на него, Дэвид в своем серебристом костюме откинулся назад и, раскинув руки, самодовольно уставился на ржавые остовы.
Глядя на эти срежиссированные катастрофы, я вспомнил собственную аварию и выставку в Арт-лаборатории. Я и тогда еще считал, что выставка была опытом над психологией зрителей, а вот Дэвид не сомневался, что я провоцировал исключительно самого себя. И не была ли авария, в которой я чудом уцелел, попыткой умереть в смертельно-эротическом акте с Салли?
Дэвид так и заявил, навестив меня в рохамптонской больнице. Я, глядя с постели на эту парочку так любимых мной вырожденцев, понял, что использовал их так же, как Дик Сазерленд и Лайкьярд использовали меня. Я хотел им помочь, но безумный паром шестидесятых захватил наши жизни и увлек под свое скрипучее днище.
Последняя машина взгромоздилась на предпоследнюю, как скучающий бизон в болоте у железнодорожного моста в Муз-Джо. Я вспомнил довоенных «Адских гонщиков» в Шанхае и зрелищные автокатастрофы, инсценированные бесшабашными американцами. Кажется, их призраки из былых времен нависли и над этой скромной трассой, и над самой трагической из автокатастроф – смертью Кеннеди. Я еще помнил отдельные кадры из фильма Запрудера – телевидение разобрало его на атомы, и каждый был представлен на журнальных страницах. Не было ли событие на Дили-плаза всего лишь самой сложной из постановок, предначертанных в шанхайских гонках моего детства?
Мерзнущие на зимнем ветру зрители переминались с ноги на ногу на деревянных трибунах. Ноздри ловили плывущий в воздухе дым и выхлопные газы. Гвоздем представления было воссоздание живописной дорожной аварии, в которой на Манчестерской трассе столкнулись более десятка машин.
Ко всему прочему, в этом номере выступали женщины, поэтому толпа придвинулась, чтобы лучше их видеть. Салли с остальными водителями в полосатых шелковых куртках, накрашенные как на панель, вцепились в борта своих машин и закинули по одной ноге на водительское место. Зрители – коренастые мужчины в кожаных пальто, притиснули меня к перилам. Все они глубоко засунули руки в карманы. Эти явились только ради женской гонки по трассе-восьмерке со множеством столкновений – тут каждый пенис на трибуне окажется зажат в ладони.