– Считай ЛСД калейдоскопом мира.

Я слушал Дика, сидя у французского окна своего кабинета, разглядывая стакан воды в руке и кубик сахара, положенный рядом с магнитофоном Би-би-си. Обертка из фольги отбрасывала зловещие блики.

– Готово, Дик? – спросил я через плечо. – Это уже похоже на попытку самоубийства.

– Еще минуту – тебя ждут небеса… – Дик поправил треногу кинокамеры, нацелил мне в лицо свирепые линзы. Я уже ненавидел эту камеру, уродливого робота, уставившегося на меня. Сад был наполнен летним сиянием, которое играло со сломанными игрушками и развевающейся на веревке пижамой. Я предлагал прибрать этот веселый бардак, но Дик твердо велел ничего не менять.

Глотнув воды, я бросил взгляд на рухнувший вигвам, выстроенный Элис и Генри из старого клетчатого одеяла и парниковой рамы. Изгнанная из его темных недр за нарушение какого-то детского ритуала Люси снесла вигвам педальной машинкой. Страшная месть, которой грозили двое других, была забыта, едва в дверях появились Клео Черчилль с дочерью Пенни. Подруга Дика должна была увести детей к реке, пока мы с ним отчаливаем в другое путешествие – в короткое сафари по просторам моего черепа.

– Дик, в саду разгром, надо навести порядок. Прими это как данность. Телезрители-то будут не под кислотой.

– Как раз то, что нужно для рейтинга. Предложу эту идею Би-би-си. Пусть приложат подарочный набор к радиопрограммам.

Четверо детей вопили в коридоре, требуя мороженого, комиксов и оберток от жевательной резинки. Клео Черчилль просунула голову в дверь и весело скривилась.

– Назревает бунт. Мне придется вас покинуть.

– Отлично, Клео. Джиму уже не терпится. Дай нам пару часов.

– Два часа? Ты бы лучше меня заснял! – Она нахмурилась, глядя на камеру с микрофоном, тонометр и мое кресло с прямой спинкой. – Джим, выглядит это дико… ты уверен?

– Не волнуйся, Дик не раз запечатлевал трипы.

– Все равно. Паромщику верить нельзя.

Я видел, что Клео не одобряет нашу затею. Она считала, что в мире более чем достаточно развлечений для взрослого человека, а эксперимент по химии, который мы с Диком проводили над моим мозгом, – ребячество, вроде шалостей Генри, когда тот докуривает окурок в вигваме или поджигает целый коробок спичек. Улыбчивая и излучающая скромность Клео издавала детские книги. Мы иногда встречались с ней у Дика. Я чувствовал ее беспокойство и немного стеснялся, догадываясь, что ее волнует не только законность предприятия. Неохотно выпустив мое плечо, Клео перевела взгляд с моего вспотевшего лица на неприбранный кабинет и сад. К сомнениям относительно благоразумия экспериментов с ЛСД добавилась мгновенная оценка моей личности и пороков, которые мог пробудить во мне мощный галлюциноген.

– Ну вот… – Дик выставил время на пилотских часах и включил запись. – Сейчас 15.05, 17 июня 1967 года…

Встретив предостерегающий взгляд Клео, я положил кубик сахара на язык и из вредности дал ему полежать. Когда дети, распахнув входную дверь, понеслись к воротам, я еще на секунду заколебался. Клео вышла, хлопнув дверью, и тогда я запил сахар водой.

– Хорошо, – обратился ко мне Дик. – Ты еще полчаса ничего не почувствуешь, поэтому сиди спокойно и расслабься. Можем сыграть в шахматы.

– Буду смотреть в сад.

Я обычно обыгрывал Дика в шахматы, но это была единственная игра, где он радовался проигрышу, представляя фигурки драконами. Я послушал, как затихают в конце улицы детские крики и сильный, уверенный голос Клео. Она тоже воспитывала дочь в одиночку и намекала, что ответственному отцу не пристало пробовать сомнительные препараты. ЛСД еще продавался в Англии легально, но уже множились призывы к его запрету.

Я уставился на замусоренный игрушками сад – хранилище счастливых воспоминаний, отложившихся за последние три года на участке загородного дома. Ледник двигался, Мириам мирно спала в его глубинах. Дети почти забыли мать, хотя я зачем-то старался этому помешать. Если память и сохранилась, то где-то на другом уровне, в их доброжелательности, стойкости и вере в любовь, не требующую заслуг.

Как ни странно, Мириам начала удаляться даже от меня и в то же время все ярче проступала в памяти. Она, как статуя мадонны над нефом собора, словно поднималась ввысь по мере того, как я отступал от нее. Линии перспективы моей жизни все еще сходились на Мириам, но я был в долгу перед великим множеством женщин, которых узнал после ее смерти, и прежде всего перед Салли Мамфорд, которая помогла мне твердо встретить напор боли и маниакальной сексуальности. Как ни странно, открытые измены Салли облегчали память о Мириам, словно и ее смерть была особого рода изменой.

Однако Дик отнюдь не настаивал на присутствии Салли во время эксперимента с ЛСД. Ее внезапные перепады настроения и безудержный энтузиазм грозил снести с рельсов галлюцинаторный локомотив. Я, желая заглянуть в запертые двери своего сознания, согласился, чтобы за детьми присмотрела Клео Черчилль. Амфетамин и дринамил я уже пробовал, но они изменяли сознание меньше, чем обычный двойной скотч, а ЛСД, если верить Дику, раздвигал пределы мозга.

Я вспомнил презентацию на Би-би-си научной программы, в съемках которой сейчас принимал участие. Дик со свойственной ему уверенностью в том, что владеет вниманием зрителя, перебирал схемы мозга и энцефалограммы, как коммивояжер, продающий человеческий мозг заинтересованным инопланетным пришельцам.

«Центральная нервная система – Сикстинская капелла природы, но следует иметь в виду, что мир, который рисуют нам наши чувства – этот кабинет, моя лаборатория, а наше восприятие времени – шаткая конструкция, которую мозг создает, чтобы мы могли выжить и продолжить род. Мы видим весьма условную картину: просто туристический путеводитель по незнакомому городу. Захваченное нами визуальное пространство не совпадает с внешним миром. Тени намного глубже, чем нам представляется: мозг смягчает резкие контрасты, чтобы облегчить нам анализ, иначе мир выглядел бы полосатым, как зебра.

Сознание – рискованная ставка, которую ЦНС делает на свое существование, артефакт, позволяющий ей управляться с внешней и внутренней средой. На самом деле мы начинаем подозревать, что само время – примитивный психологический конструкт, унаследованный нами из далекого прошлого вместе с аппендиксом и мизинцем. Но мы целиком захвачены этой архаичной структурой, в которой минуты и часы тащатся друг за другом подобно процессии слепцов. Когда мы овладеем более совершенным представлением – в котором, скажем, время будет восприниматься одномоментно, – мы вступим на порог более обширной мысленной вселенной…

Почему умирающим кажется, что они плывут по тоннелю? В предсмертном состоянии различные мозговые центры, создающие цельную картину мира, начинают распадаться. Мозг сканирует дефрагментирующееся поле зрения и создает из последних клеточных колец тоннель, в котором отчаянно хочет видеть путь к спасению. Мозг до самого конца пытается любой ценой рационализировать реальность. Не важно, недостает нам сенсорной информации или ее переизбыток – мозг строит из нее конструкции, которые должны объяснить мир. Отсюда проистекают не только предсмертные видения, но и наши представления о небесах и аде…»

Все были заинтригованы, но Би-би-си отказался купить сериал.

«Доктор Сазерленд, – возразил директор научных программ, – ваше описание умирающего мозга слишком напоминает Би-би-си».

– Дик, у меня часы встали.

– Дай-ка взгляну? Нет, сейчас без четверти четыре.

– Но должно быть уже гораздо позже!

Я уставился на застывшую секундную стрелку и попробовал завести часы. Пальцы похолодели и казались чуткими, как у ювелира, но мне вдруг померещилось, что они чужие. Минутная стрелка задвигалась и снова застыла. Густой рубиновый свет залил сад, словно солнце накалилось докрасна. Я подался вперед, чуть не выпав из кресла, и уставился в яркое небо цвета цианида.

– Сядь ровно и расслабься, – велел из-за спины Дик и ободряюще похлопал меня по плечу. – Поначалу будет некоторое раздражение сетчатки.

– Дик, я выпадаю из времени.

– Только сейчас заметил? Посмотри на сад, обрати внимание, как воспринимаешь цвета – они наверняка съезжают по спектру.

Я оттолкнул его руку и задумался, не ведет ли он со мной очередную хитрую игру. Дик не терпел конкурентов и всегда завидовал мне из-за Мириам и китайского прошлого. Этот хитрый взгляд помнился мне по его кембриджскому кабинету – взгляд рыбака, подцепившего невиданную рыбу и приготовившегося подхватить ее сачком.

Катушки магнитофона крутились, но я заметил, что вращаются они навстречу друг другу. Я решил, что это особенность антикварной аппаратуры Би-би-си, и стал ждать, когда пленка скрутится петлей. Черный пластиковый чехол отделился от рамы, но я не успел предупредить Дика – он отошел от меня к камере.

Цвета отделялись от поверхностей. Летний воздух стал прозрачной призмой, а на серой нестриженой траве слоями лежал изумруд. Гигантские русские подсолнечники, которые я вырастил для Элис с Люси, нацепили золотые короны, увлекавшие их в небо. Рубиновая дымка пропитала листву вишен. Алая краска на машинке Люси отделилась от помятого металла: искусный маляр раскрасил воздух, а мне хотелось прижать краску к ржавой скорлупе.

Неприбранный сад засветился химическими красками. Яблоня и домик на дереве сложились в собор в форме шале с витражным окном, в котором сломанные игрушки оказались заключенными каждая в свой ореол. Драконы на китайском ковре у меня под ногами, шершавая кора грушевого дерева под окном и инициалы Генри на ней, пропитанные креозотом панели ограды испускали заключенный в них свет. Зеленая дымка над каждым листом и стеблем, алый цвет машинки Люси превратились в осязаемую кожуру, под которой скрывались, ожидая разоблачения, настоящие листья и машинка. Богатый спектр солнечного света яркими флажками отмечал уникальность каждого камешка и прутика. Преломленные в призме своего истинного я, листья и цветы стали светящимися окошками в праздничном календаре природы.

– Джим, посмотри в камеру…

Дик сидел в кресле рядом со мной и держал магнитофон на коленях. Катушки вращались в разные стороны, но лента не путалась. Когда сияние сада усилилось, меня поразила удивительная яркость его волос: гримерша в студии перестаралась, водрузив на Дика парик из медного флиса длиной до плеч. Свет сочился сквозь волокна, и мне захотелось предупредить Дика, что у него на щеках сейчас видны каждый прыщик и веснушка. Кровь бежала по расширенным капиллярам, превращая его лицо и руки в огненные карты.

Мне стало душно в мельтешащей комнате. Я встал и вышел в сад, прошелся, утопая ногами в электрическом свечении травы. Камни декоративной горки сияли, как драгоценности в бархате витрины, а земля цветочных клумб была теплой от тления компоста, дарящего жизнь самому себе.

Мои руки и ноги облачились в свет, в перламутровые ножны, сложившиеся в парадные доспехи. Я опустил глаза на простой камень, отмечавший могилку кролика, любимца Генри, ожидая, что зверек вновь сложится из костей и заскачет по светящейся траве. В этой грезе наяву время и пространство уже не навязывали своего присутствия. Мир собирался в новом порядке, временна́я последовательность, как и обещал Дик, сменялась одномоментностью, в которой живые счастливо сосуществовали с мертвыми, одушевленное с неодушевленным. Я ждал, что среди деревьев появится Мириам, снова пройдет по саду, в котором Элис с Люси встретятся со своими маленькими двойниками, а сам я – с тем молодым мужем, которым был когда-то. Я оглянулся на дом, но Дик пропал, а камера стояла на треноге у моего пустого кресла. Дорога пролегала через долину света к реке, и я решил, что Дик ушел за детьми, чтобы позвать к новым друзьями, дожидающимися их дома.

Я пошел по тропинке вокруг дома. Серебряная обертка моей машины плавала над дорожкой воздушным шариком на привязи. Появились соседи со стариком-ретривером – его шерсть и поседевшая морда светились, как львиная шкура. Передо мной лежал Шеппертон – город матадоров и их жен, одетых в свет. По главной улице потоком шли машины в ярких аурах. Над рекой повис вертолет, лопасти винта бросали серебряные дротики в высокие вязы.

Я перешел через дорогу у военного мемориала и углубился в парк у реки. Вдали, под ивами, мои дети играли с шариками, купленными в кондитерском магазине. Между их ладонями парили шары цветного воздуха. За спинами детей уходила в лес молодая женщина. Ее светлые волосы плыли среди листвы, бросая отсветы на землю у ног. Задыхаясь от изящества ее походки, я увидел, как она успокаивает деревья жестом, а молодых птиц – улыбкой. Ее откровенная красота напомнила мне принцессу в самоцветном гроте Гюстава Моро. Я помахал женщине в надежде, что она и меня коснется своей спокойной грацией, но она уходила за детьми в сторону реки.

Потерявшись в ослепительной листве, я присел на скамью и уставился на застывшие стрелки ручных часов. Свет так разгорелся, что заглушил все краски листьев. Трава стала ковром из толченого стекла, деревья – хрустальными подвесками, высеченными из застывшего воздуха. Мои глаза изнемогали от белизны мира. Элис с Люси бежали ко мне, фигурки на пересвеченной пленке. Пока они играли в снежном дворце, их лица утратили всякое выражение.

Река застыла ледяным опалом, плывущим между заиндевелых берегов. Время стояло на месте, вода не расступилась бы под моими ногами. Я пошел к ней, приготовившись шагнуть на ее шершавую от ряби поверхность, но Клео Черчилль предостерегла меня позаимствованной у Моро улыбкой[74]. Она потянула меня за руку, но я не сомневался, что мы вместе с ней сможем перейти реку и отдохнуть с детьми на лугу против парка.

Я беззвучно окликнул Элис и Люси, которые озадаченно уставились на меня, словно забыли, что я их отец. Потом из-за деревьев выбежал Дик Сазерленд, схватил меня за плечи и увел от воды. Я сел с ним на белую траву, и двери солнца стали смыкаться вокруг меня.

* * *

Через три часа я лежал в постели, подложив под спину подушку. Шея у меня ныла – слишком долго смотрел в небо. Все накрыли внутренние сумерки. Сад потемнел, приглушенные цвета замыкались в деревьях и цветах, словно впали в уныние после недолгой свободы. Я прикрывал воспаленные глаза от бликов, отброшенных окнами проходящих машин. Каждый мой нерв был раздражен и истощен, я не мог ни уснуть, ни расслабиться. Дик, спасший меня у реки, увел обратно в дом и оставил приходить в себя, пока Клео готовила детям ужин.

Дик отвлекся на звонок продюсера и упустил меня – в парк. Я уже сожалел, что принял участие в его эксперименте. Оплошность, пусть даже непреднамеренная, привела к тому, что я чуть было не утопился. Меня раздражало, что Дика больше заинтересовала моя попытка пройтись по воде подобно Христу, чем видение Шеппертона в образе солнечного сада, спящего рая, ожидающего пробуждения от каждого камешка или листика.

Чтобы успокоить мысли, я уперся глазами в потолок. Стоило мне хоть на несколько секунд задержать взгляд, как в старой штукатурке проступали язвы, словно мои глаза были переносчиками заразной болезни: взгляд горгоны, превращающий мушиный след в пульсирующее воспаленное пятно. Вскоре весь потолок покрылся чумными волдырями. Мои зрительные центры, силясь возвратить видение рая, ошибочно толковали мельчайшие переливы света в тихой спальне.

Я прикрыл глаза и вслушался в голоса детей, радующихся неожиданной вечеринке с Клео и ее дочкой. Их голоса меня успокоили, но стоило шевельнуть рукой, как я увидел покрывшие всю комнату полчища мух. Их дрожащие крылышки усеяли простыни и подушки, одели мои ладони в черные перчатки. Я хотел отогнать их, случайно коснулся головы и обнаружил, что у меня отсутствует кусок черепа. Кончики пальцев погрузились в мягкие ткани мозга.

Клео, услышав мой крик, оставила детей и взбежала по лестнице. Присев на кровать, она положила мои руки себе на колени и укоризненно покачала головой. Всматриваясь в ее озабоченное лицо, я еще видел сияющий нимб, окружавший ее в парке у реки. Я помнил, как она дарила благословением каждого птенца и каждую травинку.

– Джим… может быть, позвонить Ричарду? Надо бы вызвать местного врача.

– Нет… а вот Пегги Гарднер позвони. У меня это скоро пройдет.

Меньше всего я хотел бы сейчас показываться врачу, лечившему когда-то Мириам – он все еще был под каблуком у повитухи Белл, и дай ему только повод усомниться в моих родительских способностях… Шаманские видения и попытки сократить дорогу в рай принадлежали к той же подозрительной области, что тайные аборты и употребление мускатных орехов как наркотика. Я робко пощупал голову и с облегчением убедился, что череп цел.

– Пальцы у меня такие чувствительные: показалось, что проникли прямо в мозг. С детьми все в порядке?

– Все прекрасно – я придумала им новую игру. Они считают, что у тебя солнечный удар.

– Так и есть! Сильный свет… я сегодня несколько секунд думал, что вижу… небо и ад.

– Наверняка Ричард опять ошибся с дозировкой. – В ее словах был намек на осуждение, как будто Клео была в курсе сомнительных экспериментов Ричарда. – Надеюсь, дело того стоило.

– Да… да, стоило. – Я схватил ее за руку и переждал, пока не поблекли усеявшие стену термиты. Где-то в моей памяти Клео еще шла по прибрежному лесу, приглашая меня к себе во дворец света. Его двери под уютными вязами были распахнуты настежь. В этом райском видении вся ее застенчивость пропала, она уже не прятала глаз за длинными волосами и вечной улыбкой. – Под конец все пропало, и я видел такое, чего никогда еще не видывал, сон о…

– Реальном мире?

– Обо всех реальных мирах. Все было изначальным… – я, не находя слов, протянул руку и коснулся ее волос. – Я говорил Дику, что ты была похожа на архангела.

Она сняла мою руку со щеки и нахмурилась, не одобряя таких дурачеств.

– Было бы очень неплохо для карьеры. Надеюсь, ты сможешь повторять это по расписанию?

– Непременно. – Я поднялся, неловко сел на краю кровати с ней рядом. – Клео, скажи – в камере была пленка?

– Думаю, что да. А что?

– Когда люди думают, что их покажут по телевизору, ими проще управлять. Очень похоже на Дика…

– Возможно, ты был слишком доверчив – но, мне кажется, он тебя понимает.

Она задержалась в дверях, взглянув так, словно впервые осознала настоящие мотивы, толкнувшие меня на рискованную экспедицию внутрь собственной головы.

* * *

Если Клео готова была поступиться сомнениями, то Пегги не скрывала осуждения. Я еще несколько дней, гуляя по саду, разглядывая подсолнечники и сломанные игрушки, тщился понять, почему из них ушел свет. Весь Шеппертон выглядел тусклым и инертным, словно попытка ненадолго стать самим собой истощила его силы. Когда дети были в школе, я уходил к реке, искал среди деревьев след присутствия Клео. Когда сквозь листву пробивался солнечный луч, я ловил призрак той волшебной поляны, по которой она, одетая в свет, гуляла с птицами.

– Ты сам впустил к себе в голову троянского коня, – сказала мне Пегги, неумело изображая сочувствие. – Чего ты на самом деле добивался?

Я пошарил в воздухе в поисках ответа.

– Поставить логику видимого на службу невидимому… – Ответ получился странным, удивил меня самого. – Я и в самом деле заглянул в собственную голову.

– Но милый мой Джим, мы и так знаем, что там. Это ясно всякому, кто прочел хоть несколько страниц.

– Тени на стене… Дик был прав. Я наблюдал мозг в действии, видел, как он собирает разрозненные кусочки времени и пространства в пригодную для жизни иллюзию. – Я указал на стены кабинета, на залитый солнцем сад. – Все это декорации, как в Шеппертонской киностудии.

– А что останется, если убрать декорации?

– Честно говоря, еще не знаю.

– Собираешься еще раз попробовать?

– Через месяц-другой. Дик очень хочет меня заснять.

– Псих! Все это – ради телепрограммы?

– Тут я с ним полностью заодно. Трудно описать тот яркий свет, ощущение, что видишь великое откровение…

– Но… что?

– Я его узнал. Тот же свет сиял над Лунхуа в день, когда кончилась война.

– Она так и не кончилась – для тебя.

Пегги стояла в дверях спиной к саду, рассматривая меня тем же добрым и снисходительным взглядом, что запомнился мне по детскому бараку, когда я описывал новый безумный способ раздобыть нам еду. Свет касался ее сильных плеч и красивых бедер, которые я так ни разу и не обнял. Мы слишком хорошо, по-настоящему знали друг друга. Секс – для чужих, как только человек перестает быть чужим, желание умирает. Мириам всегда была достаточно осторожна, чтобы сохранить часть себя втайне от моих глаз. Может быть, когда-нибудь мы с Пегги станем чужими друг другу, возраст и расстояние разведут нас…

Свет сместился, сетчатка не успела среагировать. На миг я увидел Пегги висящей в воздухе над грушевым деревом – словно ангел нашего городка. Я вообразил эту сухую докторшу в благоразумном шерстяном костюме и скромных туфлях парящей над крышами Шеппертона.

– Ты в порядке? – Пегги заглянула мне в глаза. – Ты был где-то очень далеко. Как с детьми? Салли за ними присмотрит?

– Дик попросил свою знакомую, Клео Черчилль. Она взяла с собой дочку и заночевала на диване. У нее более трезвая голова – думаю, он опасался, что Салли…

– Бедная Салли. Вы используете друг друга, как дефективные дети.

* * *

Я тепло поцеловал Пегги, проводил взглядом ее машину, а потом помог детям с домашними заданиями и приготовил обед. Дефективные взрослые? Упрек попал в больное место, сколько бы я ни твердил себе, что ответственность и благоразумие Пегги тоже самообман, что она тоже не в ладу с миром. Пегги заботилась об одиноких и угнетенных детях, но никогда не любила собственного ребенка со всем, что подразумевает такая любовь. Сад ее домика в Челси был населен призраками. Не только в моем сознании стояли на заброшенном полустанке четверо японских солдат, ожидая поезда, который никогда не придет – солдаты, так же, как и мы, попавшие в ловушку времени. Война была для наций средством побега из времени. Нас с Пегги, как тех японских солдат, забыли на платформе, оставили дожидаться новой войны, которая нас освободит. Они до смерти замучили китайца в надежде, что эта жестокость спустит пружину большой войны.

Три недели спустя, таким же теплым летним днем я сидел в кресле у двери в сад. Камера Дика – с пленкой или без пленки – стояла на треноге. Пока Клео собирала детей на пикник, Дик говорил по телефону с агентом. Он все еще не терял надежды продать сериал о работе мозга региональному телеканалу. По предложению Дика мы превратили заросший сад в образец буржуазной семейной жизни. Детские игрушки были расставлены на траве как выставка на празднике церковной общины. Мы извлекли из темных шкафов старшие поколения мишек и коал и рассадили их в кружок, словно вывели на солнышко обитателей дома престарелых. На сушилке для белья висели выстиранные и отглаженные яркие платьица, а к стволу груши прилепили афишу боя быков, где имя Генри стояло рядом с именами Кордобы и Пако Камина. Услышав крики детей у ворот, я встал с кресла и по тропинке обошел дом. Клео тащила из кухни корзинку с припасами.

Она встретила меня удивленной улыбкой.

– Идешь с нами? Молодец. – Клео все так же не доверяла нашим экспериментам и полагала, что Дик мной манипулирует.

– Нет. – Я помог ей с корзинкой. – Рад бы, но не могу, мы сейчас начинаем.

Она смахнула волосы со щеки, нарочно открыв мне свое суровое лицо.

– Надеюсь, все обойдется. В прошлый раз…

– Там вышла ошибка в дозе. Не волнуйся. Я снова увижу тебя архангелом.

– Увидел бы лучше, какой есть. – Клео остановилась у машины, поставила корзину на капот. Недавно она помогла Дику расставить игрушки, а потом беспокойно обошла участок – словно сапер, против воли подготовивший взрыв дома. – Шел бы лучше с нами, а? Тебе меньше всех стоило бы ставить опыты над собой.

– Клео, я обещал Дику…

Люси наскочила на меня, хвастаясь новеньким блестящим пояском.

– Папа, ты с нами?

– Давай, папа, – поддержал ее Генри. – Мы собираемся в Волшебный мир.

– Идем, папа!

Клео занялась корзиной, предоставляя мне решать самому.

– Я много слышала о Волшебном мире.

– Надеюсь, он никуда не делся. Старый реквизит для телерекламы.

– Наверно, забавно. Куда реальнее выдумок Дика.

Я открыл для них ворота и посмотрел вслед детям, убегавшим к заливным лугам в компании старого ретривера. Неужели они хотят завербовать Клео в свое потерянное детство, снова отыскать ту идиллию, которую я искал с помощью ЛСД? Я вспомнил бледных призрачных детей, смотревших на меня у реки так, словно я был уже по ту сторону смерти.

Элис, ухватив ретривера за ошейник, с надеждой оглянулась на меня.

– Ты права. – Я догнал Клео и забрал у нее корзину. Теплый запах ее тела был ярче всех видений, вызванных ЛСД. – Дик найдет кого-нибудь другого. Мы прихватим пару бутылок и скоро догоним вас у заводи.

Галлюцинации звенели в летнем воздухе и вприпрыжку бежали на заливной луг, к волшебной поляне за киностудией.