– Ты их не бросишь!

Салли с гиканьем подбросила шестилетнюю Люси к себе на плечо, а Элис и Генри укутала складками длинной юбки.

– Салли, – беспомощно запротестовал я, – они еще малы для поп-концерта.

– Чушь! Едем все вместе. Не будем его слушать, да?

– Да! – завопили дети.

– Верно! Пальто, шарфы, а для папы – затычки в уши. Устрою пикник, если в этом заплесневелом холодильнике что-нибудь найдется…

Салли командовала. Я, как всегда, смотрел на нее с безмерным восхищением. Она подобрала юбку, открыв длинные белые ноги, и, морщась, присела перед открытым холодильником. Наружу появились салями, бри, две бутылки белого бургундского.

– Так, это для нас. А чем ты кормишь чудовищ?

– Тостами с бобами и тому подобной гадостью.

– Слишком много мороки. Обойдутся салями.

– Они салями терпеть не могут.

– Полюбят как миленькие! Если запить стаканом вина. Это же их первый поп-концерт.

– И мой тоже.

– Отлично. Буду вытаскивать тебя почаще.

Салли облизывалась и тыкала пальцем, наскоро обыскивая холодильник. Погрозила мне вымазанным в сыре пальцем, слизнула с ярко напомаженных губ крошку капустного салата.

– Джим, вы слишком засиделись в Шеппертоне. Живете, как на затерянном в космосе астероиде. Пора вернуться на Землю.

Мне приятно было на нее смотреть, и все равно, подстегивал ли ее амфетамин или обычная американская развязность. Они приехали вместе с Питером Лайкьярдом, но он уже отбыл на концерт под отрытым небом на южном побережье Брайтона. Арт-лаборатория, где Лайкьярд работал директором экспозиций, организовала в паузах чтение стихов и прозы, и Салли, наперекор голосу моего здравого смысла, уговорила меня участвовать. Невозможно было устоять перед вихрем ее доброжелательного энтузиазма.

– Тебе понравится… там и Берроуз будет.

– Великий человек. Но что мне читать?

– Что угодно. Сойдет один из твоих садомазохистских рассказиков. Аудитория там вполне старомодная.

– Как и я. Салли…

Но ее было не остановить. Отъезжая от Шеппертона на юго-восток, я ощутил тревогу, какую всегда ощущал, покидая этот городок на Темзе. Салли была права: два года после смерти Мириам я находил убежище в знакомых сквериках и на заливных лугах, и это не прошло даром. Я теперь чаще выезжал в Лондон, но тихие улочки и кирпичные домики под главенством киностудии стали надежным центром моего я. В спокойствии телевизионного поселка сквозил свет, безмятежный, как на кукхэмских картинах Стэнли Спенсера[72].

В то же время я бывал благодарен каждому, кто выманивал меня в свет. Лайкьярд с Салли возникли в дверях полтора месяца назад. Они привезли подарки и шутки для детей, которые с трудом вспомнили гостей, и бутылку японского виски для меня. Бутылку Салли откупорила еще в дверях. Лайкьярд просил меня написать текст к каталогу фотовыставки, посвященной убийству Кеннеди, но это был лишь предлог для визита.

Я был счастлив видеть обоих, хотя их хижина на острове и стала местом роковой случайности с Мириам. Глядя, как Салли хороводится с детьми, я осознал, как много места она занимала в моей памяти. Временами она наполняла детскую дымком, от которого ноздри детей вздрагивали как крылышки бабочек. Она втягивала их в сложные игры в слова, сочинила причудливое родословное древо для их последнего увлечения, семейства пластмассовых троллей, шокировала их сплетнями из телевизионного мира, в котором теперь работала сборщиком новостей. Никто в пределах слышимости не мог устоять против ее резких комментариев насчет войны во Вьетнаме, моды Карнаби-стрит, последних выходок президента Джонсона и британской полиции. Она внедрилась в свиту Дали в Порт-Льигате и теперь сыпала байками о нем – например, без видимого осуждения рассказала, как он любит подглядывать за сексом молодых парочек.

Только когда заканчивалось действие очередной таблетки амфетамина, она становилась нервной и замкнутой, терла глаза, выжимая из них холод, и при первой возможности уходила в спальню с сумочкой и стаканом воды. Все же я всегда ждал ее приезда. Салли волновала меня так же, как раньше – Мириам, и я завидовал Лайкьярду, прочно овладевшему ее прихотливым воображением.

Шестидесятые годы были скроены как будто специально для них. Лайкьярд наполнял кабинет Арт-лаборатории дымом трубки, вел на стене дневник последних прорывов психоделиков, записывал свежие галлюцинации и выставки концептуального искусства, как метеоролог регистрирует непредвиденные летние циклоны. Выставки жесткостей войны во Вьетнаме, реклама перформанса в кабаре, где выступающий занимался самокалечением, воскрешение Арто проходили под его снисходительным взглядом, словно Лайкьярд избавился от любых эмоций, а может быть, и никогда не был знаком с такими диковинками. Для него конец света, неизбежный ядерный Армагеддон, против которого еженедельно протестовали участники антивоенных маршей, был не более чем решающим событием, кульминационной сценой в театре жестокости.

Салли, по крайней мере, сохранила чувства, хотя в ее мозгу они были вбиты в неподходящие по форме гнезда. Она процветала в нестойком мире середины шестидесятых, сделавшем из телесной ущербности добродетель. Съемки гражданских войн в Алжире, Вьетнаме и Конго – Салли участвовала в их обработке, – публиковавшиеся по телевидению, становились нескончаемым групповым катарсисом, психическим суррогатом, которым она заполняла пустоту между амфетаминовыми взлетами. Попытка разобраться в происходящем привела ее в Шеппертон. В сознании Салли любитель скотча, понемногу превращающийся в алкоголика, с печенью, догоняющей по размеру бычью, и тремя детьми выглядел образцом чуть ли не религиозной надежности. Она однажды предложила мне свой пузырек с таблетками амфетамина, но тут же отдернула, словно соблазняла плодом второго запретного дерева.

Как мне было отвлечь ее от Лайкьярда? Ее большая обветшалая квартира в дорогом квартале Бэйсуотера стала музеем неудовлетворенных потребностей. Пыльные фотографии матери, напряженно сидящей в саду частной психиатрической клиники под Бостоном, соседствовали с кадрами парада из «Триумфа воли».

– Роскошные мужчины… такие блестящие, – с тоской заметила Салли, размещая своих наутюженных героев рядом с охранниками израильского кибуца – вторым ее секс-символом. Она посещала семинар Успенского, прыгала с парашютом в авиаклубе Элстри, ненавидела отца, нажившего состояние на сети универмагов, но бережно хранила письма, которые тот писал ей в школу и носила его старый шлафрок вместо халата, вдыхая запах пота и табака как целительный бальзам. Я по наивности спросил, не было ли между ними инцеста.

– Если бы! – с сожалением протянула она. – Господи, я хотела, чтобы он… я-то знаю, что такое обделенный ребенок.

Всю дорогу до Брайтона она весело играла с детьми на заднем сиденье. Может быть, с надеждой думал я, она хочет стать моей дочерью? После десяти лет со здравомыслящей Мириам трудно было проследить зигзаги сознания Салли. Ангелы Ада, охранявшие вход на концертную площадку, были наряжены в ее любимую черную кожу с эмблемой черепа, но Салли в их сторону и не взглянула.

Мы оставили машину под решетчатой башней лесов, к которой мог бы причалить космический корабль, и прошли между автобусами и фургонами к палаткам выступающих. Лайкьярд держал совет с сотрудницами Арт-лаборатории: увлеченными молодыми дамами, сплошь концептуальными художницами с устрашающими взглядами мафиози. Всякий, кому за тридцать, был врагом их рода по определению, а наличие трех детей заранее обрекло меня на контрибуции. Общество Салли обеспечило мне временную безопасность, но я чуял, что пропуск будет отозван при малейшем намеке на буржуазность, вроде покупки детям мороженого или поисков чистого туалета. Когда Лайкьярд объявил, что я буду читать текст, прославляющий сексуальность вдовы Кеннеди, за темными стеклами очков на миг блеснул интерес, быстро сменившийся твердокаменной враждебностью. Классовая вражда и чувство исключительности прекрасно уживались с усилителями для рок-музыки и культом Уорхола.

Между всплесками рок-музыки, глядя, как техники тянут провода, дети что-то зашептали Салли.

– Мне тоже, – согласилась та и, всучив Лайкьярду корзинку с припасами, нашла взглядом указатель за сценой: «Бесплатный туалет». Стрелка указывала на липовый лес. Люди, как персонажи с картин Магритта, блуждали между стволами, от которых поднимался пар горячей мочи. На минуту промелькнул Берроуз, строгий и официальный, как гробовщик.

Я проводил взглядом Элис и Люси, которые вслед за подобравшей юбку Салли опасливо пробирались по влажной траве. Генри от восторга орошал каждое дерево и по оплошности забрызгал сапог Ангела Ада, такого непробиваемого, что и бровью не повел. Контркультура уже стала для моих детей откровением, превосходившим самые смелые мечты.

Лайкьярд показал мне свое расписание и деревянные мостки, ведущие на две высокие сцены. Я без энтузиазма рассматривал стальную башню опор.

– Она удержится? Если лопнет какой-нибудь болт, нас всех выбросит на орбиту.

– А что, это идея. Другого шанса может не случиться. Взглянем правде в лицо: программу «Аполло» оседлала Америка стариков. На Луну высадятся люди в возрасте твоего банковского управляющего.

– Вопрос, вверх полетим или вниз? – Я, чтобы успокоить нервы, спросил в баре виски, но оказалось, что в пластиковом стаканчике пусто, если не считать бурого порошка.

– Это не грязь, – пояснил Лайкьярд. – Это твоя порция виски. Травку кури, только здесь не покупай. Столкнешься с самой беспощадной капиталистической эксплуатацией. – Он кивнул на ложу для важных персон под самой сценой. – Не верь глазам своим, старые классовые перегородки никуда не делись. Лучшие места оставляют для поп-аристократии – промоутеров, представителей студии звукозаписи, телевизионщиков и журналистов. За ними у нас средний класс поп-мира: благовоспитанные девицы из пригородных особнячков, они приезжают на один день. А на дне, как водится, пролетарии наркокультуры.

Обойдя толпу, мы выбрались к широкой канаве, обозначившей границу арендованного у фермера поля. Там разбили лагерь потертые юноши и несколько изможденных девушек. Почти все они провели здесь ночь, спали под деревьями в самодельных брезентовых палатках. Покуривая самокрутки, они стряпали на печурках, от которых поднимался сладкий сосновый дым. Они напомнили мне китайских крестьян, цеплявшихся за жизнь в ирригационных канавах военного Шанхая. Кто-то протянул мне миску каши. Я присел на корточки под брезентом, принялся за ячменную тюрю с пряностями и пустил по кругу стакан вина из корзины для пикников.

Позже, придя в себя после выступления, я устроился с Салли и детьми на травянистом склоне за сценой. По лугам и перелескам словно прокатилось безобидное, веселое Ватерлоо. В траве, парами и поодиночке, лежали тела павших на поле битвы, а выжившие держали строй под сценой. На многих были красные мундиры с золотым шитьем и эполетами известных английских полков. Я завидовал их умению погружаться в игру. Сам я растратил молодость, расчленяя трупы и обучаясь на военного летчика, пытаясь приспособить себя к реальности послевоенного мира. А шестидесятые годы запросто все перевернули. Средства массовой информации накрыли планету зонтиком в цветах «техниколор» и объявили реальностью самих себя.

Разомлев от теплого вина, я представлял себя на шатком помосте перед толпой. Я орал в заикающийся микрофон, и гигантские фрагменты прозы обламывались, как куски льда. Никто не расслышал ни слова. Мои грезы о сексуальности миссис Кеннеди прогремели над тихими долинами, распугав скот на дюжину полей вокруг.

– Это была сюрреалистская шутка – надо мной, – сказал я Салли, закрывая глаза от позора. – Не из тех, что одобрили бы Тцара или Дюшан…

– Ты потрясающе выступил. Верно, пикси?

– Да! – Им открыли глаза на мир куда красочнее шеппертонского.

– Салли, все это – абсурд.

– Ну и что? Никому теперь ни до чего нет дела. Джеки Кеннеди, Вьетнам, полет на Луну – всего лишь коммерческая реклама.

– А что рекламируют?

– Все, что тебе требуется: боль, смех, любовь, ненависть. Можно придать любой смысл чему угодно. Только пикси что-то значат.

Кажется, ей было не по себе со мной. Она курила бесконечные самокрутки, глаза у нее стали плоскими. Салли провела день, расхаживая с бутылкой вина в руке, в длинном платье, с порозовевшими от солнца шеей и грудью. Светлые пряди белыми плетями хлестали ее то по одному, то по другому плечу. Фестиваль, праздновавший сам себя, ей уже наскучил. Она ушла от нас, и через час я нашел ее в тихом поле за стоянкой машин. Салли бегала наперегонки с лошадиным семейством: черной кобылой и парой жеребят: гоняла их по кругу, радостно хлопая себя по бедрам, и глаза у нее светились памятью детства.

Потом она потребовала отвезти ее на брайтонский пляж, и тут я понял, что ее беспокоит. Разыскивая Люси по палаткам выступающих, мы наткнулись на Лайкьярда с одной из его концептуалок. Не замечая Салли, они обнимались в палубном шезлонге за баром, прячась за одной парой темных очков на двоих. Салли смотрела на них, и розовая краска сходила с ее груди. Она взяла Люси за руку, и мы прошли вдоль стойки бара, разбрасывая побуревшие картонные стаканчики.

К счастью, она сразу повеселела, когда мы оставили фестиваль за спиной и вышли на пляж. Прилив и высокие черные волны зажгли в ее глазах иронические огоньки. Мы поставили машину на твердом холме над берегом и стали смотреть на бьющиеся в деревянный мол волны.

– Так! – Салли открыла дверцу. – Я купаться!

– Салли… слишком большая волна.

– А я ей скажу, чтоб унялась… это же просто большой щенок.

Я прошел за ней по гальке. Сбросив туфли, Салли шагнула к воде. Пена легла к ее ногам, радостно приветствуя красивую молодую сумасшедшую. Я ждал, что Салли разденется, но она сразу вошла в воду, нащупывая босыми ногами подводные камни. Волна обдала ей бедра, промокшее платье липло к коленям.

– Салли! – Генри вышел из машины, забыв выпустить из рук игрушечный самолетик. Личики девочек прижались к оконному стеклу.

Салли шагнула дальше, когда большая волна обрушилась на волнорез. Черная жижа окатила ее и налипла на живот, обратное течение тянуло за ноги. Салли была до подмышек в пене, промокшая ткань спутала ей ноги. Она позволила следующей волне вынести ее к берегу и, нетвердо встав на ноги в полосе прибоя, виновато улыбнулась мне. Пенящаяся волна сбила ее с ног, потянула вниз и понесла в разинутую пасть огромного буруна.

Махнув Генри, чтобы не отходил машины, я вбежал в воду и едва удержался, когда волна ударила меня в колени. Шагнув в воду по грудь, я подскочил на следующей волне и поплыл к беспомощно лежавшей на поверхности Салли. Схватил ее за плечи, прижал к груди, встал на ноги и вытянул девушку на берег.

Она обмякла на гальке, стуча зубами, а пена разочарованно оседала к ее ногам, словно море метало икру и просило ее оплодотворить. Лямки платья у нее порвались, лифчик съехал на пояс, открыв ледяную кожу торса с налипшими водорослями. Смытые с глаз тени голубыми пятнами стекли на щеки. Нос и подбородок уменьшились, съежились от страха и холода, а на волны, теребившие ее за подол, она уставилась как ребенок, которому уже случалось тонуть в море.

С набережной на нас смотрели. Я укрыл Салли пиджаком и помог ей вернуться в машину, к молчаливым, потрясенным детям. Салли с облегчением опустилась на переднее сиденье.

– Ну, – обратилась она к детям, смахнув полоску морской травы, – сколько бассейнов я проплыла?

* * *

Вечером, когда дети уснули, Салли присела на диван среди мягких игрушек. Хорошее настроение вернулось к ней. Пока мы молча ехали домой, она привалилась к двери, спрятавшись под моим пиджаком и уставившись на мокрое платье под ногами. Тогда мне думалось, что это была нерешительная попытка самоубийства из-за Лайкьярда на шезлонге или, может быть, отважный акт эксгибиционизма в надежде оказаться в центре внимания. Но когда я упомянул о Лайкьярде, она едва ли узнала имя. Салли едва не утонула просто потому, что вздумала шутки ради окунуться в море.

Теперь она, закутавшись в мой банный халат, дышала над рюмочкой виски. Когда я подсел к ней и игрушкам, она опустила голову мне на плечо.

– Пикси спят? Я не хотела их пугать.

– С ними все в порядке. Думают, что ты хотела поплавать.

– Я и хотела! До самого конца. Когда ты до меня добрался, я как раз думала, каково это будет.

– Утонуть?

– Последние секунды перед концом… у меня странное чувство, что они длятся вечно. – Она отстранилась от меня, пристально уставилась на плюшевую игрушку. – Хорошо бы всю жизнь так прожить.

– Салли, ты…

Она раскрыла мне ладонь и внимательно прочла линии, потом потянула ее под полу халата и положила себе на грудь. Даже после горячей ванны ее кожа сильно пахла морской солью. Одинокая и невинная Миранда[73], выброшенная на остров Шеппертон. Когда я погладил грудь, она улыбнулась мне, как заговорщица, словно мы – двое детей, затевающих шалость в домике на дереве.

– Соски у меня не очень чувствительные – наверно, меньше, чем у тебя.

Она наблюдала, как я ее раздеваю – следила, как я открываю ее тело, и манила к себе открытой улыбкой. Когда я погладил ей клитор, она откинулась назад, раскинув ноги и пристроив голову между игрушками. Взяла мои пальцы и передвинула их к анусу, ритмично перебрала ими, как по клавишам аккордеона.

– Не трудись. Просто трахни меня в зад.

Она встала на колени на ковре, опираясь плечами и грудью на диванные подушки. Поплевав на пальцы, смочила анус одной рукой, а другой пощупала мой пенис. Я медлил войти в нее, боялся повредить стянутый шрамами анус, но она сама ввела мой пенис, добавив новые трещины и ахнув от боли. Когда я вошел до конца, она наконец расслабилась, и прямая кишка стала мягкой, как вагина беременной. Она спрятала лицо среди плюшевых мишек и завела руки за спину, приглашая меня заломить их к лопаткам. Я осторожно задвигался, стараясь контролировать выпячивающуюся кишку и бережно заводя руки так, как ей хотелось, убирая волосы с губ, когда она закричала на меня, как жадный отчаянный ребенок:

– Возьми меня, папочка! Накажи меня! Пикси хочет в попу!

* * *

С этой минуты Салли Мамфорд стала моей проводницей по новому миру. Она с самого начала очень старалась наладить нашу шеппертонскую жизнь, быть женой и матерью, оставленной нами под испанскими кипарисами. Дети видели в ней то ли старшую сестру, то ли добрую колдунью, неисчерпаемый источник чудес. В наше пригородное убежище Салли принесла все свойственное ей доброе веселье и капризный пыл. Я старался остудить и уравновесить ее, когда она взлетала в свое детство, как серфер на волну. Даже играя роль отца, я чувствовал себя удивительно зависимым от нее и надеялся, что сумею дать ей счастливое детство, которое она давала моим детям.

В то же время я понимал, как многому могу у нее поучиться. Салли была истинным ребенком шестидесятых и вводила меня в тайную логику, которая на моих глазах разворачивалась в эти годы. Из тихих лет домашней жизни в мирном городке на Темзе я шагнул в середину начавшегося без меня десятилетия. Я очнулся от грез о Второй мировой в Англии, которая как будто пережила Третью.

В этом режущем глаз царстве образов: космической гонки, вьетнамской войны, убийства Кеннеди и самоубийства Мерилин Монро – творилась небывалая алхимия фантазий. Медийный ландшафт шестидесятых можно сравнить с лабораторией, созданной с одной целью: излечить меня от всех навязчивых идей. Насилие и порнография складывались в набор чрезвычайных мер, способных придать некий смысл и смерти Мириам, и несчитанным жертвам войны в Китае. Распад чувств и эмоций, гибель привязанностей черным солнцем горели над игровой площадкой этого зловещего десятилетия, а у Салли, казалось, был к нему ключ. Ожесточающие хроники гражданских войн и убийств, стилизация телевизионного насилия под антологию моды соответствовали научной порнографии, черпавшей материалы не из природы, а из извращенного любопытства ученых.

В Арт-лаборатории, где выставлялись работы модных художниц, перед витриной с использованными гигиеническими салфетками я с гордостью представил Салли Ричарду Сазерленду, который ушел из Кембриджа и возглавлял теперь группу в Институте психологии. В тяжелые месяцы после нашего возвращения из Испании Дик был мне великодушным другом. Он часто приезжал вечерами в Шеппертон с бутылкой бурбона и свежими рассказами о путешествиях на мыс Кеннеди, в Токио или Лос-Анджелес.

– Ты выправишься, – уверенно говорил он мне. Телевизор сохранил в нем молодость. Странствуя по свету с командой Би-би-си, Дик стал одним из первых аэродромных философов, всегда готовых дать интервью прямо в зале ожидания.

Салли сразу приняла его, а Дик увидел в ней все, что мне требовалось: капризы, любовь и извращения. Когда он пригласил нас к себе в лабораторию, я вспомнил знакомство с Мириам во время фальшивого эксперимента. Верный себе, Дик и теперь играл с иллюзией и реальностью. Он провел экскурсию по лаборатории, очаровал Салли серией отрепетированных оптических фокусов и парадоксов, непрерывно и гладко болтая. Я подумал, что настоящий его талант – в умении внушить каждому встречному чувство, будто тот участвует в телепрограмме.

Роман Дика с телевидением сделал из него истинного гражданина шестидесятых – такого же, как Салли и Питер Лайкьярд. Сазерленда завораживала способность телевизора превращать все в спектакль, не теряя в то же время прочной связи с домашним и будничным. Расставшись с Кембриджем, Дик сжег свое прошлое и пустился в свободное плавание по этому электронному царству, подобно добродушным небесам учившему зрителя восхищаться самим собой. Однажды, раскрывшись, он рассказал мне о своем детстве в Шотландии. Он был сыном эдинбургского гранитного архитектора и ревностной пресвитерианки. Эвакуация к родственникам в Австралию открыла ему глаза на прелести пляжной культуры, в которой любовь и одобрение рождались не из семьи, а из мира вокруг.

Неудивительно, что Дик так и не женился. Без вездесущего телесуфлера, без экрана монитора близкие отношения представлялись ему не совсем настоящими. Но сознание собственных недостатков делало его проницательным психологом. Он рождал идеи в большом количестве – часто за мой счет. Дом в Шеппертоне его всегда интриговал.

– Ты была у Джима в Шеппертоне, Салли?

– Конечно. Семейный очаг.

– Именно! Первобытная пещера Фрейда, устеленная коврами и миллионами лет любви. В конце концов пригороды овладеют миром, хотя трудно сказать, что они для больших городов: санаторий или зоопарк с милыми зверушками? В сущности, может быть, они – это сон горожанина, а Джим – спящий в фазе быстрого сна. Но, пока он не проснулся, я покажу вам лабораторию. Здесь все немножко не так, как видится – в некотором смысле похоже на реальный мир.

В затемненном демонстрационном зале волонтеры – домохозяйки, секретарши и свободные от дежурства пожарные – просматривали фотографии незнакомых мужчин и женщин, пытаясь определить, кто из них убийца, а кто жертва.

– На самом деле это фотографии предыдущей группы, – шепнул Дик Салли. – Предрассудки относительно черт лица на удивление сильны. Малейшее отклонение, и люди уверены, что видят насильника детей или гестаповского палача.

Рядом, в лаборатории, другая группа волонтеров заполняла анонимные анкеты о влиянии хроник со сценами насилия на их сексуальную жизнь.

– Конечно, никакого влияния нет, – заверил нас Дик, – да и кадры, которые мы им показываем, гораздо менее жестоки, чем им объявляют заранее. А примечательно то, что большинство полагает, что сексу это на пользу. Все твердят, что по телевизору показывают слишком много насилия, а в душе хотят еще.

– Значит, благодаря телевизору, все оказывается противоположностью тому, что мы видим? – заметил я.

– Похоже на то.

Мы вернулись в кабинет Дика, и он раскинулся в кресле, задрав ноги на стол и позволяя Салли восхищаться его длинными бедрами и актерским профилем.

– В политике это справедливо наверняка. Мы изучали коммерческие телепрограммы, продвигающие калифорнийского губернатора Рейгана. Можно видеть, что вся эта свирепая правоуклонистская чушь – полная противоположность обнадеживающему языку тела. А люди верят именно языку тела – мы обычно составляем мнение о человеке задолго до того, как он откроет рот. Мы думаем, что Рейган это знает по голливудскому опыту. Вся его политическая карьера – один долгий эпизод с не относящейся к делу звуковой дорожкой. Это можно доказать, отключив звук и предложив людям угадать, что он говорит. Они доверяют его манерам дружелюбного тренера. С другой стороны, попав в кресло губернатора в Сакраменто, он многое может…

– Ты хочешь сказать, что фюреру надо было бы не рычать и не бушевать, а выглядеть… Трусливым Львом?

– Именно. Тоталитарная система будущего будет кроткой и услужливой, и оттого еще более опасной. Хотя всегда останется место и открытому безумию. Мир агностиков поддерживает жизнь в религиозных праздниках, потому что его рабочая сила нуждается в разрядке. Равным образом, когда медицина победит психические заболевания, некоторые психические отклонения станут имитировать ради блага общества – я бы поставил на шизофрению. Кажется, она воплощает представление нормального человека о безумии.

– А не наоборот?

– Пожалуй, нет. Болезнь, которая льстит нашему тщеславию, – огромное преимущество, как бо́льшая часть венерических симптомов. – Дик включил стоявший за его столом кинопроектор. – Кстати, о шизофрении, мы просматривали германские фильмы военного времени – нашли в подвале. Среди других катушек попался учебный фильм для «Ваффен СС» по сооружению понтонных мостов.

Салли чуть не упала:

– Боже, как чудно… этим все сказано!

– Верно ведь? – Польщенный ее вниманием Дик неохотно закрыл шторы – он не любил уходить в тень. – Может, показать его в Арт-лаборатории? Я с удовольствием его представлю.

Мы пили вино в затемненном кабинете, в окружении американских номерных табличек и фотографий, на которых Дик пилотировал «Цесну», а проектор прокручивал нам эсэсовский фильм. Может быть, очередную фальшивку? Фильм выглядел убедительно, и Салли крепко вцепилась в мою руку, зачарованная сильными светлокожими молодыми мужчинами, которые добродушно распевали за работой. Дик в мельтешащем свете улыбался про себя, тихо говорил по телефону с продюсером из Би-би-си и с одобрением наблюдал за Салли. Кажется, он радовался, что я стал любовником этой восторженной и пылкой девушки, и вполне представлял, какой богатый и яростный секс будет у нас этим вечером, пока фильм еще жив в памяти Салли.

Прощаясь, он заверил:

– Она тебе подходит, Джим. Как раз то, что надо.

* * *

Хоть Салли и зависела от меня, во многих отношениях я был ее учеником, и самый важный урок получил на новогодней вечеринке, которую мы устроили в ее бэйсуотерской квартире. Мне почему-то всегда было не по себе в этом доме, заполненном осколками ее прошлого, похожем на заброшенные в войну шанхайские дома, где время надолго застыло и человек, вернувшись, встречался с невидимым чужаком – самим собой несколькими годами моложе. Я расхаживал по персидским коврам в пятнах вина и сигаретного пепла, мимо диванов под нестираными накидками, пропахшими старыми благовониями, и думал о своих детях, которые спят в Шеппертоне под присмотром пожилой няни, читающей путеводитель по Британскому Гондурасу.

Но завтра Салли будет мыть голову Элис и поможет Люси соорудить миниатюрный гардероб для семейки троллей. А сейчас она с амфетамином в левой руке шатается от стены к стене – от афиши фильма «Марат/Сад» к уродцам на фотографиях Дианы Арбус, и встречает визгом Питера Лайкьярда, явившегося с чванливым японцем, недавно отснявшим их задницы.

Салли гордо взяла меня под руку, закашлялась и забрызгала мне левое плечо рвотой. Оправившись, прополоскала рот стаканом вина и радостно поцеловала меня в губы.

– Джим, я нашла чудный крепдешин, Люси будет в восторге…

Она унеслась от меня, перелетая от плеча к плечу, как гимнаст с трапеции на трапецию.

Вскоре после полуночи я, вспомнив о няньке, решил ехать в Шеппертон и стал искать Салли в дыму и шуме. Среди грязных тарелок на кухне обнимались парочки, на двуспальной кровати хозяйки шестеро гостей устроили отдельную вечеринку. Две поклонницы японского художника вместе принимали душ в ванной. Я заглянул во вторую спальню и во вторую ванную, набитую подружками Салли по художественной школе, а потом зашел в маленькую гардеробную.

Едва я появился в дверях, Питер Лайкьярд попросил у меня сигарету – явно старался отвлечь, как ребенка, заглянувшего в спальню родителей.

– Салли занята, Джим… пока не забыл, я хотел спросить тебя насчет фильма, который рвется представить Дик Сазерленд…

Оттолкнув его, я открыл дверь. Салли сидела на корзине для белья, покрытой лоскутной накидкой. Юбка была задрана до пояса, голые ноги обнимали бедра молодого испанского фотографа, знакомого ей по Арт-лаборатории.

Расстегнутые брюки испанца съехали на ляжки, а его сильные руки стягивали лиф платья Салли, открывая груди. Неловкие, почти абстрактные движения: они словно репетировали порнографический цирковой номер – освобождение от одежды без прерывания секса. Он сосал ее правую грудь, Салли целовала его в лоб, сильными ногами увлекая в себя его пенис. При виде меня она ухватилась за плечи испанца и искренне, радостно улыбнулась.

По дороге в Шеппертон я думал о том, что Салли привязана ко мне и бесконечно добра к детям. Глубокая привязанность и самые непринужденные измены сосуществовали, разделенные ее снисходительной улыбкой. Мне вспомнились Винсенты, устало занимавшиеся любовью в Лунхуа, и понимающий взгляд миссис Винсент, заметившей, что я смотрю на них из-за занавески. Я был почти уверен, что Салли нарочно показалась мне, подталкивая к следующему уроку беспощадного обучения. Меня тянуло к ней потому, что в руках Салли был ключ к этому странному десятилетию, но единственным устойчивым элементом в ее мире было непостоянство. Отрешившись от своих эмоций, отделив чувства от действий, я, быть может, научусь даже наслаждаться ее изменами.

Я вспомнил, как она едва не утонула на брайтонском пляже, когда позволила мне достать из воды вторую жену. Я до сих пор ощущал темную мощь бивших меня по бедрам и по груди волн – я шел на глубину, через смерть и темную пену, из которых выволок ее на берег.

Образы боли и гнева парили в воздухе, как плакаты, без конца рекламирующие смерть убиенного президента, знаки насилия и желания, только и способные насытить обделенных.

Я несся навстречу чужим фарам, пересекая лунную Темзу, за которой Шеппертон снился моим детям.