Доброта женщин пришла мне на помощь, когда я почти утратил надежду. За несколько недель я убедился, что потерял не только Мириам, но и всех женщин мира. Непреодолимая пустота отделила меня от подруг Мириам и других знакомых женщин, словно те решили отгородить меня тщательно охраняемыми кордонами. Позже я понял, что они держались поодаль, в соседней комнате моей жизни, ожидая, пока я совладаю с гневом на себя. Тогда они вышли и сделали все, чтобы мне помочь. Доброта женщин и любовь к детям направляли меня на безопасный путь в долгие первые месяцы.
Последние дни в Росесе, когда Нордланды помогали мне укладывать вещи, я смотрел с балкона на растянувшихся на пляже туристов, исполняющих роли в той жуткой имитации реальности, какой стала жизнь. Солнце освещало те же зонты и водные велосипеды, но все переменилось. За несколько часов после смерти Мириам весь женский пол мутировал в существ другого вида. Женщины над тарелками креветок в пляжных кафе избегали моего взгляда, облизывая испачканные красным пальцы. Обналичивая дорожные чеки, я заметил, что тела женщин, стоящих в очереди у стойки, утратили запах. Даже миссис Нордланд с ее решительной улыбкой и привязанностью к детям, на меня смотрела взглядом иностранного спасателя.
Только немка – секретарша сеньора Роблеса осталась сама собой. Проверяя по списку обстановку апартаментов, она заглядывала в затемненную спальню, вообразив, очевидно, что Мириам умерла там у меня на руках. Открыв зеркальный шкафчик в ванной, она пробежала пальцами по ряду стаканов для полоскания.
– Nix kaputt?
– Kaputt nix[71].
Она устремила на меня один из тех взглядов, которые вскоре начали меня злить: смесь любопытства и отчуждения. Взгляд зеваки на месте преступления. Мне хотелось схватить ее за руку и вывернуть локоть, чтобы вдохнуть запах ее подмышки, хотелось втиснуть ей пальцы в ягодичную борозду. Эта наглая женщина вызывала во мне такую неприязнь, что я мог бы заняться с ней сексом, пока дети ждали с Нордландами в машине. Мне хотелось убедиться, что хоть одна женщина еще существует. Но она сбежала от меня в коридор и стала спускаться по лестнице, чтобы не оставаться со мной наедине в лифте. С ее точки зрения, смерть моей жены оставила насильника на свободе.
Росес и похожие на ящериц скалы мыса Креус остались позади – мы ехали к Фигуэрасу, к границе с Францией. Курортные пляжи Коста Брава, отели и кафе скользили мимо как сон, превосходящий дикостью картины Дали: видение конца света, исполненное в грязном песке, в вони солнечной смазки и террасах с переизбытком голого мяса. Мы проехали ворота муниципального кладбища Фигуэраса и длинную аллею кипарисов, ведущую к беленым стенам и фигурным портикам фамильных склепов. Мириам похоронили рядом, на протестантском кладбище, сухом и голом. Там покоились под скромными плитами несколько испанцев-антиклерикалов и английский юноша-яхтсмен. Бросив последний взгляд назад, я повернулся на север, к Пиренеям, к Франции и дому.
Дети сидели на заднем сиденье и всю дорогу до Ла-Манша играли – будто выполняли домашнее задание. Оглушенный потерей Генри молчал, но Элис и Люси скоро приняли командование. Они уже тогда больше заботились обо мне, чем о себе. Милю за милей они помогали мне разбираться в дорожном атласе, выбирали, в каком отеле остановиться на ночь, и стерегли бутылку виски, которую я зажал между коленями. Их здравый смысл и бодрость заложили фундамент, на котором мы отстраивали нашу общую жизнь.
Во время поездки я ничего не помнил, кроме последних минут с Мириам и похорон. Природа совершила преступление против моей молодой жены и детей, и я в смятении и гневе винил не только себя – за то, что привез Мириам в Росес, – но и поросшие виноградником холмы, деревья, пасущийся скот. Через час после смерти Мириам была воплощением ярости. Она лежала в приемном покое больницы, запрокинув голову и выпятив грудь. Приоткрытый в оскале рот очертил напряженные мышцы губ и горла. Она выпятила челюсть, стиснула зубы в смертном крике.
Нордланд помог мне добраться до похожей на собор похоронной конторы в Фигуэрасе. Мы прошли между ярдами нарядных готических гробов – как мимо церковных скамей, расставленных перед святотатственным алтарем из черного мрамора. Я подумал, что Мириам вполне подходит уйти в землю в гробу, похожем на реквизит к фильму ужасов.
Но вернувшись в больницу вечером, я нашел ее совершено переменившейся. Боль и страх последних мгновений, когда разбитый мозг проваливался внутрь себя, ушли. Лицо расслабилось, кожа вновь стала мягкой и белой. Ей расчесали волосы, а щеки и губы стали маленькими и гладкими, как у девочки, подарив мне последний отблеск ее растворившегося детства.
На следующий день гроб на тележке прикатили на протестантское кладбище. Железные заступы звенели по пыльному гравию. Дети стояли рядом со мной, одетые в праздничные наряды, и я надеялся, что они никогда не услышат ярости из-под крышки гроба. Молодой испанский священник отказался от ломаного английского и перешел на сочный каталонский, запрещенный некогда генералом Франко. Темные созвучия этого языка были языком мертвых. Мириам никогда не говорила на нем. Салли Мамфорд стояла с Лайкьярдом и Джубертами. На меня они не смотрели. Салли курила и поглядывала на могилы так, словно ждала, что каменные плиты распахнутся и яростные мертвецы бросятся на нас.
Могильщики налегали на заступы. Первые камни ударились в крышку как первый стук в дверь. Нордланд подал заступ мне, и я бросил на гроб две лопаты комковатой земли. Мы вместе ушли с кладбища и проехали сквозь толпы болельщиков, словно оставив позади преступление.
Через три дня пути по суше и морю мы вернулись в Шеппертон. Долгие французские дороги помогли мне выстроить в голове перспективы. Прошлое, к которому я в день свадьбы повернулся спиной, догнало меня и встало за плечом. Смерь Мириам вновь воссоединила меня с безымянными китайцами, умершими во Вторую мировую. Мне вспомнились пыльные мертвецы у разбитых машин на Эдуарда Седьмого и выпяченный подбородок китайского клерка на сельском полустанке: первые репетиции вечера в Фигуэрасе. Вернулся образ белых как кость рисовых полей, жемчужный свет, лежавший на Лунхуа после взрыва в Нагасаки. Кеннеди при Карибском кризисе заставил Хрущева первым отвести взгляд, но американские бомбардировщики все еще стояли на плоских полях у Кембриджа, и царство света готово было родиться из бетона аэродромных перронов.
У ворот дома мы увидели сестру Мириам, Дороти, и ее мужа. Оба весело махали нам. Они приготовили лакомства и сюрпризы для детей, накрыли обед и заранее откупорили бутылки вина. Я был благодарен им и крепко обнял Дороти. Но эхо костей Мириам в лепке ее лица и кембриджская накрахмаленность ее выговора вызвали во мне ощущение параллельного мира, изо всех сил подделывающегося под оригинал.
Пока дети разворачивали подарки, я, оставив Дороти с Брайаном, поднялся наверх. Неопрятная комната, разбросанные игрушки и одежда, любимый, но отвергнутый в последнюю минуту плюшевый мишка застыли в минуте нашего отъезда четыре недели назад. Я встал у туалетного столика Мириам, глядя на хаос косметики, гребешков, на прошлогодний флакон масла для загара со сломанным колпачком. Отпечатки ее пальцев остались на слое талька, покрывшего стеклянную столешницу; призрак ее губ – в красном пятне на мятой салфетке.
Я открыл средний ящик, набитый старыми счетами за телефон, тампонами и школьными табелями, сколотыми булавкой старыми лифчиками и верным голландским чепцом, много лет хранившим запасные ключи от машины. Я вывернул на пол корзину для мусора и просеял сквозь пальцы клубки волос и тюбики из-под контрацептивного геля, разорванные подвязки и ажурные чулки, которые она надевала на вечеринки, а потом раскидывала по всей спальне. Я поднес чулок к губам и вдохнул запах бедер Мириам. Тот же запах тела поднимался от подушки и приветствовал меня, когда я открыл шкаф с ее платьями. Ее присутствие наполняло дом как сонмы призраков.
Их нужно было отпустить. Я открыл окна и стал смотреть, как облачка талька и пыли взлетают в воздух, возвращаясь домой, в Фигуэрас. В саду дети разыскивали старые игрушки. Брайан косил газон. Элис переставляла мебель в своем домике на дереве, выбрасывала наружу карточный столик и стулья, словно затеяла весеннюю уборку перед введением нового домашнего распорядка. Генри нашел не до конца сдувшийся воздушный шарик и прыгал на нем, а Люси испытывала качели, взлетая к новым высотам. Глядя на них, я ощутил на губах первую улыбку. Я знал, что эти дети отважнее меня: за долгий путь домой они ни разу не заговорили о матери – первый из множества заговоров молчания, которые нам предстояло заключить. Я сидел на кровати, а запах тела Мириам уплывал с летним ветром.
Дороти отнесла в кухню остатки холодной говядины. Она была на три года старше Мириам и значительно серьезнее – уже стала партнером в кембриджской юридической конторе. На нашей свадьбе она улыбалась и качала головой, когда я целовал невесту – явно не верила, что я поспею за ее пылкой сестренкой.
Я выпил рюмку беспошлинного виски и задумался, налить ли вторую. Дороти, придержав меня за руку, налила стакан.
– Давай, ты заслужил. Кошмарная, надо думать, была поездка.
– Мы совсем заблудились под Пуатье. Скажу тебе, нас спас французский язык Генри. А я было уже думал, не повернуть ли назад.
– Надо было повернуть… Нет, что это я? – спохватилась Дороти. – Брайан спрашивал, собираетесь ли вы переезжать?
– Из Шеппертона?
– Или хотя бы из этого дома – чтобы начать с чистого листа.
– Нет… – Я следил за усердно прибиравшими домик девочками. За дождем сухих листьев последовали мягкие игрушки: верные друзья прежних лет вниз головами летели на свежевыкошенный газон. Женщины с малых лет беспощадны. Им иначе нельзя. – Мы уже начинали с чистого листа. Лучше останемся здесь и взглянем правде в глаза.
– Ты оставишь детей?
– Конечно. Это входит в договор.
– Тяжело будет. Мы с Брайаном могли бы взять девочек.
– Спасибо, но нет. Будем держаться вместе.
После обеда, когда Брайан увез детей в чессингтонский зоопарк, мы с Дороти взялись прибирать комнаты. Вынося разбросанные игрушки и одежду, я чувствовал себя рабочим сцены, меняющим декорации. Все кренилось под непривычным углом. Даже сходство Дороти с сестрой, эхо широких скул и маленьких рук Мириам, ее сильная походка, четкие бедра усиливали чувство, что мы – дублеры, репетирующие эпизод, играть который предстоит другим.
– Хочешь, займусь спальней? – Дороти смотрела на заваленный мелочами столик и шкаф. – Боже, как это грустно. Выбрось все это, Джим. Вынеси все. Отдай одежду беднякам.
– Не волнуйся, так и сделаю. Мне нужно немножко времени. Это все, что осталось.
– Не все.
Дороти взяла меня за плечо, вытаскивая обратно в настоящее. Я положил ладони ей на талию. Отчаянно хотелось обнять. После призрачных женщин Росеса твердые бедра и уютная грудь Дороти были совершено живыми. Я прижал ладони к ее лопаткам, отыскивая знакомые очертания, узнавать которые меня выучила Мириам. Дороти напряглась и отстранилась, встревоженная дрожью моих рук. Потом приникла ко мне, прижалась щекой к щеке, остужая разгоряченное лицо.
– Хорошо. Пойдем в комнату Генри.
– Нет, здесь. В постели Мириам.
Я, сдерживая себя, развязал ей передник и скользнул ладонью под рубашку, ощутив гладкую кожу спины и сильные ребра. Присел на неубранную постель с простынями, смятыми в последнюю ночь перед отпуском, и прижался лбом к ее бедрам. Дороти спокойно позволила себя раздеть, обняла ладонями за щеки, пробежала пальцами по губам, дав вдохнуть запах. На ее левом плече виднелась незнакомая родинка, и все равно я на миг поверил, что она – Мириам. Я целовал ее половые губы, потом усадил к себе на колени, лаская вульву так, словно невесть сколько раз рукой любящего мужа раздвигал ее губы в этой спальне. Когда я припал губами к ее соскам, она утерла мне пот со лба и потянула на подушку Мириам.
На эти несколько минут долг перед детьми покойной сестры пересилил в ней верность мужу. Она встала надо мной на колени, приспосабливаясь к моему, более широкому туловищу. Я в изнеможении, обессилев от возбуждения, отчаянно стремясь к этой доброй женщине, попытался втиснуть ей в вульву свой вялый пенис. Улыбнувшись рассеянно, но обнадеживающе, Дороти взяла пенис из моих пальцев и принялась массировать головку ладонями. Послюнив кончики пальцев, она смочила вход в вагину, ввела в себя мой пенис, глянула в окно на проезжающую машину и поднесла грудь к моим губам, словно кормилица, нянчащая больного младенца соседей. Когда я кончил и откинулся на подушку, она легла рядом и придерживала мою диафрагму, пока я не выровнял дыхание. Я запустил пальцы ей в вульву и попробовал на вкус сладкую влагу, чтобы вспоминать ее в предстоящие пустые месяцы.
Дождавшись, пока я буду готов, Дороти подала мне одежду и молча начала прибираться на туалетном столике, выстраивая в ряд косметику и щетки для волос. Она протерла заляпанное пальцами зеркало, и я благодарно обнял ее прежде, чем она в последний раз вышла из спальни.
С того дня я почти год хранил целибат. Мы с детьми часто бывали у Дороти и ее мужа, но любовью с ней больше не занимались. Она выполнила обязанность перед мертвой сестрой, успокоила ее овдовевшего мужа и напомнила ему, что Мириам жива в нашей любви и общих воспоминаниях. Здороваясь, Дороти коротко обнимала меня, оживляя связь между пропавшей сестрой и женщинами, который я узнаю в будущем.
Но я, как ни нуждался в других женщинах, не мог к ним приблизиться. Друзья заботливо приглашали меня на вечеринки, но бездна времени и боли разделяла меня с бывавшими там женщинами. Я был неуклюж, не находил слов – и проходил мимо них, пьяный от сексуального желания.
Однажды, зайдя в спальню Дэвида Хантера, я оказался наедине с одной из его приятельниц по авиаклубу, молодой вдовой сержанта королевской авиации, убитого на Кипре. Я догадывался, что Дэвид поручил ей вернуть меня к жизни. Пока он стоял на часах в коридоре, делая вид, будто обсуждает запуск «Меркурия» с пишущим о космосе журналистом, женщина прислонилась к двери и притянула меня к себе на колени. Я обнял узкие плечи – так, будто утешал упавшую дочь. Я прижался щекой к ее губам и ощутил, как они скользнули к уху, как зубы прикусили мочку. Не дождавшись ответа, она запустила руки за пояс брюк, проникла пальцами между ягодиц. Оттянула мне рубашку и принялась пальпировать кожу, словно ощупывала раненого любовника. Она терпеливо дожидалась эрекции, но все же сдалась наконец, пожала плечами, весело чмокнула меня в лоб и выскользнула за дверь.
Может быть, природа методом проб и ошибок определила, что я не гожусь ни в мужья, ни в отцы и вычеркнула из списков, чтобы я не принес еще больше вреда? Действительно, многие считали, что мне не следует заботиться о детях. Но у меня ничего не осталось, кроме Генри, Люси и Элис, и я не сомневался, что смогу дать им счастье. Мы готовили в тесной кухне по невероятным рецептам девочек, спорили у телевизора и вместе делали домашние задания. Генри, лучше всех помнивший мать, иногда грустил, поэтому вечерами я уносил телевизор к себе в кабинет и садился с ним на диван, обнимая за плечи, пока сын смотрел одну из любимых комедий. Однажды вечером я наконец услышал его смех.
Каждый день был, как пещера Аладдина, полон интриг и восторгов. Элис с Люси – семь лет и четыре года – вскоре взяли все в свои руки, решая, когда нам идти за покупками, когда в гости, нужно ли мне от них отдохнуть или пора устроить тарарам. Они уже примеряли ко мне матерей своих школьных подружек, подбивая меня на легкий флирт и блаженно отмахиваясь от такой мелочи, как наличие мужей. Я забирал их из школы и вздрагивал от облегчения, когда дети шумно забирались в машину – словно разлука длилась не один месяц.
Больше всего они ненавидели любой намек на ущербность нашей семьи. Слишком многие, руководствуясь народной мудростью или модными веяниями детской психологии, полагали, что потеря матери неизбежно наносит неисцелимую рану и что даже самый любящий отец не заменит детям мать. Даже Пегги Гарднер, работавшая педиатром в лондонской больнице Гая, видимо, разделяла этот взгляд. Заезжая в Шеппертон, она снисходительно смотрела на неопрятные комнаты, заваленные детскими рисунками и самоделками, находя в этом разгроме отражение глубокого кризиса несчастной семьи.
Пегги так и не вышла замуж, хотя к ней выстроилась длинная очередь мужчин, и с детьми она прекрасно ладила. Мириам питала к ней смутное недоверие, потому что знала: Пегги была первой женщиной, которую я возжелал, и наши отношения, даже при невозможности секса, зашли далеко. В то же время ей было любопытно проникнуть за стену самоконтроля, которой Пегги отгораживалась от мира. Добропорядочность покорила Пегги – здравый смысл, терпимость и понимание совершенно испортили ее.
Через полгода после нашего возвращения из Испании она заглянула к нам по дороге с конференции в Бристоле. В костюме для доклада, с портфелем в руке она с улыбкой присела на диван, пока Люси освобождала ей место. Окруженная расставленными строго по старшинству куклами и мишками Люси, Пегги сама немного походила на мягкую игрушку. Я видел, что мои растущие без матери дети, как всегда, напоминают ей Лунхуа.
– Как хорошо, Люси, – Пегги улыбнулась строю кукол. – Я среди милой маленькой семьи!
– Ты не член семьи, – сообщила ей Люси, – но ты старше всех.
– И умнее всех, – вставил я.
Люси выправила помятого кенгуру.
– Миссис Ру намного умнее – она предсказала папе будущее.
– И что же она нагадала?
– Он проживет до ста лет.
– Чудесно. Думаю, он будет жить вечно.
– Нет, – твердо глядя мне в глаза, возразила Люси, – вечно он жить не будет. Только почти вечно.
Когда Люси ушла, Пегги улыбнулась стареньким, но бодрым куклам как модели моей семьи.
– Люси милашка. Они все такие. Ты потрясающе справляешься. Ума не приложу, когда успеваешь писать?
– Они ходят в школу.
– А когда дома? Непрерывный тарарам.
– Мне нравится… – Я чувствовал, что меня загоняют в знакомый угол. – Кто-то пишет под Вивальди, а мне нравится слушать, как играют мои дети. Ничего ненормального в этом нет.
– По-видимому, метод работает. Ты очень мужественный.
– Пегги! – Я в раздражении отобрал у нее бокал вина. – Ради бога! Мужчины способны любить своих детей!
– Только не те, которых я вижу в больнице.
– Им не дают такой возможности. Все социальные условности против них, можешь мне поверить.
– Верю – но условности изменить не просто.
– Женщины и не хотят их менять. Чтобы качать колыбель, нужна всего одна рука, и женщины хотят, чтобы это была их рука.
– Женщины, которых я вижу, только и думают, как бы сбежать из детской.
– Правда? Почти все женщины считают, что мне не следовало бы самому растить детей. Им это кажется неестественным. И даже тебе.
– Это необычно.
– Посмотри на мужчин на пляже, когда им позволяют играть с детьми. Большей любви и заботы и представить невозможно, а женщины тем временем занимаются расплывшейся помадой!
– Мне кажется, у тебя здесь как на пляже. – Пегги пила вино и рассматривала листки на стенах: дикие картины горящих самолетов, сбрасывающих атомные бомбы. – Работа Генри?
– Он уже лучше. Намного счастливее. Мы много читаем с ним и играем. Я стараюсь пореже уходить из дома.
– Тебе нужно разнообразие.
– Разнообразия мне хватает. Все как в старые времена. Каждый день новое приключение.
– Все равно, не можешь же ты все время нянчиться с детьми.
Я сел на диван и взял Пегги за руку.
– Пегги, я не нянчусь. Я не могу и не пытаюсь занять место Мириам.
– Ты до сих пор тоскуешь – я вижу.
– Конечно… я так многого не сделал для нее. Паршивый из меня был муж.
– По крайней мере, ты ее любил. Думай о ней сколько хочешь.
– Я и думаю. Я тебе скажу, смерть жены – это сплошной секс. Все время вижу ее в диких снах: как она ходит по спальне в Росесе или на арене в Барселоне. Сны, полные крови и мертвых быков. Я даже в Лунхуа ее видел: она шла по рельсам к тому полустанку. Каким-то странным образом и в это замешалась. Во все эти бессмысленные смерти, полные глубочайшего смысла.
– Ты не думал снова жениться?
– Мало кто пойдет за мужчину с тремя детьми. Я каждый раз злюсь при виде парочек в машине. Как будто они виноваты…
Пегги положила руку мне на плечо. Я смотрел на ее пальцы, не изменившиеся со времен Лунхуа. Когда я лежал в горячке в детском бараке, она разговаривала со мной тоном благоразумной школьницы, пытаясь объяснить каждое бредовое видение. Я ощутил увеличенный сустав запястья: мыщелок треснул, когда я прищемил ей руку дверью.
В детской спорили над игрой в «Монополию» дети. Элис учительским тоном объясняла смысл пропуска хода. Генри желал делать ходы против часовой стрелки. Пегги улыбнулась, не выпуская моей руки, но когда я коснулся ее бедра, отстранилась.
– Пегги…
– Понимаю. В глубине трусов что-то шевельнулось. Мне пора идти.
– Останься на ночь. Почему бы и нет?
Она взяла сумочку.
– Мне надо в Гай. Кроме того, эти сны для тебя одного…
Я подождал, пока она попрощается с детьми. Может, Пегги догадывалась, что я окажусь импотентом, и щадила меня? Слишком близки мы были в Лунхуа. В вынужденном браке двух детей обнаружилось слишком много недостатков и ограничений.
Она пожала мне руку через окно машины – одного из первых импортных японских автомобилей. Странный выбор.
– Все у тебя хорошо – дети о тебе чудесно заботятся. Я поговорила с Люси и Элис – они постараются, чтобы ты чаще выбирался из дома.
Я смотрел, как она отъезжает, как нервно правит машиной. Конечно, она была права – это дети меня растили. Они примирились с прошлым гораздо скорее, чем их отец. Я освободил шкаф, но иногда замечал, что любопытные пальчики теребят подол юбки в щели чемодана, куда я сложил одежду. Однажды, приводя в порядок садовую изгородь, я заметил, что дети странно притихли. Поднявшись наверх, нашел их в спальне. Они отыскали свадебное платье Мириам, и Элис теперь выступала в нем, спотыкаясь на высоких каблуках, а Люси изображала подружку невесты. На Генри была моя старая шляпа и вечерний пиджак. Дети, сияя от восторга, шествовали вокруг кровати, кланялись и делали реверансы, разыгрывая венчание. Потом Элис растянулась на кровати и закрыла глаза, а Люси с Генри торжественно укрыли ее покрывалом и оставили покоиться на ложе.
Я, не сказав ни слова, бесшумно спустился вниз. Я знал, что они изображали. Через час платье вернулось в чемодан. Несколько блесток конфетти с его подола остались на ковре у моих шлепанцев.
Сам я приходил в себя дольше – мешало еще и то, что почти все из добрых побуждений отказывались упоминать о смерти Мириам. Мои чувствительные друзья и сотрудники сговорились вести себя так, будто Мириам не выпала за окно времени и пространства. Их молчание напоминало мне жестокую детскую игру: мы, не предупредив кого-то из товарищей, притворялись, что его больше нет, беднягу не замечали, смотрели сквозь него, не принимали в игру. Я с завистью вспоминал сложные похоронные обряды китайцев: публичные причитания вдов, столь презираемые европейцами. Наблюдая, как потрясенная Америка всенародно оплакивала президента Кеннеди, я готов был позавидовать его несчастной жене. Каждый миг ее горя без конца воспроизводили по телевидению и анатомировали в эфире. Смерть ее мужа, как и устранение убийцы, повторяли в замедленном темпе, кадр за кадром из снятой Запрудером ленты. Она носила забрызганную кровью мужа юбку – и это было как крик ярости против мира, сделавшего ее вдовой.
Однажды вечером после одиннадцати месяцев непрерывного целибата лондонский издатель, живший тогда в Нью-Йорке, вывез меня в турне по стрип-клубам Сохо. Этот худший образчик манхэттеннизированного англичанина, слопав порцию камбалы под шабли, поволок меня от клуба к клубу. Поначалу я пытался ускользнуть от него, потом мне стало любопытно наблюдать за собственной реакцией. Молодые стриптизерши на крошечных сценах-будуарах повторяли заученные номера, старательно улыбаясь стиснутым в рядах бледным мужчинам. Лаская себе груди и ягодицы, мастурбируя на несколько ритуальных секунд обнаженную вульву, они отражали похоть зрителей так же формально, как стюардесса перед взлетом проводит инструктаж на случай катастрофы. Я ждал, что они возбудят меня, однако в стриптизе было не больше пыла, чем в лекции по мочеполовой системе в анатомическом театре.
– Сколько ты без женщины, Джим? – спросил издатель.
– Давно.
Он объяснил, что турне по Сохо – всего лишь десерт перед эксклюзивным борделем, рекомендованным ему британским уголовником, чьи мемуары он издавал. Но он был так пьян, что хорошо бы, хоть до своего отеля добрался. Глядя, как он разглядывает девушку-подростка с глазами кобры, массирующую себе анус указательным пальцем, я догадался, что этот суррогатный секс ему дороже настоящего. Выставка жестокости возбуждала больше, чем жестокость.
Когда я расставался с ним у дверей такси, он опустил тяжелую руку мне на плечо, силясь проникнуть в суть моего прискорбного состояния.
– Может быть, Джим, тебе просто больше не нравятся девушки?..
Я ушел от него под шатер кинотеатра, рекламирующего первый фильм из серии «Собачий мир» – стилизации под документальные съемки, где хроники жестокости чередовались с кадрами подлинных человеческих причуд. На газетной стойке рядом с полотняным навесом был наклеен спецвыпуск, посвященный убийству Кеннеди. Зернистые увеличенные копии кадров Запрудера воссоздавали последние минуты президента. У площади Пикадилли участники движения за ядерное разоружение призывали на антивоенный митинг, намеченный на Трафальгар-сквер. Упитанная молодая дама сунула мне в руку листовку с фотографией, изображавшей действие водородной бомбы: сотни добровольцев лежали на нетронутой улице.
Воображение этих благополучных горожан вспламенялось видениями апокалипсиса. Я вспомнил другую атомную бомбу, взрыв которой над Нагасаки якобы видели многие заключенные Лунхуа – бомбу, которая спасла нам жизнь. В едком грохоте музыкальных автоматов, глядя на девушек, качающих бедрами в такт Трини Лопес, я готов был поверить, что Третья мировая война спасла бы Мириам, а следующая за ней способна поднять ее из могилы. Тайная, еще не изученная мной логика связывала ее смерть с мертвецами на авеню Эдуарда Седьмого, словно неосознанные потребности человечества могли воплотиться только во всесокрушающем сексуальном апокалипсисе, воссозданном в бесконечном множестве стоп-кадров. Фрагменты разбитой мечты кружились в ночном воздухе под ядовитым неоновым светом.
Этот едкий свет еще застилал мне глаза, когда я на следующее утро подвел детей к школьным воротам. Вернувшись к машине, я заболтался с матерью двух одноклассников Люси. Мы обсудили костюмы для рождественского праздника – она помогала в подготовке.
Той женщине так хотелось показать эскизы, что она пригласила меня выпить кофе у нее дома. Жила она рядом.
За кухонным столом она рассказала, что рассталась с мужем, но белье в стирку тот до сих пор носит домой. Кажется, эта ситуация ее забавляла. Не дожидаясь вопросов, она пояснила, что они занимались любовью в кухне, пока крутилась стиральная машина.
– Домашние обычаи все переживут, – заметил я. – Мне это нравится. Трогательно.
– Да, правда ведь?.. – Она включила стиральную машину. – Кстати, вам ничего не надо постирать?
– Нет… разве что носовой платок.
– Он немножко заношен. Давайте простирну.
Пока машина крутилась, помахивая нам из затонувшего мира белым флагом моего платка, я усадил ее на кухонный стол, не многим менее тесный, чем сцены стрип-клубов. Ее короткая кожаная юбка стягивала колени, обнявшие мои бедра. Ее руки легли мне на грудь, словно снимая мерку для новой жизни, в которую я готовился нырнуть. Я был благодарен за то, как легко она говорила о Мириам, с которой была хорошо знакома, и за то, что она так умело меня направляла. Эта женщина поняла, что меня проймет только легкий тон, столь же далекий от подлинных чувств, как клубы Сохо и реклама под шатрами.
Когда ее пальцы потянули вниз молнию брюк, я сказал:
– Надеюсь, что-то получится. Так давно ничего не было…
– Три недели? Или три месяца?
– Одиннадцать месяцев.
– Младенцу давно пора родиться. Посмотрим, что мы можем сделать.
Она расстегнула мне рубашку и прижала ладонь к диафрагме.
– Боже, как напрягся… ну-ка, глубоко вздохни… – Она весело рассмеялась своей шутке. – Хорошо, мы хоть уже знакомы. В наше время начинают с секса, а потом уж берутся ухаживать.
– Я буду за тобой ухаживать.
– Молодец. Кажется, что-то происходит. Ну, ты еще не забыл, что делать дальше?
В ту ночь мне в последний раз приснилась Мириам. Я шел по шеппертонской улице, шел в магазин и увидел ее на переходе. Она была молодой и красивой – такой, как мне помнилась, и меня наполнила любовь и облегчение – мы еще увидимся. Я радовался, что кошмар последних месяцев прошел и мы снова заживем с детьми в нашем маленьком доме. Я окликнул ее, когда она уверенно шагнула на мостовую. Она обернулась, весело улыбнулась, узнав, и пошла дальше. Я позвал еще раз, но она прошла мимо витрин и скрылась в потоке машин и пешеходов.
Проснувшись, я прислушался к спящим в соседних комнатах детям. Я лежал в темноте и понимал, что Мириам отпустила меня на свободу.