Я энергично плыл в четырех сотнях ярдов от пляжа Санта-Маргарита, когда паром «Эстартит» повернул на меня. Судно, нагруженное направляющимися в Кадакес или к дому Дали отпускниками, резало темную воду у выхода из бухты Росеса в открытое море. Пена, взбитая носом, брызгала на пассажирскую палубу, остужая ноги юных немок и скандинавок, которые рассматривали в бинокль ящеричные спины холмов.
Мимо прошла яхта – ее грот почти касался воды. На борту сидела пожилая пара французов в желтых спасательных жилетах и скептически смотрела на меня. Два подростка на водном велосипеде были еще дальше от берега, но и я отбился от купающихся. Мне хотелось переплыть бухту от Санта-Маргариты. Там было немногим больше мили, но французы явно не верили, что мне это по силам.
Забыв о них, я поплыл на спине по освещенной солнцем воде, временами поглядывая на балкон наших апартаментов. После завтрака я сообщил, что намерен бросить вызов бухте. Грандиозность предприятия увлекла детей.
– Папа, там самое малое семнадцать бассейнов! – воскликнула Элис, подразумевая плавательный бассейн Шеппертона.
– Скорее, сто, – поправил я. – Или двести, если и возвращаться вплавь.
– Двести! Опять ты, папа, сказки рассказываешь…
Последовал внеплановый урок арифметики – один из немногих, который их заинтересовал. Мне было видно детей, они сидели в рядок на борту надувной лодки, обсуждая, где я сейчас. Я помахал им и увидел, как Мириам в летней шляпке и черном бикини машет в ответ, а потом замелькали и маленькие ручки. Как минимум до вечернего чая мне был обеспечен статус героя.
Я поднажал, двигаясь в сторону мыса. Сильное, закрученное против часовой стрелки течение в бухте сносило меня к западу. До парома оставалось меньше ста футов, он сворачивал к заливу Росес, где забирал последнюю порцию туристов. Рулевой за открытыми окнами рубки всматривался в кишащую водными велосипедами воду как охотник в кусты, где затаились индейки. Заметив меня, он повернул прямо в мою сторону.
Пьяный, что ли? Я ждал, что он отвернет штурвал, но рычаги его усов были наставлены на меня, как стрелки путевого указателя. Бесчисленные туристы все лето сводили с ума капитанов Коста Бравы, официантов и таксистов. Одинокий пловец, смятый носом парома, взволновал бы рулевого не больше, чем бабочка на ветровом стекле. Паром быстро надвигался, по воде передавался глухой рокот его винта. Перейдя на самый быстрый свой стиль, я поплыл под прямым углом к курсу судна. Пассажиры, перегнувшись через фальшборт, глазели на меня как на самоубийцу.
Паром прошел в дюжине футов, бросив мне в лицо облако мазутного дыма, шум двигателя и звон пивных бутылок. До пляжа было шестьсот ярдов, передо мной маячили фасады незнакомых отелей. Наш дом сдвинулся, дети с Мириам скрылись за рядом зонтов и причаленных к берегу велосипедов. Течение унесло меня за оконечность бетонного мола, отмечавшего конец пляжа. Мне открылась дикая береговая линия Ампуриабрава – травянистые дюны, русла ручьев и москитные лужицы.
Я уже не надеялся переплыть бухту и отдался течению, которое несло меня к пустынному берегу. Мол закрывал от меня Санта-Маргариту, и я тревожился, заметила ли Мириам, как я скрылся за смертоносным носом парома.
На пляж я выбрался через двадцать минут, измотанный так, что даже ползти не мог. Я лежал на мелководье, опустив руки на влажный песок, а любопытные маленькие волны тыкались мне в подбородок. Мимо проскочил катерок, двое мужчин катали на водных лыжах пятнадцатилетнюю девочку. Они унеслись дальше, оставив позади рев поп-музыки.
Песок, нетронутый подошвами отдыхающих, был пухлым как сахарная пудра. Выйдя из воды, я погрузился в эту мягкую перину. Меня чуть не порубило на кровавый бифштекс под скептическими взглядами сотен туристов, вцепившихся в путеводители по дому Дали. Где-то за молом затрещал мотор надувной лодки. Мириам уже заметила меня и спешила к берегу. Она умело причалила лодку, и Генри выпрыгнул на песок.
– Ты в порядке? – Мириам встала на колени рядом. – Что ты здесь делаешь? Я вышла замуж за сумасшедшего!
Генри взглянул на меня и наморщил нос:
– Он умер?
– Он ужасно старательно прикидывается.
– Чувствую себя, как будто уже умер. – Я сел, радуясь, что вижу солнце. – Пытался переплыть Стикс – и паромщик чуть не утопил меня.
– Какой нахал! Пожалуемся в национальную гвардию!
– Может, они в заговоре.
– А сколько бассейнов ты проплыл? – спросил Генри.
– Около тысячи. – Я привалился к Мириам, устроил натертый подбородок на ее остуженном морем плече. – А где Элис с Люси?
– Оставила с Нордландами – они смотрели на тебя с балкона. Генри, давай погрузим папу в лодку.
– Погодите, давайте немножко осмотримся. Это, кажется, остров.
– Настоящий необитаемый остров, пап? С людоедами?
– Определенно, с людоедами…
Мы высадились на длинную песчаную косу, отделенную от дюн Ампуриабрава неглубоким проливом. Коса шириной около пятидесяти ярдов повторяла изгиб бухты, кое-где поднимались травянистые пригорки. Выбравшись на более твердую почву, мы увидели остатки навеса из ржавой жести. Рядом валялись винные бутылки, старый переносной радиоприемник и велосипедное колесо. В лощине между дюнами зимой жгли костер. За проливом до самой дороги на Фигуэрас тянулся лабиринт овражков и лиманов, но над ними уже стояли знаки строительной разметки, предвещая новый курорт с отелями, набережной и квартирами для сдачи внаем.
Я шел рядом с Мириам, обняв ее за талию. Из высокой травы к нам выскочил Генри.
– Там домик Венди! У него двери, окна. И знаете что? – настоящая уборная!
– Домик Венди с уборной? – Мириам взяла его за руку. – Ты уверен?
– Да – я туда пописал!
На западном конце островка дюны поднимались над морем на целых двадцать футов. Старый волнолом обрушился, и камни от него вынесло на берег. В сложенной из обломков ограде стояла нарядная хижина, во времена Эдуарда Седьмого служившая купальней, а потом, пожалуй, не один год проработавшая курятником на каком-нибудь заднем дворе в Розасе. Край кровли из рваного парашюта был подперт деревянными жердями, образуя тенистую веранду.
Я толкнул дверь хижины и заглянул внутрь. Примитивная кухня с каменной раковиной, плита, работающая от газового баллона, и химический туалет. Нанесенный снаружи песок покрывал дощатый пол.
Мириам устроилась в плетеном кресле на веранде, а мы с Генри отправились исследовать дюны. Мы нашли гильзы от фейерверков и чудом попавшую сюда портативную пишущую машинку. Когда я вернулся с ней к домику, Мириам одобрительно кивнула.
Я присел рядом с ней и выдул из клавиш песок.
– Ну, пожалуй, я готов к работе. Не совсем «Вилла на холме», но что уж…
– Молодец, – Мириам прикрыла глаза, слушая шум волн. – Здесь чудесно. Чье это все?
– Местных битников? Не заперто, все переломано…
– Похоже на Шеппертон. Я всегда подозревала, что мы в Шеппертоне, сами того не зная, были битниками.
– И остались. – Я пристроил ноги на пишущую машинку, уже забыв, что собирался работать. – Не хотелось бы напоминать, но эти апартаменты нас разорят.
– Я поговорю с сеньором Роблесом. Он поймет.
– Ты все только собираешься. На этот раз уж постарайся произвести впечатление.
– Постараюсь… по-моему, ему нравится разглядывать мою грудь.
– Говорить тебе придется с его злобной маленькой секретаршей. Надеюсь, ей тоже понравится твоя грудь.
– Может, и понравится… – Мириам, посматривая в сторону Санта-Маргариты, принялась натирать мои обгоревшие плечи кремом. В последнее время ее удивляли восхищенные взгляды женщин. Восхищение своего пола ценилось выше и острее, чем все, что могли предложить ей мужчины. Это походило на любовное соперничество сестер. Все женщины принадлежали к некому тайному обществу и за спинами мужчин заговорщицки обменивались взглядами.
– Завтра привезем девочек, – сказала Мириам. – Хочу им это показать – здесь прямо как в телевизоре.
– Мириам, что ты говоришь!..
– Вот скажи, почему бы нам не купить такой домик? Ты всегда говорил, что хотел бы жить в Испании.
– Когда-нибудь купим.
– Хемингуэй, Гауди, Бунюэль… ты тоже мог бы здесь работать, этот мир больше по тебе. – Мириам развернула меня к себе лицом и уткнула палец мне в лоб. – Взгляни правде в глаза, милый, в Англии ты никогда не будешь дома.
– Правда? В Шеппертоне я как дома.
– Нет, даже в Шеппертоне. Ты восемнадцать лет живешь в Англии, а все смотришь так, будто вышел не на той станции.
– Может быть, надо было мне вернуться в Шанхай. Дэвид звал…
– Нет, не в Шанхай. С этим ты покончил, слава богу. Испания даст тебе удар тока, ты давно его ждешь.
– Я жду?
– Да, как кролик Скиннера[69]. Ты заскучал над единственным рычагом. Вспомни, как ты ожил на той третьеразрядной корриде в Фигуэрасе!
– Это – Испания для туристов. А что здесь со школами?
– Есть здесь школы. Может, испанцы и чокнутые, но грамоту знают. Вспомни своих родителей – они же уехали в Китай.
– Но захватили с собой кусочек Суррея. С Испанией будет труднее. Во всяком случае, тебе.
– Фигня! Надо вытащить тебя из Англии… Вот сейчас ты нашел маленькую чужую землю, где тебе уютно – и это опасно. Кстати, Дали живет здесь, в Порт-Льигате. Ты мог бы с ним познакомиться.
– И его таинственная Гала, жуткая спутница!
Мириам наклонилась меня поцеловать и укусила за ухо. Подержала на языке капельку крови и оставила ее между моими губами.
– Джим, тебе нужно больше встречаться с жуткими женщинами. Скандал с секретаршей сеньора Роблеса пойдет тебе на пользу. Я это устрою.
– Я не знаю, как к ней подступиться…
– Милый, тебе и не придется ничего делать. Она тихо вскроет тебе мозг рукой нейрохирурга. Бедняжка мой любимый, я тебя защищу…
Она положила мою голову себе на колени, пахнущие морской солью, детским лосьоном и духами, которыми дала попользоваться миссис Нордланд. Мы посмотрели на барахтающегося за волноломом Генри. Тот подобрал камень и нес его через патио к устроенной в песке лесенке. Разгладил ступеньку и, тщательно уложив на нее камень, с ребяческой гордостью осмотрел свою работу.
– Я иду к тебе, Генри! – Мириам оттолкнула меня и вскочила. Вошла в воду, стала вместе с Генри укладывать камни. Я растянулся на земле под навесом, глядя, как они выкладывают простенькую лестницу, которая в мыслях Мириам уже вела к новой жизни. Восемь лет брака и трое детей не притушили ее энтузиазма. Она с первых дней знакомства подталкивала меня вперед, отказывалась от отпуска, чтобы я мог закончить книгу, уводила детей в Лондонский зоопарк, давая мне несколько часов тишины. Она всегда твердо верила в меня – даже когда мои книги отвергали одну за другой. Она прятала банковские извещения, тайком одалживала деньги у матери и у Дика Сазерленда. Во многих отношениях она меня переделала. Я всем был обязан ей: детьми, первой публикацией, вернувшейся верой в мир.
Но вскоре ожидались перемены, и я не знал, справлюсь ли с ними. Мириам исполняла роль в игравшемся на открытой сцене Шеппертона спектакле «Как вам это понравится» – играла Розалинду в духе пламенного феминизма. И уже поговаривала о возвращении к журнальной работе. Наблюдая, как она нетерпеливо возится на кухне с бесконечной готовкой, я видел зрелую, волевую женщину, какой она станет к сорока годам. Ей предстояло оставить меня далеко позади, как нерешительного Питера Пена с полными карманами чужой желтой земли.
Сейчас она на минуту отдала сердце Испании. Я подозревал, что сеньор Роблес уже показывал ей свои виллы в холмах над Росесом и Кадакесом.
Дали мог оказаться не таким приятным соседом, как представлялось Мириам, но я с удовольствием видел, как она купается во пристальных взглядах меланхоличных испанцев, разгуливая по супермаркетам Росеса в черном бикини. В нашей жизни предстояло воцариться экономике удовольствий и свободы выбора.
На средиземноморском побережье прорастала новая Европа – вытянутый в одну линию город трех тысяч миль в длину и трехсот метров в ширину от Гибралтара до Глифады за восточными окраинами Афин. Старая Европа сбрасывала с себя прошлое, иерархию и снобизм. Здесь в бесклассовом мире машинистка из Ланкашира сидела за одним столиком с финансистом из Стокгольма и водителем грузовика из Дании. Пляжи Испании стали европейской Калифорнией или по меньшей мере Флоридой. Мне нравилась эта пляжная культура с ее бесконечными автострадами и отелями. Это было то будущее, которое создавали президент Кеннеди и космическая гонка – жилые кварталы, заложенные заранее для еще не построенных научных городков и хайтековых проектов.
Действительно, было что-то лунное в белых зданиях отелей, вокруг которых кишели преступники, торгующие североафриканским гашишем и краденым антиквариатом или просто скрывающиеся от Скотленд-Ярда. После тусклого света Северной Европы странная геометрия этих пересвеченных зданий словно уводила нас в абстрактный мир, лишившийся эмоций. Да и секс здесь стал более стилизованным. После полудня, уложив детей спать на самые жаркие часы, мы с Мириам пили на кухне белое вино. В приятном опьянении ей нравилось заниматься любовью перед зеркалами в ванной, принимая позы извращенной гимнастки на фоне белого кафеля. Она смотрела на меня застывшим взглядом, словно мы занимались сексом в космической капсуле в сотнях миль над землей, зачиная расу астронавтов.
За год, проведенный в Коста Брава, у нас бы полностью атрофировалась кора головного мозга. Я видел, какими пустыми становятся лица стадных туристов уже через неделю отдыха. До отъезда из Англии мы посмотрели хичкоковский «Психо» и видели в английских секретаршах в бикини подобия Джанет Ли, отменивших ключевую сцену в ванной, но начисто позабывших, где оставили свою жизнь.
– Шевелись, Джим, – крикнула мне Мириам, помахав рукой, вымазанной в мокром песке. – Мы тут надрываемся, а он развалился как паша́. Завтра приплывем сюда – девочкам понравится.
Сооружая незатейливую лестницу, Мириам по-своему трогательно доказывала, что не шутила насчет Испании. Мы впятером каждое утро садились в лодку и на целый день отбывали на пикник. Я починил навес, зашил рваный парашютный шелк, а Мириам с детьми прибрали домик и двор. Пообедав холодной курятиной с сангрией, мы дремали в тени или купались с детьми у каменных ступенек. По бухте проносились люди на водных лыжах, на пляже Санта-Маргариты блестели переносные приемники, а сумасшедший паромщик нацеливал нос своего судна на каждого подвернувшегося пловца.
Через неделю мы, высадившись на острове, обнаружили, что наш тайный пляж занят. Через мелкий пролив переехал маленький «ситроен», нагруженный чемоданами и палатками. Бородатый мужчина и молодая брюнетка с короткой стрижкой купались у построенного Мириам маленького причала, а с берега на них смотрел высокий обнаженный мужчина лет сорока с волосами до плеч. В одной руке он держал книгу, в другой трубку.
Дети нерешительно остановились у машины. Генри ткнул пальцем в стикер, прикрепленный на бампере над французской номерной табличкой: «Счастье догоняет 2CV».
– Что такое 2CV?
– Вот такая машина… давай-ка поздороваемся.
– А зачем счастье ее догоняет?
Элис всмотрелась сквозь челку и схватила Мириам за руку.
– Они людоеды? Папа будет с ними драться?
– Нет, конечно. Это, наверно, их дом.
Машина была битком набита бутылками испанского вина, буханками хлеба и дешевыми изданиями Керуака, Генри Миллера, Гинзберга и Уильяма Берроуза. К багажнику на крыше кое-как прихватили кожаный чемодан с этикетками нью-йоркских и чикагских отелей. Украли у рассеянного пассажира на вокзале Перпиньяна? Глядя, как голый мужчина машет детям трубкой, я живо представил себе новую породу курортных уголовников, вытаскивающих у туристки кошелек, не отрываясь от «Вопля» или «На дороге».
Купающийся бородач что-то крикнул детям по-французски. Дверь купальни открылась, из нее вышла поздороваться молодая белокожая блондинка. Одета она была в пляжные туфельки на высоком каблуке и нижнюю часть сливочного купальника. Изящество ее лица было чуточку подпорчено, как будто девушка слишком долго пренебрегала собой каким-то особым способом. Солнце отразилось от ее безупречной американской улыбки, в которой отсутствующий левый клык заменили лучшим образчиком английской стоматологии. Зато ее свободные манеры мне сразу понравились.
– Привет… я думала, кухню прибирали малютки-пикси. – Она подхватила Люси на руки и прижала ошеломленную девочку к плечу. – Ты пикси?
– Нет! Мама!..
– А я думаю, да. Ты чистила, мыла, подметала…
Она болтала с приятным новоанглийским выговором, а куритель трубки тем временем подходил к нам. Дети разглядывали его, разинув рты. Их заинтриговали не столько пенис и мошонка, сколько звездообразные шрамы на животе и бедрах мужчины. Я решил, что тот был тяжело ранен на войне.
Поняв, что мы англичане, мужчина представился:
– Питер Лайкьярд. Вы из Лондона? Это хорошо. Я преподаю в политехе на Риджент-стрит. Это, – он указал на пару в воде, – Роберт и Мьюриэль Джуберт из Нантерра. А это Салли Мамфорд, американка и моя студентка. Похоже, она собирается украсть ваших деток.
– Верно, подумываю. – Девушка поставила Люси на землю и пригласила нас в тень. Торжественно выставила на столик кувшин сангрии, тапас и сигареты. Французская пара уже легла загорать в патио, дети изучали их голые тела взглядами опытных антропологов. Меня и Мириам они каждый день видели голыми, но даже небольшие анатомические отличия незнакомцев открывали им целую вселенную.
Поделившись с этой дружелюбной компанией содержимым корзинки с завтраком и вином из переносного холодильника, мы сели выпить под парашютной крышей. Лайкьярд объяснил, что они каждое лето приезжают в Ампуриабрава – хотя этот раз, к сожалению, станет последним. Скоро бульдозер застройщиков сровняет островок с землей.
– Остров исчезнет, буквально оденется в бетон. Пляж превратят в полмили отелей и жилых домов. – Он кивнул на расставленные в дюнах столбы разметки как на строй виселиц. – В Героне показывают модель комплекса. Собираются объединить набережные с аллеей бутиков и баров и продать все это дюссельдорфским дантистам. Через три года все здесь будет декорацией с псевдостаринными каталонскими деревушками, расставленными вдоль каналов.
– Мириам предлагала нам здесь обосноваться – считает, что моему воображению это пойдет на пользу.
– Не думаю, что здесь останется работа для воображения. Лично мне трудно вообразить этих непьющих прожигателей жизни на здешних берегах. Когда бюргерство сходится с сюрреализмом, победитель известен заранее.
На берегу визжали дети – возведенный Генри песчаный замок держал оборону против поднятых паромом волн. Салли, стоя на четвереньках, соорудила из сырого песка причудливую двуспальную кровать со столбиками и периной, под которую, к полному восторгу девочек, засунула Люси с Элис. Я задремал, а Мириам помогала Лайкьярду с Джубертами разгружать машину. Лайкьярд работал неспешно, в паузах набивая трубку и прочитывая страницу-другую из книг, пачками набитых под сиденья. Глядя, как он дружески обнимает Мириам за талию, я ощутил, какими мы стали добропорядочными с нашей съемной квартирой, семейной машиной и верной лодочкой, которую возили на прицепе. Даже наши старания по уборке купальни укладывались в тот же мотив. Я вечно посмеивался над родителями, которые экспортировали в Шанхай кусочек Суррея, но и мы с Мириам занимались тем же бизнесом. Настоящими канатоходцами и исполнителями смертельных трюков были дюссельдорфские дантисты.
В сумерках в теплом воздухе заструился дымок марихуаны, защекотал ноздри наших детей. Мы с сожалением собрали вещи и загрузили их в лодку.
– Пока, пикси, приплывайте завтра снова, – сказала Салли, пока дети натягивали спасательные жилеты. – Продолжим уборку – нам надо весь пляж подмести. Смотрите, сколько песка!
Мириам поморщилась, но мне эта шумная американка пришлась по душе. Она зашла в воду, наполняя воздух дымом слабо набитой самокрутки. Подняв сигарету повыше, она свободной рукой подтолкнула лодку. Включив мотор, я увидел, что нас провожает ее щедрая ироничная улыбка.
– Господи, я чувствую себя такой правильной, – пожаловалась Мириам, обводя взглядом нашу квартирку. – «Продолжим уборку» – это в мой адрес шпилька.
– Дружеская.
– Я очень правильная?
– Моя бедная респектабельная жена? – Я, чтобы утешить, притиснул ее к холодильнику. – Мириам, Джуберты работают в либеральном лицее, сам он преподает современную литературу в модном политехникуме. Они ездят на «ситроене» и курят травку. Куда уж респектабельнее?
– Уходишь от ответа. – Мириам допила пастис и уставилась на песчаную косу за молом – бледное пятно, протянувшееся вдоль берега Ампуриабрава. Костер, от которого мы ушли, светился тусклым угольком. – Давай купим травки.
– Ладно. Знаю, тебе жизнь не в жизнь без встречи с испанской полицией – они такие красавчики. Вспомни, у Лайкьярда и его приятелей нет детей.
– Удивительно – по-моему, они так стараются! Как ты думаешь, они спят друг с другом?
– Кому какое дело? Может, они все блюдут целибат.
– Мне, пожалуй, есть дело. – Мириам отрывисто кивнула собственным мыслям, уже обдумывая метод восстановления, возвращения всего, чего ее лишили брак и материнство. Я часто замечал, как она засматривается в зеркало ванной, словно чувствуя, что вся ее жизнь – муж и дети – это уход с главного пути.
Мы каждое утро возвращались на остров, оставляя за спиной пляж Санта-Маргариты, так пропитавшийся ароматами дезодорантов и масла для загара, что обрел собственный микроклимат. Мы вытаскивали резиновую лодку на песок под мысом и присоединялись к компании под рваным парашютом. Ближе к вечеру французы, большие любители птиц, накидывали сари и брели вброд к дюнам Ампуриабравы с камерами и блокнотами наготове. Салли плавала с Генри и девочками, а Мириам помогала Лайкьярду мостить дворик, таская обломки волнолома.
Наблюдая за Салли, я удивлялся ее радостной легкости с детьми. Она то и дело опускалась на колени, изобретая для них игры, заговоры и тайные поручения, которые ребята стрелой бросались исполнять. Мириам рассказала, что девушка была дочерью бостонского коммерсанта и завоевала отличия, редкие для девочки из богатой семьи: добилась исключения из частной школы, а потом и из элитарного колледжа. Она сбежала на Средиземное море, нанялась на яхту к отцовским друзьям и добралась до Англии, чтобы познакомиться с «Битлз». Она воображала себя вольной душой и сознательно пренебрегала здоровьем. Жила на тапасе, сангрии и травке. Мне казалось, что она мстит за себя собственному телу.
Еще Мириам самым непринужденным тоном сообщила, что Салли спит и с Лайкьярдом, и с Джубертом – это известие она заглотила целиком и переваривала не спеша. И только во время поездки в Барселону, куда мы отправились посмотреть на Кордобу и Пако Камина, она распознала кровоточащий срез сознания Салли и зыбкость ее связи с миром.
Мы, оставив Люси и Элис у нас дома с Джубертами, погрузились в машину. В честь Кордобы мы взяли места в «примо баррерас» и купили фундадор, чтобы поднять тост за сверчка на арене, шокировавшего традиционалистов оригинальными трюками и безрассудной отвагой. Генри сидел между мной и Салли, обнимая огромного пластикового быка, у которого, как шепнула мне Салли, пенис и мошонка больше, чем у самого Генри.
Один из первых быков, растерявшись от воплей толпы туристов, перескочил барьер и пробежал мимо нас, забрызгав слюной и взмахнув шершавыми рогами в дюймах от наших рук. Генри вцепился в игрушечного быка, потрясенный горящими глазами этого свирепого и потрясающего зверя, а Салли вскочила на ноги и хлопнула его по измазанному в навозе крупу. На ней было светлое шелковое платье; от возбуждения лиф и подмышки пропитались потом. Схватив Генри за руку, она свистела и орала, заводя саму себя, под гром оркестра и визг зрителей. Когда бандерильерос украсили плечи быка дротиками с бантами, она со странным гортанным криком поднялась с места. Она выглядела как умалишенная на бойне.
Застеснявшись, Салли притихла, когда красавица-тореро в элегантной черной куртке и расклешенных брюках сразилась с быком по-португальски, сидя в седле. Властная женщина с мощным носом и гримом лощеной банкирши грозно взглянула на зрителей и заметила у барьера Салли. Две женщины уставились друг на друга сквозь шум и запах крови и фундадора. Временами казалось, что нападающий бык достанет тореро, но та каждый раз ускоряла движения, и рога проходили мимо бока ее лошади. В паузе, когда бык в крови и ярости давился языком, она прямо сидела в седле в дюжине футов от нас. Нам с Салли слышно было, как эта статная женщина сыпала непристойностями, оскорбляя мужскую силу и предков быка.
Спешившись, чтобы добить измотанное животное, она помазала кончик шпаги слюной с алых губ, показывая, что атакует быка как мужчина и более того, и что ее слюна – семя, которым она оплодотворяет падающего к ее ногам зверя.
Я, опьянев от фундадора и шума толпы, пытался представить, кто мог бы хотя бы подойти к этой устрашающей женщине, не то чтобы заняться с ней сексом. А Салли уже решилась. Она с мокрыми от пота подмышками вцепилась в деревянные перила и уставилась на всадницу так, словно узнала в ней всех школьных директрис своего новоанглийского детства. Я так и ждал, что девушка сорвет с себя шелковое платье, перепрыгнет барьер и, вскочив на лошадь, сожмет ее бока белыми бедрами, а руками обхватит тореро за талию, чтобы вдвоем с ней ускакать с арены.
Пока на арене работал Кордоба, я забыл о Салли и вместе с Мириам и Лайкьярдом любовался этим красавцем: уличным задирой, наполовину бандитом, наполовину кинозвездой. Лайкьярд сквозь вой и аплодисменты показал нам: как бы близко ни проходил бык, парень не переступал ногами. При всей своей театральности и открытом пренебрежении традициями арены, он серьезно рисковал жизнью. Измотав второго быка, он стал валять дурака, унижая задыхающееся окровавленное животное, которое, шатаясь, надвигалось на него. Кордоба обратил к быку спину и встал на колени. Когда передние ноги у быка подогнулись, рога остановились всего в нескольких дюймах от плеча тореро, раскинувшего руки под восторженный рев зрителей – между тем как старики-испанцы с отвращением уходили прочь.
Когда мы покидали обезумевших европейских и американских туристов, я увидел, как Салли карабкается по рядам. Платье у нее на спине порвалось. Часом позже мы нашли ее в давке вокруг черного «мерседеса» тореро. Помада у нее размазалась от стычки с шоферами и телохранителями. Мы с Лайкьярдом отнесли ее в нашу машину, а потрясенный малыш Генри предложил девушке своего быка. Салли, пока мы укладывали ее на заднее сиденье, отбивалась крепкими кулачками, все еще сжатыми от несбывшегося кровавого оргазма этого дня. Мириам сумела ее утихомирить: держала за руки и стирала разводы туши с подбородка. Женщины сидели бок о бок, как сестры после буйных поминок.
В потоке машин, возвращающихся в Герону, я смотрел в зеркало, как сходит со щек Салли жаркий румянец. Она сидела в порванном шелковом платье – непослушная школьница, – гладя грубую шкуру игрушечного быка и стиснув губы, словно глотала оставшийся во рту вкус ядовитой эмоции.
– Нравится мне это американское нахальство, – сказала Мириам, когда мы вернулись домой. – Знает, чего хочет, идет и берет. Конечно, она совершенно сумасшедшая.
– Или совершенно нормальная – для таких, как Салли, это одно и то же.
– Джим, она хотела отыметь этих быков. Не говоря уже о Кордобе и шофере. Готова поспорить, она пыталась отрезать им мошонки. Кстати, куда их потом девают?
– Это вроде деликатеса. Хочешь попробовать? Найдем в Героне хороший ресторан…
– Можно бы… – Мириам устремила решительный взгляд за перила балкона. – Секс – это ветвь гастрономии. Из лучших поваров получаются лучшие любовники. Это быстро понимает каждая женщина.
Я видел «Ситроен 2CV», пересекающий песчаные дюны Ампуриабрава. Крыша была откинута, Салли стояла за спиной Лайкьярда, клочья шелкового платья вымпелами развевались между столбами разметки – яростная фурия объезжала виселицы.
Мириам обняла меня.
– Она странная, но мне нравится. Хотел бы ты жениться на такой?
– Я и женился.
– Я хотела бы ей помочь. Ей нужен ребенок.
– Тут только я могу помочь.
– Ты уже занят секретаршей сеньора Роблеса. Завтрашний день может оказаться сложным.
Я обнял Мириам, радуясь, что Салли дала толчок ее фантазии.
– Милая, ты ведь всегда мечтала жить на острове с тремя незнакомцами.
Однако на следующий день Салли была в обычном солнечном настроении. Она, приладив к голове соломенные рога, стояла на коленях у домика-купальни, а Генри дразнил ее кухонным полотенцем. Пока Мириам кормила Элис и Люси, я прихватил горсть черных оливок и бутылку пива и ушел в поросшие бурьяном дюны. Сел в лощине, прикидывая свой путь через бухту. Вспоминая Кордобу и истерзанных быков в ожидании удара шпаги, я представлял, как потрясенный турист на водном велосипеде пересек бы кровавую кильватерную струю. Паром давно ушел к Кадакесу, а волны еще плескали о берег, словно сам Посейдон напоминал, что я спасся только чудом.
Салли с сигаретой спустилась ко мне. Соломенные рога так и торчали над ее белыми волосами.
– Время отдыха… – она присела рядом. – Боже, как же я облажалась. Вы с Мириам… должно быть, в этом что-то есть.
– Скажи, если узнаешь что. Мы с 1957-го ищем.
Салли подбросила в воздух соломенные рога.
– Они удивительные, вот что я тебе скажу. Все у них превращается в праздник. Если бы у меня детство было таким веселым.
Под эти тоскливые слова она смахнула лезущие в глаза волосы, чуть не опалив кончики сигаретой. Бесконечно терпеливая с Генри, Элис и Люси, Салли легко срывалась на собственное тело, словно усталая мать на бесчувственного ребенка, не замечающего, как ей плохо. Она до мяса обгрызала ногти, и левый сосок у нее был стерт до красноты. От ее бикини поднимался слабый запашок старой спермы, и я догадался, что она не первый день забывает сменить трусики.
– Где ваша квартира? Не могу ее разглядеть.
– Следующий дом за отелем с вывеской… если не перенесли. Надо было взять пару палаток и ехать прямо сюда.
– Здесь здорово. Мне больше всего нравится Гозо – остров Цирцеи. Я пила из ее источника. И Руанда. В прошлом году я собиралась поселиться с ватуси[70]. – Она налепила на ногу песок, словно готовя себя для раскрашенного белой глиной мужа. – Мириам говорила, что ты родом из Китая.
– Давно уехал. Уже обжился в Англии.
– Тебе нравится?
– К этому надо привыкнуть.
– Может быть, это и хорошо. Может, тебе нужно чувствовать себя беженцем.
– А тебе?
Она поморщилась: сквозь дым блеснули американские зубы.
– Я все жду. В наше время на востоке редко увидишь звезду. Иногда кажется, что всюду, в общем, одинаково. Мириам говорила, вы хотели купить травки?
– Только если у вас есть лишняя. Она кажется себе слишком добропорядочной.
– Травка хороша к сексу… – Салли лежала на боку, касаясь грудью бутылки с пивом в моей руке. Сквозь зеленое стекло сосок казался мне увеличенным. Она отдала мне сигарету, и я под ее взглядом затянулся неплотно набитой смесью конопли с табаком. Детей не видно было из-за мыса. Мириам что-то делала в патио, и пустой пляж предостерег бы в случае чего нас, лежащих среди сухой травы. Салли взяла у меня с ладони оливку, прихватив губами большой палец. Она ждала, но я чувствовал странное стеснение, как девственник, не знавший женщин. Все восемь лет брака я был верен Мириам и знал ее тело куда лучше собственного. Тело другой женщины, не говоря уж о ее эмоциях и потребностях, было непостижимой тайной.
– Ну, пойду обратно к чудовищам. – Салли встала, смахнула с бедер песок и коротко улыбнулась, без всякой обиды стирая отвергнутое предложение.
Она зашагала по берегу, и я пошел за ней, отстав на пятьдесят шагов – задержался, чтобы стереть с лица виноватый пот. Я с удивлением заметил, что дрожу от злости на себя – я был верен Мириам, но чуточку менее, чем мне представлялось.
Когда я добрался до хижины, Джуберты вылезали из «ситроена», зажав под мышками хлеб, тапас и дешевое вино из бакалеи. Лайкьярд проводил урок биологии: дети стояли в ряд, зачарованно глядя на ящерицу у него в руках, а Салли корчила им рожи у него из-за плеча.
Волна, поднятая паромом в Эстартит, ударилась в берег. Мириам шла через дворик, чтобы выполоскать в море купальник. Прыгнув через ступеньку, она поскользнулась на гладком камне. Правая нога поехала в сторону, и Мириам тяжело упала на лесенку.
На стук головы о камень обернулись все. Когда я добежал до ступеней, она лежала в полуобмороке, глядела мне в лицо и не узнавала. Бедро у нее вывернулось, из глубокого пореза на щиколотке бежала кровь.
Лайкьярд оказался рядом, махнул ящерицей на детей, чтобы не подходили, и забросил ее в море. Я перевернул Мириам на бок, нащупывая сломанную кость. Она, еще оглушенная, схватилась за мое плечо и села. Ее бледное лицо стало маленьким, она часто и неглубоко дышала.
– Боже, как свалилась, – выдавила она. – Вот дура, и куда меня понесло?
– Любимая, ты в порядке? Нога…
– Страшно болит. Не волнуйся, Люси. Мама сглупила и упала. Господи, голова… и зачем я выкладывала эти ступеньки…
Мы с Салли помогли ей добраться до патио, усадили в плетеное кресло. Мириам дрожала, волосы прилипли к голове. Она взяла Генри за руку. Я как мог удерживал ее содрогающиеся плечи, пока Салли промывала рану смоченной в минеральной воде тряпицей. Когда Мириам повернулась, чтобы поцеловать Генри, я увидел набухающий под неповрежденной кожей синяк за правым ухом.
Лайкьярд уже надел джинсы и сандалии. Он что-то сказал Джубертам и вытащил бутылку, но Мириам отмахнулась от вина. Она успокаивала детей – лицо у нее было таким же маленьким, как у них, взгляд все обращался к лестнице, словно она заново повторяла неудачный шаг.
– Я отвезу ее домой, – предложил Лайкьярд. – Ребят прокатим на машине, а ей будет удобнее в лодке.
Салли с Джубертами помогли мне уложить Мириам в лодку. Мы оттолкнулись от берега, оставив на песке корзинку для пикников и вещи – волны уже промочили полотенца. Мириам помахала забиравшимся в машину детям и неловко уцепилась за борта лодочки. За время короткого плавания ее как будто оживил морской воздух, и она уверенно улыбнулась мне, виновато подняла брови. Но пока я вытаскивал лодку на пляж, Мириам потеряла сознание, и пришлось уложить ее под зонтами и взглядами загорающих, пока не отдышалась.
Ей хватило сил добраться до лифта, но, открывая дверь квартиры, я почувствовал, что она лишь наполовину узнает знакомое место. Я стал звонить в бюро, узнавать телефон местного врача, а Мириам, выйдя на балкон, моргала, разглядывая людный пляж. Когда через час приехал врач, она лежала в нашей постели и слабо улыбалась голосам детей с балкона Нордландов. Доктор медленно, но скрупулезно осмотрел ее, ободряюще потрепал меня по плечу и заговорил с Лайкьярдом по-испански. Практикант-медбрат должен был остаться и наблюдать Мириам до вечернего визита доктора.
Практикант остался у постели Мириам, а я вышел на кухню и приготовил детям ужин, отнес на подносе в апартаменты Нордландов. Когда я вернулся, практикант был у телефона. Он поговорил с врачом и велел мне сохранять спокойствие, пока он вызывает «Скорую». Я прошел в спальню и коснулся лба Мириам. Она уже не владела левой рукой и ногой, постоянно проваливалась в неглубокие обмороки и слабо улыбалась, приходя в себя. При виде меня она нахмурилась одной половиной лица и маленькой ладонью коснулась своего онемевшего тела. Пока ехала «Скорая», я обезумел от паники. Шофер с санитаром собирали разваливающееся инвалидное кресло. Пока они переругивались, я поднял Мириам и на руках отнес к лифту. Она как сквозь туман следила за огоньками коридорных лампочек. Тело было холодным, словно после нескольких часов в море. Мы устроили ее в машине «Скорой помощи», отмахнулись от возвращавшихся с пляжа туристов и оглянулись на застывших на балконе Нордландов детей.
Мириам их уже не видела. Я услышал, как за спиной закрываются двери машины, увидел неуверенно улыбающегося Лайкьярда. Он поднял сжатый кулак, желая мне удачи. Я пристроился на откидной стул рядом с санитаром, который укутал Мириам одеялом и теперь готовил кислородный баллон. Мы, завывая сиреной, виляя в потоке машин, понеслись по дороге на Фигуэрас. Я разминал Мириам икры, пытался нащупать пульс в ногах. На ее лице под кислородной маской проступил пот. Лицо стало маленьким, как у новорожденной Люси. Только правый глаз еще видел и шарил по тюлевой занавеске на окне машины. Мириам заставляла себя дышать, но ее грудная клетка опала.
Мы встали за автобусом, перегородившим дорогу к арене боя быков. Санитар открыл заднюю дверь и набросился на водителя, слишком медленно уступавшего нам дорогу. До больницы мы добрались через десять минут, когда наконец рассосалась толпа расходившихся со стадиона футбольных болельщиков. Продавцы цветов у касс заворачивали нераспроданные букеты, а продавцы газет складывали металлические стеллажи. Но Мириам к тому времени уже умерла.