– Пойдем в Волшебный мир? – спросил я детей.

– В Волшебный мир! Да! – Четырехлетний Генри был уже у ворот, брякал железной щеколдой и орал задремавшему соседскому ретриверу: – Полли! Мы в Волшебный мир!

Трехлетняя Элис скакала по дорожке, щеголяя блестящими туфельками.

– Волшебный мир! Волшебный мир!..

Мириам, пока я искал в завалах игрушек и непросмотренных счетов на тумбочке темные очки, прислонилась к двери. Она махала детям и улыбалась так, будто не надеялась снова их увидеть и хотела навеки запомнить эту минуту. Когда мы вернемся с прогулки, в Элис и Генри обнаружится множество маленьких волшебных изменений. Прежних себя они оставят где-то в лесу. Родители ностальгируют по каждой секунде их потерянных жизней.

– Присматривай за ними.

– Они сами за мной присмотрят. Мы уходим на час – ты же в курсе, что за это время ничего не случится?

– Не знаю…

На последнем месяце беременности время для Мириам как будто замедлилось, растягивая мельчайшие ее жесты – поднятую к отяжелевшей груди руку, рассеянный мазок помадой по губам… Она существовала в не ведающем времени мире ребенка, которого носила в себе: жизнь матери и младенца должна была начаться одновременно. Мириам прижалась ко мне, зная, как мне нравится ощущать теплую выпуклость под халатом, и легонько похлопала меня по пенису.

– Проверь, все ли взял для прогулки.

– Тс-с… услышит повитуха Белл. Она и так от меня не в восторге.

– Она тебя обожает, ведь это ты обеспечил ей работу.

Я обнял Мириам, вдохнул знакомый запах детской присыпки, базилика, лака и стирального порошка от ее халатика. На подоле виднелось коричневое пятно, оставленное кем-то из детей: одно из бесчисленных пятен и запахов нашего маленького дома – царства мягких подмышек и разбухших сосков, в котором я прожил целую жизнь.

– Ты пока отдохни. Не устраивай переворот в спальне.

– Принесите и мне немножко волшебства.

* * *

Помахав ей напоследок, я запер ворота и вместе с Генри и Элис зашагал по солнечной улице. Ретривер Полли решил нас проводить. Он трусил рядом с Элис, сворачивая временами, чтобы обнюхать и оросить фонарный столб. На Чарлтон-стрит стояли скромные домики в тихих пригородных скверах, но я видел их глазами собаки и детей. Их взгляды придавали особую свежесть розам и декоративным горкам, свежей краске на дверях и забытым роликовым конькам, словно вещи, осознавая, что Полли и дети скоро их забудут, старались поярче выделиться. Наш домик был таким же скромным, как все – жалованья помощника редактора научного журнала едва хватало на скромную закладную, – но Мириам, Генри и Элис превратили его в вечную ярмарку, веселую и шумную.

За другими дверями нашей улицы жили другие Мириам. Молодые жены с детьми гуляли по улицам Шеппертона и играли в его садах, как агенты иноземной власти.

Я все удивлялся, как много здесь детей – городок на Темзе был настоящим генератором жизни. Проходя по Чарлтон, мы собрали компанию из светловолосого малыша на трехколесном велосипеде, двух десятилетних девочек и крошечной дочери местного строителя. На заливных лугах было полно детишек – они играли в траве и ловили мальков на заросших камышом берегах ручья. Я легко поверил бы, что яркие летние платья, маленькие рыбацкие сетки и детские голоса – это мираж, поднявшийся над дремлющим под ивами ручейком.

Элис с Генри бросились к берегу. На садовой скамейке сидели, приглядывая за малышами, две матери. Я скинул теннисные туфли и босиком пошел по прохладной траве. За ивами начинался залитый тихим озерком карьер. Гигантский экскаватор вздымался над ним как пусковые башни над мысом Канаверал.

Шеппертон был окружен водой – река, пруд в карьере и лондонское водохранилище очертили горизонты нашей жизни. Я однажды сказал Мириам, что мы живем в подводном мире, захватившем наши умы, а наши соседи по Шеппертону – новый вид морских млекопитающих из следующих «Детей вод».

– А ты – трубочист Том, – отозвалась она, словно впервые узнав меня. – Бедный Том…

– А ты кто? Миссис Воздаяние?

– Не думаю. Скорее миссис Поощрение…

Но все мы были детьми вод. Элис визжала, потому что Генри швырялся в нее зеленой тиной, которую прутиком вылавливал из ручья. Я показал малышам мертвого водяного жучка, но их больше интересовал баллончик аэрозоля, плававший в камышах. В нем осталось еще немного газа, и Генри прыснул краской на подлетевшую слишком близко стрекозу.

Спасаясь от раскрашенного воздуха, мы прошли между ивами к месту, где ручей пересекался с дорогой. Вода бежала по обкатанной гальке, но машины, вздумавшие сократить дорогу к Шеппертону, нередко застревали на этом броде. Измученные водители, оглянувшись, обнаруживали множество зрителей, матерей с любопытными детишками. На этом месте снимался эпизод с бродом из «Женевьевы». Глядя, как буксует на экране старинный автомобиль, мы с Мириам словно видели себя с Генри и Элис – за кадром, у блестящих перил пешеходного мостика.

Ретривер вывел нас к верхнему притоку ручья. По дороге мы собрали еще детей. Над кронами деревьев поднимались прямоугольные павильоны Шеппертонской киностудии. Они символизировали дух городка не меньше, чем многочисленные водоемы. Многие из телепрограмм снимались на улицах Шеппертона, и его зеленые дорожки знали по всей Англии. В четырехлетнем сознании Генри Шеппертон уже колонизировал всю страну.

Смешение образов и иллюзий делало Шеппертон особенным местом, где подлинная реальность отдыхала на слиянии с вымыслом. Рядом с нами жили супруги, чья дочка снималась в небольших ролях. Дважды в неделю дети видели ее в любимом телесериале и порой отворачивались от экрана, чтобы посмотреть, как она идет по нашей улице к дому, возвращаясь после визита к родственникам. Генри с Элис бросались здороваться с девочкой, принимая как должное, что ее истинная суть лежит где-то между мимолетным уличным образом и куда более стойким образом на экране. Многие наши соседи подрабатывали на студии статистами, и порой мне казалось, что мы с Мириам играем роли в каком-то безалаберно-счастливом реалити-шоу, сценарий которого подстраивается под нашу жизнь.

Дети, присев на берегу карьерного озера, рассматривали затонувший автомобиль на песчаном дне. Озеро арендовал местный рыболовный клуб, и в открытые окна проплывали радужные форели. Эта подводная машина очень интриговала Генри и Элис.

– Генри, куда она едет? – спросила Элис.

– Далеко, – ответил тот. – В Китай едет.

Мириам объяснила детям, что если вырыть в нашем саду достаточно глубокую яму, попадешь через нее в Китай. Карьер был самой глубокой ямой, какую доводилось видеть Генри, и он не раз доказывал мне, что через него можно донырнуть до Шанхая. Когда я нырял в озере, он следил за мной так, словно я вот-вот мог уплыть в мир своего детства.

– Папа, ты поплывешь в Китай?

– Нет, это слишком далеко, до чая не успеть. Сходим лучше в Волшебный мир.

Я дождался, пока Полли вновь соберет детей вокруг себя, и повел их к стене хвойного леса. Среди сосновых шишек валялись матрацы и ржавые велосипеды. Тенистая тропинка вывела нас на прогалину позади киностудии. Солнце играло на выросшей по колено траве, и дети кинулись вперед, мотая головками как фонариками.

В траве стояли отслужившие декорации к рекламным роликам. На солнце лежала конфета величиной с автомобиль, картонажная обертка отслоилась от деревянного каркаса. Рядом стояла пачка стирального порошка с меня ростом, ее фанерные стенки погнулись от сырости. Бутылка кетчупа из оргстекла была выкрашена красной эмалью. От пакетиков шампуня и тюбиков зубной пасты отставала обивка, но Элис с Генри это не смущало. Они с визгом носились по траве, зачарованные исполинскими предметами знакомой домашней обстановки.

Высшую ступень на пьедестале их любви занимал десятифутовый рулон розовой туалетной бумаги. В прошлый раз Генри оторвал полоску подгнившего холста, и дети через открывшуюся дверцу пробрались внутрь. Я слышал, как они взвизгивают от восторга при виде туалетного ролика, в котором поместилась вся компания. Дети махали руками, звали Полли, который отчаянно вынюхивал вход в темное нутро рулона.

– Устроим праздник! – выкрикнул кто-то.

– Бал, бал!.. – Элис заскакала внутри, не сводя глаз со своих блестящих туфелек – как бы не исчезли с ног.

Я лежал в траве и с удовольствием думал, что скоро на этой зачарованной поляне появится еще один малыш. Хорошо, что наш третий ребенок родится здесь – не только из лона Мириам, но возле ручья, заливных лугов. Первые роды проходили в соседней больнице и закончились раньше, чем я вернулся домой ожидать звонка на следующий день. Наш великан-сын, серьезный как олдермен, когда я добрался до палаты, уже спал на руках у Мириам. Но детей там надолго разлучали с матерями, и младенцы хором вопили в кроватках за тяжелой дверью, поэтому Мириам поклялась, что следующего ребенка родит дома, в собственной постели.

На том мы и порешили, и спали вместе с подрастающей Элис, и занимались любовью за час до первой схватки. Мириам лежала на своей подушке, вцепившись в изголовье с вечно перегорающей лампочкой для чтения, в окружении шкафов с привычной одеждой, под фотографией матери, среди подаренных друзьями цветов и поздравительных открыток. В этом теплом и абсолютно негигиеничном логове она быстренько родила Элис – я даже не успел поплакать за надежным плечом повитухи Белл. В ту ночь мы спали вместе, Элис лежала в колыбельке рядом. А ретривер Полли обнюхивал мусорный бачок, куда выбросили завернутую в газету плаценту. На следующий день Мириам уже принимала друзей и провожала меня на работу.

Я не просто радовался, что ребенок родится в Шеппертоне – я готов был поверить, что и сам здесь родился. Прошлое уплывало, унося с собой воспоминания о Кембридже и Канаде, об анатомическом театре и снежных пустынях Саскачевана, даже о Шанхае. Теплый свет над Шеппертоном напоминал мне сияние над пустыми рисовыми полями у железнодорожной ветки, но свет, заливавший луга, шел от более доброго и нежного солнца. Дети Мириам и другие, игравшие у ручья, занимали внутри меня место мертвых китайцев, лежавших в кюветах и каналах Лунхуа.

Я впервые жил в бесконечном настоящем, которое ничем не было обязано прошлому. Самолеты, оставлявшие белые следы в небе над Шеппертоном, несли туристов на пляжи Корфу и Коста-Браво. Скоро вся планета уйдет в отпуск. На мысе Канаверал американцы готовили космические полеты. Ричард Сазерленд выступал по телевизору из космического центра. Флоридское солнце блестело на его выгоревших волосах. Он теперь вел научно-популярную программу – представитель нового племени ученых, которые по-свойски обращались к миру с телеэкранов. Его оптимистичные комментарии как рука к перчатке подходили к рекламе конфет и кондиционеров. Настоящее – однозначное и бодрое, как детская раскраска, – аннексировало и прошлое, и будущее.

Я проснулся в нагретой солнцем траве. Разбудил меня шум ссоры из туалетного рулона. Над лужайкой проплывал легкий самолет, его пропеллер блестел на солнце. Одномоторный «Пайпер» летел с запада, с аэродрома «Фэйр-Оук» за Чертси. Он, снизившись, заложил широкий круг над студией, словно пилот высматривал нашу заветную поляну.

Дети забыли о ссоре. Элис подбежала и спряталась за моим плечом – я успел подняться на колени.

– Это плохой самолет, папа?

Я не в первый раз удивился ее проницательности. Дочка заметила, как я хмурюсь на самолет с блестящей за пассажирской дверью камерой.

– Нет, самолет хороший. Может быть, он привезет тебе подарок.

Генри уселся ко мне на колено, оттолкнул руку Элис.

– Папа, а бомба на нем есть?

– Бомба? Кому понадобится бомбить Шеппертон?

– Дяде Дэвиду. У него есть бомба, пап. Он мне рассказывал.

– Уже нет. К тому же он слишком любит вас и маму. Пойдем-ка мы домой…

* * *

Дэвид Хантер навестил нас в тот же день. Он ушел из военной авиации, когда закончился краткосрочный контракт – после боевых действий против террористов в Кении и последнего ознакомительного полета на атомном бомбардировщике «Вулкан».

– Подумай, Мириам, – с удовольствием напоминал он. – Если бы тот турок не перебежал к русским, мы с твоим мужем могли бы бросить первую водородную бомбу на Москву. Как бы тебе понравилось быть замужем за человеком, начавшим Третью мировую войну?

Дэвида все еще прикрывало нервное обаяние, но держался он неспокойно, словно все время ждал, что прошлое вынырнет из-за спины с каким-нибудь нелепым, но неотступным вопросом. Несколько месяцев он обихаживал частную авиацию, а потом купил маленькую компанию, занимавшуюся аэросъемками. Он пропадал месяцами: фотографировал промышленные комплексы Бразилии или гостиничные районы на Сейшелах, а в последние недели обосновался в Фэйр-Оук – снимал фильм о трассе довоенных Бруклендских мотогонок.

Дэвид так и не пустил корни и не уставал поражаться моей тихой домашней жизни – подозревал, что мне приходится подавлять бо́льшую часть своей истинной природы. Мириам не любила разговоров о Шанхае, поэтому он редко касался в разговоре военных лет.

Пришел он с подарками для детей, бутылкой виски для меня – которую тут же открыл и отпил оттуда, – а также с цветами и набором первоклассных комплиментов для Мириам.

– Почему беременные женщины так сексапильны? Объясни, Мириам? Я нутром чую, когда-нибудь мы поженимся.

– Тебе придется встать в очередь, – предупредила Мириам. – Ричард Сазерленд, Генри, Джим… путь к алтарю придется прокладывать с боем.

– Боже, женщина, я уже на коленях перед алтарем! – Он положил ладонь на халатик Мириам. – Он уже на подходе… если родится сегодня, можно мне посмотреть?

– Только если докажешь, что ты – отец.

Мириам нравилось его внимание, как и внимание других мужчин – их комплименты она принимала куда живее, чем мои. Она вечно флиртовала, но пять лет замужества и дети превратили самый легкий флирт в серьезное занятие. Для матери двоих детей секс – все или ничего. Я видел, что иногда она рвется сбежать на персональный необитаемый остров с тремя незнакомыми мужчинами – хотя муж и дети должны быть прилично устроены в ближайшей бухте. А еще я понимал: она потому поощряет мое сочинительство, что это хоть какое-то подобие приключений. Когда-нибудь Мириам заведет роман, и мое второе детство окончится. Теперь я узнал, что женщина, любящая мужа и детей, может все же не знать покоя и желать бегства от них.

* * *

Когда мы вышли в сад побродить среди сломанных игрушек, Дэвид перешел к делу.

– В конце месяца я улетаю в Гонконг. Все расходы оплачиваются. Снимаем новый жилой район в Коулуне для китайского застройщика.

– Лакомый кусочек! Повидаешься со старыми знакомыми по Шанхаю.

– Постараюсь ни с кем не встречаться. Я еду к самому Шанхаю.

– Вспомни меня, когда будешь гулять по Бунду.

– Я вообще-то думал, не поедешь ли ты со мной.

– В Гонконг?

– В основном в Шанхай. Мог бы взять месяц отпуска. Нам надо вернуться и увидеть своими глазами, как там сейчас.

– Дэвид, я не могу. Даже если бы хотел – есть Мириам и младенец. Ты кого-нибудь найдешь в Гонконге.

– Нет уж, спасибо! Старые шанхайцы, разговоры про английские завтраки и маджонг и сколько у них было слуг… ничего общего с настоящим. Нет, ехать надо нам с тобой!

– Ничего настоящего и не было.

– Для начала, Джим, были мы. Тот полустанок, о котором ты все толковал в Муз-Джо. Ради тебя надо его найти.

– Это было убийство. Прискорбно для того китайца, но ничего особенного.

– Ты говорил, он пытался тебе что-то сказать. Тебе надо от этого избавиться – от карусели, которая целыми днями крутится в голове…

– Дэвид, я только тогда и был счастлив.

– Нельзя быть слишком счастливым, Джим.

Когда Дэвид ушел, я рассказал о его предложении Мириам.

– Дэвид дурак! – Она со стуком опустила тарелку на кухонный стол, где дети соорудили миниатюрную копию Волшебного мира. – Ты много лет не летал. Он бы прибил тебя при первой же попытке оторваться от земли.

– Ему не нужен пилот. Ему нужно пройтись со мной по Шанхаю, по улицам, где мы играли в прятки… Мне иногда кажется, он до сих пор играет сам с собой. Как те старые шанхайцы, которых он терпеть не может.

Мириам, хотя и понимала, что я никуда не собираюсь, стала утешать:

– Забудь, милый, ты оставил все это позади.

– Может, когда-нибудь я напишу о войне – тогда не помешает там побывать.

– И не поможет. Ты напишешь гораздо правдивее, если не станешь возвращаться. Я, приезжая к маме с папой в Кембридж, хожу по дому и не верю, что жила здесь ребенком. Это похоже на фильм с очень старыми актерами, сценарий которого не могут вспомнить даже они сами.

* * *

Позже, в постели, когда дети уже уснули, а старый ретривер в последний раз облаял луну, я разминал усталые плечи Мириам. Странные запахи парили над ее ушами и подмышками – будоражащие запахи взлета и падения гормонов, волнами захлестывающих друг друга. Я коснулся нежных сосков, влажных от выделений, памятных мне по прежним ее беременностям.

– Вкусно? – спросила Мириам, допивая вино, которое помогало ей уснуть.

Я коснулся пальцами губ, насладился ароматами, которые вкусом больше напоминали ее вульву, чем копящееся в грудях молоко.

– Молозиво… вообще-то мужчины не пьют молока своих жен.

– К счастью для младенцев. Природа позаботилась, чтобы все доставалось им. А чье молоко ты пробовал?

– Ничье.

Я вспомнил беременную проститутку из Муз-Джо, мечтавшую познакомиться с королевой.

– Попроси образчик у подружек-медсестер.

– Повитухе Белл это понравится.

– Скажешь ей, что мы открываем молочную торговлю. Молочные продукты «Мамина гордость».

– И девиз: «Дадим работу шеппертонским грудям!»

– Свежевзбитое масло из материнского молока. И, боже мой, йогурты, коктейли… подумай, Джим!

– И ассортимент сыров с оттенком сигареты, помады и зубной пасты…

– Жены полицейских дадут острый сыр вроде козьего. – Мириам наслаждалась порывами фантазии и питала здоровый интерес к разнообразным возможностям человеческой анатомии и физиологии; озорной юмор сюрреалистов всегда был ей понятен. Немного скучая в Шеппертоне, она с удовольствием атаковала мирную домашнюю мораль городка. Пока я смачивал ладони жидкостью из ее сосков, она с удовольствием развивала мысль:

– У вегетарианок сыры будут пресные и постные, у актрис из Вест-Энда перезрелый камамбер, королева и принцессы выдадут элитный стилтон…

– А мы соберем всех друзей на дегустацию…

– Представляю себе Пегги Гарднер! – Мириам села, хохоча в подушку. Ее чрево колыхалось, младенец качался на волнах смешков и фырканья.

Через пятнадцать минут начались роды.

* * *

– Наведем-ка порядок, милая. Малышу нужна чистенькая спальня.

Повитуха Белл привычно обходила комнату, тревожа мокрой тряпкой пыль и слои талька на туалетном столике. «Беременное» платье Мириам она повесила в шкаф, как театральный костюм, убранный до следующего сезона. Под кроватью обнаружила одноногого мишку и детский горшок с окаменевшим содержимым и, аристократично поморщившись, вручила находки мне. Приехала она после полуночи – Мириам только что приняла ванну, но акушерка все равно побрила ее и обтерла прямо в постели. Не поднимая роженицу, сменила постель, сложным способом складывая простыни, как фокусник, демонстрирующий трюк с гигантским оригами.

Теперь мать и спальня соответствовали требованиям повитухи Белл, и можно было рожать. На тумбочке стоял чемоданчик с инструментами, лежали перчатки и баллон с газом – все, кроме пресловутой горячей воды, которой с меня не потребовали ни капли.

Заплакала во сне потревоженная шумом Элис. Генри проснулся и заорал на нее, раскачивая свою колыбельку так, что она стукнулась об стену. Мириам лежала тихо, большими глазами глядя в сосредоточенное лицо миссис Белл, ожидая новой схватки. Я вышел успокоить детей, сыграл с Элис в ее любимую игру в слова, дал Генри старенькое одеяльце для младенцев вместо соски – вселенную добрых запахов.

Когда я вернулся в спальню, схватки у Мириам повторялись через минуту. Ночная рубашка была скатана под грудью, она глубоко размеренно дышала, а миссис Белл сидела рядом, стетоскопом выслушивая сердцебиение ребенка.

– Можете взять жену за руку – я знаю, ей бы этого хотелось.

Я сжал пальцы. Мириам вскользь улыбнулась, но я видел, что ее уносит от меня. По-настоящему с ней были только повитуха и ребенок. Она облизнула губы, глядя на тусклый потолок и абажур лампочки в изголовье так, словно это были первые роды на свете – перворождение, от которого пошло все живое. Когда Мириам выпустила мою руку, мне показалось, что они с повитухой Белл вернулись в первобытный мир, куда не вторгались мужчины и даже их роль в зачатии была еще неизвестна. Там цепь жизни тянулась от матери к дочери и от дочери к матери. Отцы и сыновья оставались в тени вместе с собаками и скотом, вроде ретривера Полли, рычащего сейчас на незнакомую машину миссис Белл из окна соседской гостиной.

И все-таки я был рад, что Мириам взяла верх над миссис Белл – настояла, чтобы я присутствовал при родах. Ультрасовременный Ричард Сазерленд трусливо отверг полушутливое приглашение Мириам присутствовать при этом событии. Он заявил, что вид женщины с обнаженными гениталиями, задыхающейся от боли, неизбежно вызовет в сознании акт насилия и принизит жену в глазах мужа, как если бы тот наблюдал за ее борьбой с невидимым чужаком. Не зря старейшие культуры мира, храня тайну женского тела, изолировали женщину на время родов.

Я же, наоборот, в последние минуты чувствовал себя как никогда близким Мириам. Все связывало меня с ней: пот на ее бедрах, родинка над пупком, веснушки и перламутровые шрамики швов, выбритая кожа лобка и яркие лепестки половых губ, выпуклый клитор, умилительно клонящийся влево, оставшийся с детства шрам на коленке и пятна на ягодицах, влажный блеск талька на грудях и на плечах…

Она шумно пукнула и, вскинув руки, вцепилась в изголовье. Повитуха Белл воротила нос, хотя воздух и так был тяжелым от анестезирующего газа.

– Если так пойдет, разбудим всю улицу. Ну-ка, толкай, милая. Малыш готов, толкай крепче.

Мириам свела брови и сосредоточилась, ожидая следующей схватки. Тяжело дыша, сжала кулаки.

– Господи, геморрой меня убьет…

Я встал на колени, ввел руку между ягодицами и пальцами прижал вздувшийся анус. Набухшие узлы слизистой лезли наружу, так что я ввел ей в анус подушечку и удерживал там до последней схватки.

– Еще разок, он уже идет, подтолкни – вот головка!..

Вульва вздулась, и между ногами Мириам показалась макушка крошечной головы. Черные влажные волоски были аккуратно разделены на пробор, словно заботливая природа причесала ребенка перед первым явлением в мир.

– Толкай, мы уже почти здесь.

Появилось все личико: высокий лоб, миниатюрный нос и ротик, закрытые глаза, обведенные морщинами, словно геологическими эпохами, предшествовавшими этому ребенку в царстве жизни. Пробуждаясь в глубокий сон существования, он был не юн, но бесконечно стар. В древнеегипетской гладкости его щек, в фараоновских веках и ноздрях виделись миллионы лет. Губы сжаты, словно дитя терпеливо переносило бесконечное путешествие через всю вселенную до этого скромного дома с заждавшейся матерью.

И вдруг юность накрыла дитя: с последним выплеском жидкости в руки повитухи Белл лег розовый голый детеныш. У меня из глаз хлынули слезы. Пальцы Мириам сжали мне руку. Небо между крышами соседних домов наполнялось рассветом. Уходившая от меня на несколько часов Мириам вернулась и снова была моей женой.

* * *

Она проспала все утро, и малышка спала рядом с ней в плетеной колыбельке. К полудню заглянула повитуха Белл, выкупала младенца и объявила, что удовлетворена, словно официально принимая нашу дочь в будничный мир пространства и времени. Прежде чем уйти, она дала Мириам косметичку, щетку для волос и зеркальце. Сидящая у огня повитуха, озабоченная чистотой и отхождением вод, вводила жизнь в свет. А вот местный врач доктор Роджерс, наблюдавший Мириам, своими бодряческими шутками и неуместными советами походил на легкомысленного экскурсовода, забывшего, где расположен священный источник.

Элис с Генри пробрались в спальню и с неодобрительным любопытством изучали младенца.

– Она будет у нас жить? – спросила Элис.

– Разве ты не хочешь ее оставить? – рассмеялась Мириам.

– Наверно…

Генри больше интересовался неубранным снаряжением повитухи: колпачками от бутылок, тампонами и маской для газа. Мириам, сев в постели, крепко обняла детей. Немного спустя, когда я вез их на день к подруге жены, они уже планировали новые игры и обсуждали церемонию встречи новой сестрички. В моих бессонных глазах Шеппертон переменился. Воздух стал ярче, словно город подсветили для съемок бюджетного фильма. Женщины, сидевшие под колпаками фенов в парикмахерской, кассиры в банке напоминали мне статистов, нанятых, чтобы изображать обычную жизнь маленького городка. В любой момент могли начаться съемки, в которых мне назначили проходную роль, а я забыл свою реплику.

Когда я вернулся домой, Мириам позвала меня в спальню. Она переодела ночную рубашку, уложила волосы, нарумянилась и напудрилась. Полоска помады на губах напоминала вымпел, гордо реющий над разгромом тихой спальни.

Я взглянул на малышку. Та снова переменилась, стала пухлее и живее, шевелила во сне губами, словно вспоминала послание, доверенное ей незримыми силами творения. За несколько часов она не раз сменила роли: от древней вестницы до скользкого водяного духа, крещенного в материнских водах, а потом к сонной пеленашке, кривящейся от света и ветерка.

– Люси? – предложил я.

– Да… Люси. – Мириам поманила меня к себе на кровать. – Ты, наверно, совсем вымотался. Приляг со мной на часок.

Я разделся и лег рядом с ней, обняв за плечи. Слабый запах газа еще держался на подушках, и я почувствовал, что уплываю в ту полнокровную ночь, из которой вышла Люси.

– Держи меня, – Мириам прижала мою руку к животу. Опустив ворот рубашки, она обнажила груди с набухшими сосками, уже натертыми губами младенца. Сдвинув вниз простыню, она подняла рубашку до бедер, нашла и взяла в ладонь мой пенис. Подняв колени к груди, улыбалась, а я растирал ей ступни и икры, гладил бедра.

– Войди в меня.

Я, лежа на боку, бережно вошел в ее вагину. Стенки уже сжались и крепко обнимали меня.

Люси шевельнулась, в горле у нее пискнуло. Мириам улыбалась дочери и гладила меня по груди, а я тихо двигался в ней. Чудо жизни дышало над нами, над спящим ребенком, над залитым солнцем городком.