Гул двигателей по утрам разгонял воздушный поток в моем сознании задолго до того, как я выводил «Гарвард» с аэродромного перрона. На летном поле Муз-Джо лежал снег, он выкрасил в цвет свежего белья ветроуказатели и решетки посадочных огней. Небо же было голубым, по-летнему ярким и прозрачным, его подсвечивали ледяные кристаллы в верхних слоях атмосферы. Летная погода, о которой мы, курсанты, так мечтали, скучая над затрепанными журналами в кают-компании.

Полеты пришлось прервать на четыре дня из-за саскачеванских туманов, но сегодня все «Гарварды» в рабочем состоянии выстроились на перроне базы НАТО. Техники обходили ряд самолетов с аккумуляторами на тележках. С башни мигал зеленый огонек, и первые самолеты уже выруливали на взлетную дорожку. Когда очередной двигатель, прокашлявшись, оживал, на общий гул накладывались новые слои – рев выхлопной струи и воздухозаборов. Окна офицерской столовой и курсантских казарм дрожали от шума винтов.

Техники подвели свою тележку под мое правое крыло. Одетые как полярники – в ветровках, защитных очках, в наушниках, – они подключили провод к стартеру мотора. Я завершил предвзлетную проверку, махнул им из-под колпака и нажал стертую латунную кнопку зажигания.

Тяжелый мотор фыркнул и вздрогнул, цилиндры прочищали сопла, на лобовое стекло с винта соскользнул слой рыхлого льда. Лопасти неуверенно провернулись. Я открыл дроссель, увеличив подачу топлива на карбюраторы, и почувствовал, как ремни тянут меня за плечи. Цилиндры заработали дружно, струя воздуха сбросила слой льда с колпака кабины, ударилась в желтые крылья и хвостовое оперение. Колонка управления у моих коленей задрожала. Органный гул наполнил кабину и накрыл ледяную пустыню Саскачевана, выгнав из головы все лишнее. Ожидая, пока отсоединят аккумулятор, я думал о задержавшемся письме от Мириам, о пьяной ссоре в баре отеля «Ирокез» в Муз-Джо, о наряде вне очереди на уборку ангара и о пятидесяти долларах, которые должен был Дэвиду Хантеру за то, что сорвал вторую передачу его «олдсмобиля». Но едва мотор ожил и я толкнул педаль тормоза «Гарварда», все это забылось.

Слева от меня выруливал с перрона капитан турецкой армии Хамид. Он морщился от запаха собственного дыхания в открытой маске, вспоминая не поддающуюся описанию яичницу с ветчиной на завтрак в столовой. Свой «Гарвард» он направлял тяжелой рукой, заставляя вилять вправо-влево, как глупую лошадь на плацу. А мне не мешали ни завтраки, ни зимние поля, в которых ничего не случалось. Сзади меня поторапливал пылкий француз – махал из-за стекла летной перчаткой. «Гарварды» взлетали один за другим и уходили вправо от аэродрома: самостоятельные курсанты, ученики с инструкторами на заднем сиденье – молодые летчики НАТО готовились к еще более холодным полетам в тесных верхних эшелонах над равниной Северной Германии. Я, пройдя курс знакомства с реактивными самолетами, перевелся в бомбардировочную авиацию. Я видел себя не за рычагами управления устаревшего учебного самолета времен Второй мировой, а в стрелокрылом ядерном «Вулкане», несущем над болотистыми лесами Белоруссии кусочки солнца в бомбовом отсеке.

– Экипаж два девять девять один… – Канадский диспетчер прижался к стеклу башни, рассматривая меня в полевой бинокль. За мной, нацелив двигатели мне в затылок, ждали своей очереди другие «Гарварды».

– Башня Муз-Джо, это номер… – Меня прервал скрипучий треск. Как бы четко я ни выговаривал слова, как бы ни старался отделаться от английского выговора, сменив его на канадский акцент, диспетчеры канадской авиабазы нарочно искажали звук, сливая через интеркомы злость на учебную программу НАТО. Французские, норвежские и турецкие пилоты, несмотря на часы, отведенные на изучение английского, практически не понимали своих инструкторов. Третья мировая успеет начаться и закончиться, пока мы будем разбираться между собой в вавилонском смешении канадского неба.

Остановившись в начале полосы, я дождался окончательного сигнала диспетчерской и открыл дроссель на максимум. Освободившийся от тормозов «Гарвард» близоруким носорогом ринулся вперед, не пропустив ни единой трещины в разбитом асфальте. На полной мощности двигатель норовил сорваться с креплений – я все ждал, что старенький самолет развалится, не добежав до конца полосы. Но этот «Гарвард» обучил не одно поколение американских летчиков. Я подал рычаг вперед, поднимая хвост. На семидесяти узлах отвел его назад, и машина спокойно поднялась в воздух, опираясь широкими крыльями на восходящие потоки от нагретой взлетной полосы. Я поднялся на три тысячи метров, выровнялся и перевел мотор в крейсерский режим. Зимние поля южного Саскачевана, замерзшие озера и пустые дороги протянулись до горизонта. От Саскатуна необжитые пространства канадского севера простирались до края земли, освещенные только северным сиянием да полосами конденсата, оставленными в верхних слоях атмосферы военными самолетами. Здесь мощные радары НОРАД и оборонительная система русских рычали друг на друга, как заблудившиеся во льдах львы.

Немного распустив ремни, я вслушался в ровный шум мотора и осмотрел лежащую внизу белую землю. Официально мне полагалось отрабатывать развороты на вертикалях и штопоры, а потом проложить курс до Свифт-Каррент и вернуться в Муз-Джо, но я, как большинство начинающих пилотов, и не думал следовать инструкции. После вечера в «Ирокезе» я два дня мучился от похмелья и от воспалившегося укуса на плече. Резкий сброс тысячи футов высоты не пошел бы на пользу здоровью. Я поднимался в воздух, чтобы успокоиться, подумать о Мириам, отдохнуть и помечтать.

* * *

Авиация, о которой я грезил еще с Шанхая, привела меня в этот далекий поселок на западе Канады. Отучившись два года, я ушел из Кембриджа, вполне излечившись от желания стать врачом. Резерфорд Резерфордом, но университет был отрезан от нового мира американских бомбардировщиков, взлетавших с окрестных аэродромов и готовившихся к решающей глобальной войне. Берлинский «воздушный мост», война в Корее, новое вооружение Европы принадлежали миру, рождение которого я видел на рисовых полях в бассейне Янцзы. Доктор Элизабет Грант освободила меня от грез о мертвых, но всепланетная прозекторская скоро должна была пополниться целой армией убитых.

Я сидел с Мириам в кембриджских кинозалах и волей-неволей должен был смотреть хроники испытаний водородной бомбы. Гигантский взрыв на атолле Эниветок взволновал и очаровал меня. Мне пришлось сдерживать дрожь рук, чтобы не напугать Мириам. Мистические грибовидные облака, поднимавшиеся над тихоокеанскими атоллами, с которых «B-29» принесли в Нагасаки второй день Апокалипсиса, стали богатейшей пищей для психопатических фантазий, в которых не существовало запретов. Грезы об атомной войне навеки срослись для меня с шанхайскими воспоминаниями, в которых я ступал по белой пыли, засыпавшей авеню Эдуарда Седьмого, – ребенок в предчувствии будущего.

Работая копирайтером в лондонском рекламном агентстве, я постоянно думал о пионерах авиации – Лилиентале и братьях Райт, о Линдберге и даже о маленьком Минье, окончившем жизнь в нищете и ночевавшем в заброшенном ангаре под крылом своей любимой «Небесной блохи». Романтика и высота полета связывалась в моем сознании с оружием уничтожения и его возрастающими возможностями.

На встрече шанхайских друзей в отеле «Риджент-Палас» я впервые с 1946 года увиделся с Дэвидом Хантером. За семь лет он почти не изменился, глаза под светлой челкой все так же шарили по дверям и окнам, словно Дэвид только что сбежал из исправительного заведения. Поработав несколько лет у отца в Сити агентом по экспорту-импорту, он потом побывал инструктором по теннису, актером и даже послушником у иезуитов. Мы стали встречаться за обедами – нас влекло друг к другу общее чувство нерешенных в прошлом задач. Дэвид почти все время был пьян и в то же время педантично трезв. Он не мог разобраться в собственной жизни, но точно знал, куда следует направить мою.

Когда его лицо краснело от выпитого джина, я видел проступающие синяки.

– Психиатрия не для тебя, Джим, – откровенно говорил он, взмахом руки отвергая целую карьеру. – Ты бы потратил всю жизнь на психоанализ самого себя.

– Почему? Вряд ли там есть что анализировать.

– Не морочь мне голову, милый мой. Твои пациенты не выходили бы из приемной. – Дэвид устремил на меня тот же раздраженно-понимающий взгляд, которым иногда встречал меня Ричард Сазерленд, – словно надеялся на внезапное проникновение в глубины моей личности. – Вот скажи, ты до сих пор думаешь о Шанхае?

– Меньше, чем раньше. Его можно забыть – Шанхай-то нас забыл.

– Неуютная мысль. Странный город, но он нас держит. Все эти несчастные китайцы… Каково было в Кембридже?

– Я не успел разобраться. Замечательная лавка академических сувениров для американских студентов – за несколько долларов можно прикупить маленького чудака-профессора. Больше всего Кембридж подходит туристам и компаньонкам.

– Я прошел курс в летной школе. Зачем-то мне вздумалось опрыскивать посевы в Британской Гвиане. Любопытно, какие глупости приходят в голову. – Дэвид покачал головой, осуждая сам себя. – Когда мы с девушкой катались по Кему на плоскодонке, нам показалось, что в Кембридже недурно живется.

– У американцев там ядерные базы. На полосе самые современные самолеты с грузом водородных бомб, по проселкам разъезжают на «крайслерах» сержанты-квартирмейстеры: ищут фермы, где можно закупить индюшатину.

– Ядерные базы… ты, полагаю, много крутился вокруг них?

– Было дело. Это лучше, чем круглосуточно петь мадригалы или изображать из себя Руперта Брука.

– Как сказать. Видел бы ты Йель – впрочем, боюсь, мадригалы можно услышать и там. – Дэвид приподнял ладони и уставился на них, как на новое оружие. – Знаешь, нам бы надо завербоваться в американскую авиацию. Тебе пойдет американская летная форма, Джим, и разъезжать по Кембриджу в «крайслере» – тоже по тебе. Тебе же, в сущности, этого всегда и хотелось. Завалил бы всех девиц, которых еще не завалили мальчики в летной форме. Подумай, Джим!

– Я думаю, Дэвид. На самом деле, это чуть ли не первая свежая мысль за много лет.

– И не только девиц. – Дэвид придержал вилкой кусок мяса и обвел зал таким взглядом, словно хотел разогнуть все ножи и вилки в ресторане. Его возбужденную и уверенную улыбку я помнил по Шанхаю, когда Дэвид зазывал пугливую русскую барменшу в «Империал», где снимал квартирку у русского дантиста. Ему всегда удавалось спровоцировать молодую проститутку на применение силы. Секс на вкус Дэвида должен был по возможности походить на тот ужасный вечер в кордегардии с сержантом Нагатой и мистером Хиаши.

Карьера военного летчика была еще более прямой дорогой к желанному для него царству насилия. Наш с ним жизненный путь все еще определяли годы войны в Шанхае. Дэвид по-своему, осторожно и вдумчиво, мечтал о насилии, а я искал способ воссоздать то жемчужное сияние, которое видел над рисовыми полями у полустанка в Лунхуа. Американские базы под Кембриджем казались мне многообещающими в этом отношении.

На следующей неделе мы снова встретились и поговорили о том, что может дать карьера летчика. Я скучал над работой копирайтера, а на выходные в Кембридж ездил теперь реже, потому что Мириам принялась за диссертацию по истории искусств. Оставаясь мятежной шестиклассницей, она стала звездой первой величины среди студентов: шокировала парней-первокурсников мощным мотоциклом, играла в порнографической пьесе Аполлинера, запрещенной проктором, и тайком проводила мужчин в свою комнату в Гиртоне. Меня она встречала с радостью и всякий раз так хваталась за мои плечи, словно готова была сегодня же выйти замуж. Мириам ждала, пока я разберусь с войной и определюсь со своими желаниями.

Полеты на американских бомбардировщиках, готовившихся к ядерной атаке на Советский Союз, представлялись воплощением мечты, решающим вызовом, который позволит взглянуть в лицо самому себе. Однако посольство США неразумно отказалось дать нам рекомендацию на курсы пилотов. Дэвид был ошеломлен, когда вежливый, но усталый чиновник сообщил нам об отказе. Тот явно счел нас совершенно сумасшедшими и настойчиво посоветовал обратиться в королевскую авиацию.

– Не будет тебе «крайслера», Джим, а будет исцарапанный на грунтовках «моррис», – потрепал меня по плечу Дэвид. Мы уже подписали краткосрочный контракт и теперь стояли перед вербовочной конторой королевской авиации в Кингзуэй. – Но все же на Третьей мировой нам обеспечено место в первом ряду.

* * *

Нечего и говорить: он верно угадал истинную причину моего вступления в авиацию. Три месяца первичного обучения в Линкольншире, изучая основы метеорологии, отскребая непристойные надписи со стен ангаров и паля из пулемета на стрельбище, я не терял надежды свести воедино разрозненные элементы своей жизни. Я самым практическим образом готовился к Третьей мировой, уже начавшейся в Нагасаки и Хиросиме и получившей первые взносы в виде берлинского кризиса и корейской войны. Армагеддон моих грез должен был воплотиться где-нибудь в небе над Центральной Европой.

Сложилось так, что нас, едва оперившихся пилотов, послали не на передовую в Западную Германию, а чуть ли не в самый глухой уголок мира, на базу канадской авиации в Саскачеване, в Муз-Джо. Согласно договору НАТО, летчики европейских членов союза могли тренироваться в Канаде. Мы пересекли Атлантику на «Эмпресс оф Бритэйн» – довоенном лайнере канадского тихоокеанского флота с барочными залами кают-компаний. Мириам на мотоцикле приехала в Ливерпуль меня провожать и с восторгом любовалась золоченой мебелью и услужливыми стюардами – казалось, предстоящая война будет такой роскошной, что даже рядовые приедут на фронт в «роллс-ройсах». Обнимая меня на прощание, она явно не надеялась еще увидеться. Ливерпуль давно скрылся за горизонтом, а я все стоял у борта и махал ей.

Пережив Атлантику – субарктический регион встающей дыбом воды, разломанных льдов и прожорливых морских птиц, мы высадились в Монреале и приступили к приятному периоду аккомодации на воздушной базе Торонто. Нас месяц готовили к социальной и психологической ломке образа жизни, к переходу на вафли и индейку. Мы с Дэвидом с радостью приняли новшества. Даже бесконечные часы пропаганды и фильмы о венерических заболеваниях, внушавшие, что вся женская половина рода человеческого несет заразу, не испортили нам удовольствия от переезда в Северную Америку.

Наконец, после четырех суток на поезде, мы прибыли в Муз-Джо. Выйдя с чемоданами на платформу, наша пестрая компания подозрительных турок, стоиков-норвежцев, нетерпеливых французов и похмельных бриттов уставилась на затерянный в прерии поселок.

– Видела бы это Мириам… – Я окидывал взором бескрайние равнины Саскачевана. – Где они кончаются? Мы на какой планете?

– Если на земле когда-нибудь высадятся гости с чужих планет, они выберут для себя эти места, – угрюмо заметил Дэвид. – Муз-Джо в Саскачеване будет напоминать им родину.

Однако Муз-Джо оказался неожиданно интересным местом. За 49-й параллелью лежали великие города американского Среднего Запада. Эйзенхауэровское перевооружение Соединенных Штатов принесло стране процветание и оптимизм, неведомые Европе. По автострадам двигался флот роскошных автомобилей, словно раса инопланетян уже прибыла сюда провести отпуск. На второй день Дэвид купил подержанный «олдсмобиль», и мы стали разъезжать на нем во все стороны. Канадцы, обитающие в краю снегов и вечной мерзлоты, были, как все пустынники, гостеприимны и терпимы к чужакам. Виннипег, Реджайна и Саскатун представлялись нам городами северной пустыни, ледяными Самаркандами. Каждая улица выходила на белый пустой горизонт. Мое сознание металось, силясь заполнить пустоту.

* * *

На «Гарвард» легла тень, крылья потемнели. Ударивший по колпаку рев двигателя заставил меня очнуться. Пилот французского учебного самолета пронесся мимо в неглубоком пике – так близко, что струя от его пропеллера чуть не сбила мой «Гарвард» в переворот на высокой скорости. Подтянув ремни, я выбросил сигару и приготовился к погоне, но тут у моего правого крыла вынырнул второй француз и пошел по крутой полуспирали, которая должна была вывести его мне в хвост. Пока я плыл над заснеженной пустыней Оленьего озера, слушая музыкальную передачу местной радиостанции из Медисин-Хэт, ко мне сзади подкрались два самолета.

Следующие пять минут наши дряхлые учебные самолетики метались по небу в подобии собачьей драки. Рассыпались мы, только завидев приближающийся с юга «Гарвард» с двойным управлением – в нем сидел канадец-инструктор. Оленье озеро лежало вне зоны полетов, а несанкционированное снижение каралось военным трибуналом. Мощное лобби саскачеванских фермеров, разводивших соболей, было нашим заядлым врагом, их фермы помечались на наших картах, как германские заводы во Вторую мировую. Нам нравилось пролетать над ними так низко, чтобы разъяренные фермеры не успевали сфотографировать номер машины, и с таким шумом, чтобы обезумевшие животные вырывались из клеток и скрывались в снегах.

Эти противозаконные забавы поддерживали нас в тонусе. Французы легли на юго-восточный курс, уходя к Медисин-Хэт, а канадский инструктор погнался за мной. Наверняка он орал на меня по рации, но баки мои были на пятьдесят галлонов легче, и я скоро оторвался. Отстав, канадец повернул к Муз-Джо.

Я высматривал на белой равнине железнодорожную линию или шоссе, по которым мог бы ориентироваться на местности. Здесь, в семи десятках миль севернее Муз-Джо, земля была гладкой: множество озер скрывались под снегом. Снег начал подтаивать под острыми как иголки солнечным лучами, и темные проталины походили на чашки с черным шербетом. Милей правее над белизной поднималась башня элеватора, словно серебристая скульптура у железнодорожной насыпи. Я свернул к ней, посматривая одним глазком на указатель топлива и следуя за тенью «Гарварда» на поверхности забавного озера, имеющего форму черепахи. На одной из черепашьих лап я заметил полузатонувший предмет, похожий на плоскую желтую крышу.

Или на учебный «Гарвард», перевернувшийся на пятнадцатифутовой глубине? Топлива на второй облет не хватило, и я пошел вдоль железнодорожной ветки к Свифт-Каррент, откуда взял курс на Муз-Джо. Но, прокладывая на коленке фальшивый маршрут, я вспоминал пропавшего через два месяца после прибытия турецкого пилота, капитана Артвина.

Из всех курсантов НАТО хуже всего приходилось туркам. Они возрастом и чином превосходили канадских инструкторов, а из английского знали несколько слов на всех. Сложив жалованье в общий котел, они купили у поселкового торговца подержанными машинами старенький «форд», но тут же обнаружили, что ездить в Муз-Джо некуда. Одетые в зеленую форму американского образца, с золотыми погонами на плечах, турки молча сидели в столовой и слушали, как поземка хлещет в окна. Когда снег переставал, они всматривались в мутное небо с тройным солнцем, словно видели в этой оптической иллюзии, вызванной ледяным туманом, сигнал к отчаянным действиям.

Капитан Артвин пропал во время учебного полета – возможно, не справился со снегами и миражами. Канадские инструктора облетали снежный ландшафт на сто миль вокруг базы. Другие турки помогали в поисках, но ни один из них не выказывал ни малейшего удивления. Артвин, как ни странно, пропал вместе со всем имуществом: сменной формой, новенькой электробритвой и американским радиоприемником. Все решили, что он перебежал к русским, я же был уверен, что Артвин, сытый по горло базой Муз-Джо, просто полетел домой.

Его «Гарвард» так и не нашли. Может быть, пилот сумел дотянуть до отдаленного аэродрома в Альберте или на Северо-Западных территориях, подзаправился при помощи сочувствующих Советам механиков и сумел выбраться через Аляску к Берингову проливу. Но это было маловероятно, и мне нравилось думать, что капитан Артвин летел на восток, не глядя на показатель горючего, пока не канул в собственную мечту.

– Артвин? Вот бедолага, – отозвался на мое сообщение Дэвид. Мне желтая крыша полузатонувшей хижины явственно напомнила «Гарвард». – Докладывать будешь?

– А то как же! Прошу прощения, командир, меня нечаянно занесло на Оленье озеро – вы же знаете, эти чертовы озера с виду все одинаковы.

– А туркам скажешь?

Мы сняли летные комбинезоны, и Дэвид протянул мне бутылку бурбона, которую держал в парашютном шкафчике. Я наблюдал за капитаном Хамидом. Тот складывал сапоги, шлем и комбинезон с той же аккуратностью, с какой Артвин, наверно, паковал свое радио и электробритву. Эти внушительные, чрезвычайно сдержанные люди напоминали мне японцев, вечно балансировавших на грани нервного срыва. Датчане и норвежцы держались замкнуто, британцы глушили себя выпивкой на земле и в воздухе. Французы вечно бунтовали, отказывались повиноваться старшим по званию, пока из Оттавы не прилетал военный атташе и не добивался для них каких-то уступок. Американское меню: вафли, котлеты из индюшатины и молоко кувшинами – было для них сплошным оскорблением. Но срыва я ждал именно от этих трезвых турок.

Сидя на лекциях по метеорологии, просматривая фильмы, демонстрировавшие, как промывать мужские гениталии после соития, я все ждал, что турки расхватают оружие из оружейной и перебьют подчистую весь англоязычный мир.

– Сказать туркам? – задумался я. – Страшновато. Не хотелось бы, проснувшись, обнаружить во рту собственные тестикулы.

– Я, милый мой, рад, что тестикулы еще при тебе. Сегодня пятница, и мы идем в «Ирокез». – Дэвид, почти не прячась от проходившего мимо инструктора, хлебнул из бутылки. – Жаль Артвина. Не добрался, значит, в матушку-Россию.

– По-моему, он и не пытался. Он не в Советы бежал.

– А куда же?

– Он летел домой. Наверняка.

– Ну, недалеко он улетел.

– Достаточно далеко.

– Джим? – Вместо того, чтобы отдать бутылку мне, Дэвид вставил на место пробку. – Как это понимать? У тебя опять взгляд, как в Лунхуа.

– Никакого Лунхуа.

– Артвин лежит вверх ногами в пятнадцати футах ледяной воды. Это не дом.

– Это просто фигура речи – люди сами создают себе мифы.

– Уж лучше бы ты мадригалы пел. Ну ладно, сегодня идем в «Ирокез». – Дэвид качнулся, удержался за меня и, на миг протрезвев, добавил: – Обещай, что, нажаривая Иветту и Бриджит, будешь думать о Мириам…

* * *

Через четыре часа я лежал на кровати в номере отеля «Ирокез», сжимая в кулаках махровое покрывало. Комната вращалась замедляющимся волчком. За ее пределами по часовой стрелке кружила большая карусель старенького отеля с облупившимися потолками, с шумом из бара внизу, с улицами Муз-Джо, его заправками и магазинами, и дальше – с заснеженными полями и бредущим вдоль железнодорожного кювета стариком бизоном в свалявшихся клочьях шерсти. Я почему-то оказался в центре вращения, который начинал крениться, словно ложась на крыло для разворота. Я пилотировал мир…

– Джим, ты еще с нами? – окликнул меня из-за сияния прикроватного бра Дэвид. – Ох, господи. Не смотрите на него.

Я пытался развернуть наволочку, чтобы стошнило в нее. Мои брюки валялись на полу у кровати. Ничего не соображая, меня вывернуло на них. Слезы текли из глаз и из носа, клочья индюшатины и бурбон с прожилками крови прокисшим рагу лежали в дыхательных путях.

– Иисусе, что за вид! – восклицал где-то сзади Дэвид. – Не мне бы говорить, девочки, но нет зрелища отвратительнее, чем британский офицер без штанов. Вот такие, как он, чернили нашу репутацию в Сингапуре. Неудивительно, что японцы давали им пощечины.

Я уронил брюки на потертый пурпурный ковер и опустил голову на лоскутный валик, пропитанный помадой для волос бесчисленных коммивояжеров. Комната остановилась, и я увидел на соседней кровати голого Дэвида. Он радостно и чуточку безумно хохотал над двумя девицами, которые, стоя над ним на коленях, ловили губами его пенис. Уверенным баритоном Дэвид запел:

– Обогащенная смесь при холодном карбюраторе дает наивысшее давление…

Одна девица была плечистой блондинкой – голой, если не считать спущенных до щиколоток шелковых чулок. У второй, обратившей ко мне шершавые пятки, на талии болтался черный лифчик. Он съехал на ягодицы, когда Дэвид раздвинул их левой рукой, а правой стал ласкать темные волосы и розовые складки ее вульвы.

– Боже, Иветта, да… да… какие зубы, ради бога, прямо буфетная стойка. Я сейчас лопну. Боже, как воняет…

Женщины, игнорируя болтовню, продолжали трудиться над его вялой эрекцией, обсуждая в то же время местный салон красоты, обслуживавший заведение. Я ощущал укусы на пенисе и боль в анусе от вонзившихся в слизистую нестриженых ноготков. Смутно вспомнился секс с этой блондинкой, Иветтой, пока Дэвид играл в свои игры в ванной: подбивал Бриджит отлупить его по заду подошвой туфельки на каблуке – за то, что он сыплет в унитаз долларовые бумажки.

Пятничная ночь в «Ирокезе» шла привычным порядком. Началось с двух часов форсированной выпивки в баре, забитом натовскими пилотами и железнодорожными рабочими. Рубашки у нас промокли от стекавшего со стойки пива. Потом мы увели Иветту и Бриджит в номера на втором этаже. Я, как обычно, спьяну плохо отличал стены от пола. Плоские поверхности – на одних ковер, на других лампы и выключатели, но все наплывали на меня и норовили ударить в лицо.

Дэвиду почему-то нравилось заниматься сексом в одной комнате со мной: ему нужно было смотреть – и чтобы на него смотрели. Бриджит оседлала меня, прикрывшись узеньким лифчиком, как масонским передником. Одной рукой она заправляла в себя мой пенис, а другой прищемила тестикулы. Иветта наконец добилась, чтобы я кончил. Она откинулась на спину, приблизив грудь к моим губам, а палец запихнув мне в анус. Дэвид призывал взглянуть, что он вытворяет на соседней кровати. Он устремлял на меня на удивление невинный, доверчивый взгляд. На бедре у него краснел отпечаток туфли, а Иветта сидела на нем, размазывая по подушке оставленную мной в ее вульве сперму. Руки ее задумчиво массировали царапину на тяжелом животе. Как-то Дэвид сделал фотографии, которые в Муз-Джо отказались проявлять. У женщин от вспышки заболели глаза, зато их лица, такие пустые во время секса, наконец ожили, и я увидел двух домохозяек, бросивших работяг-мужей, чтобы вознестись к вершинам роскоши.

– Вам, мальчикам из НАТО, без выпивки никак, – высказалась Иветта и поморщилась вслед Дэвиду, который унес в ванную мои брюки. – Как это его взяли в авиацию?

– Интриги коммунистов, – объяснил Дэвид, отмывая брюки в раковине и сдирая с них кусочки индейки. – Вы же слушали сенатора Маккарти? НАТО – заговор против США. Мы так заняты склоками между собой, что на русских не остается времени.

– Верю. Странно, как у вас хватает сил влезть в самолет.

– Иветта, дай я скажу. От выпивки-другой эти старые корыта только лучше летают. Джимми собирается в одиночку начать Третью мировую.

– Похоже, он уже отвоевал. – Черноволосая Бриджит в черной комбинации присела ко мне на кровать. Ее маленькие, морщинистые от моющих средств, пахнущие помадой, спермой и ректальной слизью руки пробежались по моему лбу, отыскивая под ним сознание. В ее глазах мелькнула озабоченность, но тотчас погасла, сменившись великим равнодушием ко всем мужчинам на свете. Ее миловидное личико было серьезно, как у задумавшего что-то ребенка. Она помогла мне добраться до ванны и молча смотрела, как я умываюсь, присев на край. Дэвид выполоскал и развесил на батарее мои брюки. Когда я отмылся, Бриджит встала перед зеркалом и принялась отмывать груди, намыливая следы зубов Дэвида.

Я увел Бриджит в свободную спальню и сел рядом с ней на кровать. От грохотавшей за стеной музыки содрогался викторианский туалетный столик. Рассматривая отражение Бриджит в ростовом зеркале, я понял, что она беременна. Приподняв ей подол, я уставился на пухлый изгиб живота. Взял ее за грудь, удивляясь, что из этого тяжелого шара еще не брызжет молоко, потом нежно коснулся живота.

– Эй, до этого ты еще не дорос, – оттолкнула меня Бриджит. – Иметь меня можно, а остальное не для тебя.

– Ничего. – Мне в голову не приходило, что можно играть в сексуальные игры с нерожденным младенцем. – На котором ты месяце, Бриджит?

– Врач говорит – четвертый, а по-моему, пятый.

– Это хорошо. А отец кто? Он знает?

– Какой отец? – Она уставилась на меня, как на незнающего жизни мальчишку. – Нет у нее отца.

– Может, будет мальчик?

– Девочка, – с полной уверенностью возразила она и, улегшись на постель, задрала колени, открыв вульву. Я встал на колени, поднял ее ягодицы себе на бедра и ввел пенис в вагину. Меня трогала мысль, что я делю это место с нерожденным младенцем. Ради него самого я надеялся, что это не сын.

– Не стесняйся, ей это не повредит.

Кто был отцом: кто-то из датчан или норвежцев, или канадский рабочий, ждущий ее в трейлерном поселке за элеватором?

– Капитан Артвин здесь не бывал?

– Это кто еще такой?

– Артвин. Тот пилот-турок, что пропал.

– Все они пропадают, вот что я тебе скажу. Я бывала с турками. Иветте они нравятся, а мне нет. Тот какой был?

– Я его не видел. Он улетел куда-то.

– Отличная мысль. В следующий раз мог бы позвать меня с собой.

Она держала меня за мошонку и чертила узоры на тестикулах.

– Ну, малыш, давай еще… вот так, толкай мамочку…

Я лежал рядом с ней, не сводя глаз с изгиба ее живота.

Скоро те же слова ей скажет акушерка. Поняв, что это не похоть, Бриджит позволила мне поднять ей юбку и положить ладонь на кожу. Ребенок был на удивление большой. По коже, словно узнавая мою руку, пробегала дрожь.

– Ты из Англии? – спросила Бриджит. – Всегда мечтала там побывать. Может, увидела бы короля с королевой.

– Король умер. Но я их видел – они приезжали к нам в колледж.

– На уровне?

– Конечно. Подкатил большой лимузин, и из него вышли четыре маленьких человечка: король с королевой и принцессы. Смотрели так, будто только что прилетели с другой планеты.

– Это что-то! Ты в самом деле с ними знаком?

– Почти… – Я из студенческого озорства снял с себя академическую мантию и бросил ее в лужу у колес подъезжавшего «даймлера». Описывая тот случай, понял, что впервые сумел произвести на Бриджит впечатление. Входя в ее тело, я работал на нее, на ее нерожденного ребенка, а теперь стал чем-то большим, чем двадцать канадских долларов.

Дэвид и Иветта в соседней комнате уснули. Я порадовался, что Дэвид утих и сумел обнять Иветту без поддержки сложных игр. Дэвида успокаивали самолеты и эти деловитые женщины с прямолинейным взглядом на жизнь.

Бриджит повернулась на бок и положила мою ладонь себе на живот.

– Тебе не противно?

– Я был студентом-медиком.

– Тогда ты в этом разбираешься. Иветта говорит, в последние месяцы будет тяжело. Могут привязываться неподходящие парни.

Я гладил ей спину – как, в моем представлении, должны были делать молодые мужья, лаская беременных жен. Почувствовал, как шевельнулся ребенок, словно разбуженный музыкой из-за стены. Маловероятно, чтобы капитан Артвин оказался отцом этого ребенка, но в моем сознании их что-то связывало. Если предположить, что Артвин погиб и мне одному известна его могила, я как товарищ по эскадрилье чувствовал свою ответственность за этого младенца. Я старался не забывать Мириам, но ее письма приходили все реже.

– Скажи, Бриджит, ты бы хотела уехать в Англию?

– Конечно. Познакомилась бы с королевой… ты бы меня представил.

– Я серьезно. Денег у меня хватит.

– И что?

– Поедем вместе? Ты можешь там остаться со мной.

– Вместе? – Она отвернулась от меня, легла на спину и, сняв мою руку с живота, одернула комбинацию.

– Почему бы и нет? – Я ждал ответа. – Думаешь, я слишком молод?

– Самую малость. Вы, мальчики из НАТО… вы будете летать со своими атомными бомбами, охраняя мир. Давай поспим, пока есть время…

* * *

Меня обидела ее холодность, хотя пьяная мысль в неровном свете утреннего похмелья выглядела очень наивной. Через неделю, пролетая над Оленьим озером, я попытался вспомнить, где видел затонувший «Гарвард». Где-то на северо-западе лежало озеро, похожее на черепаху, но теперь оно потерялось в однообразном ландшафте. Лед, согретый февральским солнцем, начал таять, и озера меняли форму – снег отступал к настоящим берегам. Забыв про задание по навигации, я летал взад-вперед над белой землей, мимо одинокой водокачки и элеваторной башни.

Через час я нашел «Гарвард», но к тому времени горючее было на исходе. Озеро-черепаха превратилось в вытянутый эллипс в группе мелких озер, разделенных желтоватыми протоками. Фюзеляж скрывали водоросли, но я рассмотрел на крыльях полустертые номера. Сделав круг на высоте пятьсот футов, я отметил озеро на карте. Когда озеро весной прогреется – ранней весной, за месяц до перевода в реактивную школу Виннипега, – я арендую непотопляемую надувную лодку и покажу туркам, где лежит их товарищ. Я надеялся, что они оставят его в озере, в коконе укрывших его от мира водорослей, продолжать одинокий полет.

За двадцать миль до Муз-Джо баки опустели. Мне повезло – подвернулась пустая дорога между двумя полями. В последний момент перед приземлением я заметил под снегом столбики изгороди. «Гарвард» коснулся земли, взбив над тихой землей грязную снежную бурю. Машина лишилась кончика правого крыла, развернулась на сто восемьдесят градусов и замерла в придорожной канаве.

Через пятнадцать минут подъехал на грязном «кадиллаке» канадец с соболиной фермы. Я, оглушенный, сидел в кабине. Фермер хладнокровно разглядывал вытекающую из-под моего шлема кровь и жесткими губами втягивал сигаретный дым. Потом он поднял окна и уехал. Позже я узнал, что он так и не сообщил на аэродром – может быть, надеялся, что я замерзну насмерть за разбитым колпаком кабины.

* * *

Старшие инструктора, разбирая мое дело, не скрывали замешательства. Меня видели над Оленьим озером, но не могли понять, как я сумел извести столь солидные запасы горючего. Было решено, что я должен буду оставить тренировки и вернуться в Англию, но они все пересматривали мой летный план, подозревая, что я шел каким-то секретным курсом.

Может быть, они вообразили, что я планировал перелет к русским и повторял путь, избранный для бегства капитаном Артвином? В каком-то смысле они были правы, и Дэвид об этом прекрасно знал. Он не вступился за меня, потому что понимал: мне пора уходить из авиации. Какие бы мифы я ни создавал для себя, их придется сооружать из будничных мелочей, из мелких привязанностей и доброты, а не из атомных бомбардировщиков и грез о гибели мира. Сообщив о пропавшем «Гарварде», я мог добиться перемены решения, если бы не был уже сыт авиацией. Я хотел забыть Шанхай, авеню Эдуарда Седьмого и вспышку бомбы в Нагасаки – и знал для этого простой способ.

Я не полечу на Москву во время Третьей мировой. Нерожденный ребенок в отеле «Ирокез» дал мне новую цель. Мириам писала, что нашла работу в газете на Флит-стрит, и я хотел снова быть с ней, восхищаться ее американским бельем. Жаль было расставаться с Дэвидом, без конца разъезжавшим на подержанном «олдсмобиле» по саскачеванским дорогам, но и Дэвид уже поговаривал об уходе из военной авиации в коммерческую. А пока ему лучше было остаться в Муз-Джо и по возможности подбадривать турок. Ребятам из НАТО предстояло бунтовать и шуметь в баре «Ирокез», фильмам о профилактике венерических заболеваний – крутиться в метеорологическом зале, а капитану Артвину – продолжать долгий полет к дому.