Годами моей жизни в Кембридже правили женщины: студентки-однокурсницы, веселые медсестры из больницы Адден-брукс, с которыми я выпивал на Кеме, мрачные ассистентки с кафедры физиологии, вечно полирующие растрескавшиеся ногти за рядом банок с эмбрионами, а больше всего – доктор Элизабет Грант. Весь первый семестр я ежедневно видел ее голой, знал ее так близко, как ни одну женщину в жизни. Но ни разу не обнял ее.
Я помню октябрьское утро на кафедре анатомии. Там я впервые увидел доктора Грант. Вместе с сотнями новичков медицинского колледжа я сидел в амфитеатре, слушая вступительную речь профессора Харриса, возглавлявшего кафедру анатомии. Я один сидел в верхнем ряду, нарочно отдалившись от других учащихся. Те, освобожденные от воинской повинности фанатики регби, были в большинстве своем сыновьями провинциальных врачей, которым со временем предстояло перенять отцовские практики. Уже тогда мысль, что лет через сорок мне понадобятся их услуги и жизнь окажется в руках этих добродушных, но бездуховных личностей, угнетала. Впрочем, в 1950 году я ничего не понимал в медицине. Мне еще предстояло узнать, что ни одухотворенность, ни добродушие в ней ничего не значат.
Профессор Харрис вошел в зал и поднялся на кафедру. Маленький полный уэльсец осмотрел ряды румяных юношей, как аукционист осматривает ряды быков на рынке. Заметив меня, одиноко сидящего под самой крышей, он спросил, как меня зовут, и велел погасить сигарету.
– Присоединяйтесь к нам – не нужно обосабливаться. Вы скоро поймете, что мы нужны друг другу.
Он ждал, пока я, покраснев, спускался в нижние ряды. Несмотря на это унижение, я восхищался Харрисом. Они с братом, ныне оба – видные специалисты, родились в бедной семье из Сванси, и один шесть лет зарабатывал другому на обучение. Поздно начав карьеру, Харрис быстро продвинулся до профессора анатомии в Кембридже. Идеализм и простое происхождение выделяли его среди других преподавателей, и себя я считал похожим на него. Разумеется, собственное детство в привилегированной обстановке начисто стерлось из моей памяти.
Чтобы ввести нас в профессию, Харрис коснулся истории медицины от Везалия и Галена, подчеркнул, что она начиналась как ремесло и низко ценилась в обществе вплоть до нынешнего века. Только недавно, отвечая эмоциональным потребностям пациентов, статус медика повысился до уровня более древних дисциплин, причем, как предупредил Харрис, еще на нашем веку этот статус может рухнуть. Мне вспомнилось, что в Китае врачу платят, только пока пациент в добром здравии. На время болезни оплата прекращается и возобновляется только после прекращения лечения.
В заключение Харрис выделил анатомию как фундамент медицины и предупредил, что некоторые из нас не выдержат долгих часов в анатомическом театре. Те, у кого зрелище трупа вызовет непреодолимое отвращение, должны обратиться к нему в частном порядке – их переведут на другую специальность.
Многие ли обращались? На моем курсе – никто. Я вспоминаю внезапно наступившую тишину и неловкие шутки при первом визите в зал для вскрытий, похожий одновременно на ночной клуб и на бойню с потолком из матового стекла. Около двадцати трупов, лицом вверх, ожидали нас на столах. Пропитанная формалином кожа цветом напоминала старую слоновую кость. Примечательнее всего в трупах был этот сочный оттенок кожи, словно характер каждого самоуверенно проступил на поверхности тел. В резком свете выделялось каждое пятнышко: родинки и шрамы от операций, бородавки и поблекшие татуировки. Сразу бросились в глазах ампутированные пальцы ноги и лишняя пара сосков на груди трупа, сложенного как призовой борец. Каждое тело было атласом, на котором вычерчен жизненный путь.
Я занял место у назначенного мне стеклянного стола, разложил руководство по вскрытию и инструменты. За это время поймал несколько любопытных взглядов – мой труп, единственный среди всех, был женщиной. Для вскрытия человеческое тело разделялось на четыре части: грудь и живот, голова и шея, руки и ноги. Каждая занимала у команды из двух студентов один семестр. На медицинском факультете я не знал никого, кто стал бы моим напарником, кроме Пегги Гарднер, учившейся на последнем курсе – и решил выбирать наугад. Просматривая список номеров, я заметил обозначение 17F и не задумываясь вписал рядом свое имя.
И, разумеется, очутился перед лысой плечистой женщиной, умершей под конец средних лет. Над ее выбритыми бровями, губой и лобком поднимались тонкие светлые волоски, а лицо было решительным, как у школьной директрисы или старшей медсестры в больнице. В целом ее трудно было отличить от мужских трупов: жировые ткани груди расплылись по грудной клетке, а у мужчин гениталии съеживались и скрывались в паху. И все равно она привлекала взгляды. Большинство студентов провели годы войны в интернатах, вдали от разбомбленных городов, и, возможно, никогда не видели обнаженных тел, тем более – тел зрелых женщин.
Одна только Пегги Гарднер, войдя в зал и увидев, как я работаю с напарником, тридцатилетним дантистом из Нигерии, изучавшим анатомию, осталась невозмутимой.
– У вас будет намного больше работы, – укоризненно заметила она. – Чтобы добраться до фасции[66], придется срезать жир.
– Так выпало… – И я добавил смущенно: – Мне почему-то досталась Королева Ночи.
– Чушь! И что за легкомыслие, Джейми? Все стараешься выделиться… Совсем не изменился со времен Лунхуа.
– Пегги, это прямо смертный приговор.
Я, может быть, и не изменился, а вот Пегги преобразилась из узкоплечей шестнадцатилетней девчонки, отплывшей со мной на «Арраве». Я еще помнил, как она начинала подражать манерам вдовы Дуайт. Первые годы Пегги в Англии прошли вдали от мужчин. За ее изящной походкой я различал самоуверенных старых ханжей – учительниц ее брайтонского интерната. Стильная, но застегнутая на все пуговицы, Пегги проплывала сквозь толпу заигрывавших с ней молодых демонстраторов.
Впрочем, для Пегги, кажется, Англия стала домом, а для меня была транзитной зоной между прошлой жизнью в Китае и будущим, которое никак не желало наступить. Я был заброшен в тесную серую страну, где солнце редко показывается над крышами, в лабиринт классов и каст, непрерывно разраставшийся изнутри. Если судить по разговорам англичан, они победили в войне, но вели себя как побежденные. За школьные годы я успел понять, насколько чужой здесь: другие мальчики не обижали меня, но сторонились, словно чувствовали некую угрозу. Я только и думал о возвращении в Шанхай, но когда в 1949-м власть взял Мао Дзэдун, этот путь бегства для меня закрылся.
Едва попав в Кембридж, я пригласил Пегги к себе, в комнату Королевского колледжа, выходившую окнами на часовню, где вечно гремел орган. Безудержно радуясь встрече, я смотрел, как она обходит комнату, качает головой перед репродукциями Магритта и Дали на каминной полке, над романами Камю и Бориса Виана. Мне вспоминался детский барак Лунхуа, где она подробно, в двенадцать шагов объясняла мне, как пришить пуговицу к рубашке. Благоразумное ведение хозяйства способно было обуздать любых демонов, даже демона голода.
– Зачем ты это читаешь? Ты же не собираешься в Сорбонну? Здесь о них и не слышали.
– Пегги, в Кембридже ни о чем не слышали. У членов совета на уме только треклятые мадригалы, да еще как бы попасть в Мозговой трест[67]. Это одна сплошная псевдоготика с тысячами велосипедов в придачу.
– Не готика и не фальшивая. – Пегги перевернула лежавшие на каминной полке романы лицом вниз. Она явно беспокоилась за меня. – Когда Королевская часовня строилась, она была новшеством, не в пример нынешнему Корбюзье, и выглядела невероятно дикой и странной. А если вспомнить о Кавендишской, так именно там Резерфорд расщепил атом.
– Тебя послушать – прямо хижина Энн Хатауэй[68]. Я видел Фостера – он вчера бежал рысцой на вечеринку у провоста. Ветхий старичок с грустным взглядом, похож на разочарованного педофила.
– Поздравляю, – одобрительно кивнула Пегги, – ты наконец увидел подлинный Королевский колледж. Он не гладил тебя по коленке?
– Я этого ждал, но не дождался. Подлинного Королевского здесь хватает. Если прислушаться, услышишь, как всхлипывают маленькие хористы. Не зря же там целый день играет орган.
– Просто ты для него слишком взрослый. Тебе больше подходят медсестры из Адденбрука. Они тебя совсем испортят… смелыми разговорами о психоанализе.
– О психоанализе! Если я о нем и говорил, так только сам с собой. Здесь в нем видят неуклюжую центральноевропейскую шутку. – За окном остановились, разглядывая часовню, американские туристы. – Вчера я видел на стоянке кафедры психологии «шевроле» – должно быть, единственный в Европе. Боже мой, сразу вспомнил Шанхай и американцев!
– Зачем? Перестань вспоминать Шанхай и Лунхуа. Все прошло.
– Вообще-то я и не вспоминаю. Но не прошло.
Пегги взяла меня за руку – словно мы снова сидели в детском бараке и она уговаривала меня не доводить сержанта Нагату.
– Джейми, попробуй помнить, что мы сейчас в Англии.
– Да… Странное дело, Лунхуа был уменьшенной моделью Англии. Я все думал: почему никто не пытается бежать?
– Куда им было бежать?
– Не в том дело. Лунхуа напоминал им дом. Помнишь надписи? «Станция Ватерлоо», «Пикадилли», «Серпентайн» – тот стоячий пруд, что распространял малярию?
– Они подбадривали людей. И ты забываешь, что кое-кто сбежал. Это тебе хотелось, чтобы война длилась вечно. Пока Дэвид и Ролстоны рвались за ограду, ты ломился внутрь. Это всех насмешило.
– В продуктовый склад? Что, все знали? Я хотел остаться там жить, с тобой. Как Гензель и Гретель. Господи, как я тебя любил!
Но когда я коснулся ее талии, собираясь поблагодарить за все, что она сделала для меня в Лунхуа, Пегги ловко увернулась. Я сел в кресло. За окном безумно блеял орган. Вспомнились похотливые старики, сделавшие последний год Пегги в лагере тяжелым испытанием. Она почему-то расстроилась при виде моих книг и репродукций: возможно, испугалась, что Кембридж рассыплется, как Циндао ее детства. Французские романы и моя показная «усталость от жизни» были не просто подростковой игрой – Пегги чуяла в них угрозу, и в том, что я выбрал для вскрытия женский труп, тоже. Пегги, моя первая любовь, к сожалению, так и не стала первой любовницей. Она слишком хорошо знала меня по Лунхуа, она мыла и кормила меня во время болезни, она разделила со мной слишком много тяжелых переживаний, чтобы хотеть сойтись снова.
В ближайшие недели, приступив к вскрытию мертвой женщины, я понял, что не ошибся в выборе. Я жил как все студенты, выпивал на реке с адденбрукскими медсестрами, играл в теннис с товарищами по Королевскому колледжу, но университет во всех отношениях оставался для меня заграничным городом. Иногда, разбуженный среди ночи очередным соло на органе, я не мог вспомнить, где нахожусь. Тогда я улавливал слабый запах человеческого жира и формалина, исходивший от моих пальцев, и думал о женщине в анатомическом театре. Я представлял, как она лежит на темном столе, погрузившаяся в смертный сон глубже любого фараона. Ее невозмутимость затрагивала и другие трупы, и студентов. Предъявляя себя юношам со скальпелями, женщина странным образом вносила порядок в воспоминания о мертвых китайцах и японцах, виденных мной во время войны.
Когда четыре пары студентов приступали к вскрытию этой неизвестной женщины, откидывая пласты кожи на конечностях, на шее и брюшине, она словно в последний раз раздевалась, снимая с себя все смертное. Сидя рядом с ней, я рассекал кожу на плече, разделял мышцы, обнажал нервы плечевого сплетения – струны, двигавшие некогда ее руками, которыми она ласкала мужа, расчесывала волосы, баюкала ребенка. Я пытался прочесть ее характер по шрамам под подбородком – следам, возможно, автомобильной катастрофы, – по зажившему перелому сильного носа, по родинке на правом виске, которую она, наверно, прикрывала красивым светлым локоном. Притворяясь, будто читаю Каннигема – руководство по вскрытию, на страницах которого уже остались жирные пятна, – я рассматривал зрелые бедра и мозоли на пальцах левой руки – руки виолончелистки-любительницы? Студенты и демонстраторы задерживались за нашими спинами, заглядывая в открытые двери ее тела. Их привлекала эта одинокая женщина среди мертвых мужчин. Она одна не стала мишенью сальных прозекторских шуток.
В надежде выяснить, кто она, я разговорил ассистента из препараторской, но узнал только, что женщина была врачом. Почти все трупы оказались умершими врачами, которые пожертвовали свои тела науке – я считал, что предсмертная воля мужчин и женщин, завещающих себя следующему поколению врачей, свидетельствует о величии их духа.
Чувствуя ее власть над собой и желая хоть на несколько часов отделаться от Кембриджа, я купил мотоцикл «триумф» и завел обыкновение кататься по полям к северу от города, где сеть канав и болотистая земля немного напоминали окрестности Шанхая. За изгородями лежали забытые аэродромы военного времени. С них не так давно взлетали бомбардировщики, атаковавшие Германию, а теперь появились новые большие базы, где в бункерах скрывались самолеты с атомным боезапасом. Их взлетные полосы патрулировали военные машины американцев, над воротами развевались звездно-полосатые флаги. По сельским дорогам разъезжали «крайслеры» и «олдсмобили», возникая внезапно блестящими хромированными грезами. За рулем сидели крупные задумчивые мужчины, рядом нарядные жены, осматривавшие местность с самоуверенностью оккупантов. На своих тщательно охраняемых базах они готовили еще не оправившуюся от Второй мировой Англию к Третьей мировой войне. Тогда атомное зарево, виденное мною над Нагасаки, окутает эти тусклые поля и превратит ветхую готику университета в сияющий замок.
Каждое утро, уезжая после вскрытия, я видел припаркованный у кафедры психологии синий «шевроле» – собственность, вероятно, гостя Кембриджа, какого-нибудь нобелевского лауреата из Гарварда или Массачусетского технологического. Любуясь машиной и оставленной за сиденьем пластинкой Стэна Кентона, я заметил на ветровом стекле стикер, приглашающий добровольцев для эксперимента. Большинство добровольцев кафедры были студентами-медиками, всегда готовыми, наклеив себе на грудь электроды, шагать по ленте тренажера или крутить педали, не хихикая в микрофон.
Поколебавшись, я толкнул дверь означенного кабинета, еще сомневаясь, не лучше ли было провести остаток дня с демонстраторшей кафедры физиологии – той, что с растрескавшимися ноготками. Преподаватель стоял на коленях, усердно пытаясь починить электрокофеварку. Он не обернулся ко мне, пока, закончив работу, не передал машинку высокой темноволосой старшекласснице, стоявшей у секретарского стола.
– Вот так… сперва кофе, потом психология. – Взглянув на меня, он спросил: – Новая жертва? Ни один доброволец лишним не будет. Мириам, заполни на него свидетельство о смерти.
Я узнал восходящую звезду кафедры, доктора Ричарда Сазерленда. Вероятно, ему принадлежали и «шевроле», и запись Стэна Кентона. В первую очередь киноактер, а потом уже член совета кембриджского колледжа, этот высокий шотландец причесывал копну рыжих волос в расчете на максимальный эффект. Носил он баскетбольные туфли, рубаху из шотландки и джинсы – так в Кембридже одевались только отслужившие в армии американцы. На стене за его спиной красовался деревянный пропеллер «Тайгер Мот», номерная табличка с кодом Нью-Джерси и фото, на котором Сазерленд снялся вместе с фон Нейманом. Докторскую степень Сазерленд получил в Принстоне, причем ходили слухи, что ему случалось выступать по телевидению – невообразимая карьера по меркам академического Кембриджа.
Он ласково оглядел меня и как будто сразу угадал, что меня сюда привело.
– Первый курс медицинского. Как я догадался? По формалину – все вы благоухаете, как гробовщики из Глазго. Давайте покажу, чем мы занимаемся.
Под одобрительно-ехидным взглядом школьницы он быстро объяснил мне суть эксперимента: проверка устойчивости последовательных образов в оптических центрах мозга.
– Вам будет интересно, увидите, как работает мозг – если, конечно, у вас, медиков, он есть, Мириам иногда сомневается. Прежде всего попросим заполнить анкету, чтобы получить представление о вашем психологическом профиле. Верно ли, что последовательные образы у интровертов более устойчивы, чем у экстравертов? Ничего личного, нам не интересно, вожделели ли вы свою бабушку.
– Она меня вожделела.
– Какая решимость! Мириам, за дело, он готов к исповеди.
– Ищу тиски для пальцев, профессор.
Сазерленд снял с крючка у двери американскую лыжную курточку.
– Мириам в шестом классе в школе Пирс, но помогает мне, пока моя секретарша сидит с младенцем. Увидимся, сейчас у меня лекция.
Он ушел, а Мириам принялась за анкету. Она зачитывала вопросы с издевательской торжественностью и пристально следила за выражением моего лица при ответе. Пальцы ее перебирали бусинки браслета, словно подсчитывая впечатления. Я догадывался, что счет не в мою пользу. Девушка, хоть и носила еще школьную форму, была всего на год моложе меня, а в кабинете чувствовала себя хозяйкой и с пухлыми папками обращалась как опытный бухгалтер. Она распустила школьный галстук. Мятое платье и лабораторные пятна на хлопчатой блузке придавали ей своего рода небрежный блеск. Не она ли только что встала с незастланной кровати, которую я заметил в смежном кабинете? Я гадал, не любовники ли они с Сазерлендом.
Только услышав, что я родился в Китае, Мириам удостоила меня неподдельного внимания.
– В Шанхае? Ты и в войну там жил?
– Был интернирован японцами. Знаешь Пегги Гарднер?
– Конечно – мы все от нее без ума.
– Она была в том же лагере.
– Пегги? Странно, почему она не рассказывала.
– Ничего особенного там не случалось.
– Не верю! Сколько вы с Пегги там пробыли?
– Три года. Я никогда о них не вспоминаю.
– А может быть, стоило бы. – Орудуя американской шариковой ручкой в виде серебристой ракеты, Мириам подсчитала мои баллы – и подняла брови, пальцами теребя бусинки. – А потом поступил в Лейс – воображаю, каково тебе там пришлось.
– Нормально. Как в лагере, только кормили хуже.
– Господи, мне ли не знать, как кормят в школах! Я на прошлой неделе чуть не возглавила бунт. – Она понизила голос: – Я сюда хожу только за шоколадками. Ричард прозвал меня своей маленькой шоколадницей.
– Почему ты на него работаешь?
Она ткнула в пятно на платье, повернулась ко мне грудью.
– Я давно болталась здесь после уроков – самая интересная кафедра. Я слушала разные лекции – Ливиса, Райла, Лича. Ричард лучший. Он как-то подвез меня на машине. – Она улыбнулась воспоминанию.
– Ты будешь заниматься психологией?
– Еще чего! Хватит с меня Кембриджа. Мой отец – казначей в Фицуильяме. А я хочу подавать коктейли в Нью-Йорке или поселюсь на необитаемом острове с тремя незнакомыми мужчинами. Лишь бы отсюда вырваться.
– У меня есть мотоцикл. Почему ты себе не купишь?
– Куплю! – Опасаясь, что я не поверю, она не без гордости добавила: – Я хотела завербоваться в королевскую авиацию. Ричард катал меня на своем «Тайгер Мот»! И сказал, что у меня дар к полету. Авиация меня нагло отвергла, сославшись на отсутствие удобств в реактивных бомбардировщиках. Господи, пустите меня в самолет, и я научусь писать в бутылку из-под молока!
– Ну… как говорит профессор Харрис, анатомия – основа всему.
– Он прав. А ты почему пошел на медицину?
– Уже не помню. Кажется, хотел стать психиатром.
– А зачем? Кого ты хотел вылечить? Это что-то связанное с войной?
Я помолчал: эта школьница задавала слишком острые вопросы.
– Может быть, и так, я пока не знаю.
– Ну, так узнаешь, – обнадежила она. – А теперь ты режешь свой первый труп. Обходись с ним попочтительнее.
– Разумеется. Кстати, это женщина.
– Женщина? – Она присвистнула сквозь щербатый зуб. – Ты – мой первый некрофил.
– В каком-то смысле так и есть.
– Продолжай. Ведется скрытая запись.
– Ничего. Подбирайся поближе – это похоже на жуткий брак.
– Держись! Профессор Харрис выкупит тебя из местной лечебницы. – Откинувшись назад, Мириам задрала ноги на стол, открыв длинные бедра, на которых сквозь дыры в школьных чулках просвечивала белая кожа.
– И что? – спросил я.
– Не хочешь вместо покойницы попробовать живую?
Эта умница полушутя разглядела сквозь мою юношескую браваду, что меня до сих пор преследуют события военных лет и я пытаюсь перенести их в мирный Кембридж. Студенты налегали на шесты, толкая по Кему плоскодонки, вели бесконечные беседы в кофейнях, обсуждали новости дня в Союзе, подражая ораторам Палаты общин, а между тем на аэродромах вокруг университета накапливались для решающего ядерного удара американские бомбардировщики.
Воскресным утром я повез Мириам на кембриджский аэродром. Над полем на своем «Тайгер Мот» кружил Ричард Сазерленд. Потом я возил ее к большим американским базам в Лэйкенхите и Милденхолле, и мы вместе пробивались навстречу ноябрьскому ветру, чтобы посмотреть на атомные бомбардировщики. Однажды на заброшенной авиабазе Второй мировой мы увидели стоявшие поодаль от ангаров британские «Либерейторы». Мириам осталась сторожить, а я перелез через проволоку и пошел к оставленному без охраны бомбардировщику. Подтянувшись, я забрался через нижний люк в тесную от приборов кабину. Ветер барабанил по корпусу и гнул тяжелые крылья, а я представлял, что лечу на восток.
– Джим, ты так и напрашиваешься на арест, – сказала Мириам, когда мы вернулись в Королевский. – Где сейчас твой отец?
– Еще в Китае.
– Ты не почувствуешь себя дома, пока он не вернется в Англию.
– Он застрял в Шанхае: коммунисты отдали его под суд. К счастью, Маркса и Энгельса он читал больше, чем судьи из крестьян, поэтому его отпустили.
– Отсюда мораль… – Мириам взяла меня под руку. Мы стояли у камина, и она рассматривала репродукции моих сюрреалистов.
– Эрнст, Дали, Почтальон Шеваль… самый подходящий для тебя набор. Зря Пегги Гарднер их разносит. Полагайся на свое воображение, пусть даже оно мрачновато.
– Мириам… – я слишком часто слышал это в школе. – Мрачновато – слабо сказано. Скажи спасибо, что тебе не приходится полагаться на свое воображение.
– Вот-вот, сейчас он начнет подкоп…
Я рассказывал ей, как пытался проникнуть в продуктовый склад. Мириам этот рассказ насмешил и немало растрогал. Эта смышленая школьница с дерзким взглядом и заразительным энтузиазмом уже очаровала меня. Временами она становилась ко мне равнодушна – ее мысли занимала обида на какую-нибудь школьную учительницу или нескончаемые ссоры с матерью, не разрешавшей дочери выпивать в студенческих клубах. Прокторы нажаловались отцу Мириам, что его дочь видели в плоскодонке с компанией студентов из Тринити и с кружкой пива в руке.
Она не переставала меня удивлять. Рассказала, что оптическими экспериментами профессор Сазерленд занимается только для отвода глаз, а настоящая цель исследования – определить психологический профиль студентов, готовых стать добровольцами в медицинских экспериментах. Научные работники всегда полагали, что завербованные добровольцы представляют собой типичный срез студенческой популяции.
– А это не так. Ричард говорит, отзываются только агрессивные экстраверты или невротичные интроверты.
– А нормальные?
– Не приходят. Напиваются или валяют дурака на речке.
– Зовите профессора Харриса… – Мы с ней лежали в постели, и я шарил рукой под одеялом. – А я кто такой получаюсь?
Мириам втиснула мне голову в подушку и смахнула волосы со лба.
– Ты, Джим, военный преступник.
– Что?
– Если судить по образу мыслей. Мы с Ричардом тебя обсуждали.
– Еще один фиктивный тест…
– Слушай, если не считать войну, ты вел себя как обычный ребенок-шизофреник. У одного пациента Ричарда был сын-шизофреник. Он двадцать лет тихо пытался покончить с собой. Ничего другого ему не хотелось.
– И чем кончилось?
– Не помню. Ты, во всяком случае, еще поживешь. В ближайшие три недели ты мне нужен. – Она приподнялась на локте, опустила правую грудь мне на щеку и стала ногтем обводить сосок. – Скажи, это странно – вскрывать женщину? Ты говорил, она там одна.
– Тише! Она – королева ночи.
– Знаю, она самая опасная моя соперница. Вообрази, что ты вскрываешь меня. С чего бы начал?
Я с улыбкой повернулся к ней лицом, отбросил смятые простыни, чтобы тепло камина коснулось ее широких бедер и грудной клетки.
– Не знаю. Вскрытие – это своего рода эротическая экспертиза. Можно бы начать с шейного треугольника, только пришлось бы вывернуть тебе шею… – я поцеловал родинку под ее подбородком, ощутил вкус духов ее матери. – Или с резекции носа – ты получилась бы немножко курносенькой. – Я пробрался языком ей в ноздрю, пахнущую увядшей лавандой, и Мириам прыснула от смеха. – Что касается маммопластики для увеличения груди, она в твоем случае не нужна. – Я прошелся губами от мускусной впадинки подмышки до полной груди с тяжелым соском. Под белой кожей просвечивали вены – гадюки, готовые ужалить принцессу. Я попробовал на вкус кожу груди, принюхался к запаху желез, обвел языком твердую пуговку соска и двинулся вниз, к животу. – Пупок у тебя пахнет устрицами.
– Погоди, живот ты еще не вскрывал.
– Мне не понадобятся инструменты, кроме ломтика лимона.
– Вот чему вас учат на кафедре? Мать всегда советовала остерегаться неумелых докторов!
Я обнял ее, прижался губами к соску. До Мириам я занимался любовью только с китаянками, подружками Дэвида Хантера в Шанхае, с немолодой хозяйкой маленькой лондонской гостиницы, в которой мы жили с матерью после возвращения с Дальнего Востока, и с ее дочерью, да еще с кембриджскими проститутками, которые принимали меня за американского солдата, притворяющегося студентом – весьма проницательная догадка, учитывая обстоятельства. Секс с Мириам впервые принес мне предчувствие будущего. Я надеялся, что мы с ней будем любить друг друга еще много раз, что где-то в запертых складах сердца кроются неограниченные запасы тепла.
Пальцы Мириам ущипнули мне грудь, прищемив грудину. Она пробежалась по животу, изящно обогнув пуп, и, вскрикнув, зажала мою мошонку «рачьей клешней». Рассмеявшись, я положил себе на бедра ее ногу. Мириам оседлала меня, зажав пенис между половыми губами и дразня меня прикосновением. Я вошел в ее вагину – я сейчас с радостью вскрыл бы ее, так сильно она была мне нужна. Представился странный секс между одержимым хирургом и живой женщиной в пустом анатомическом театре зловещей клиники, каких хватало на окраинах Кембриджа. Я целовал бы плевру ее легких, водил языком по бронхам, прижимался бы лицом к влажной сердечной оболочке, пульсирующей под губами…
– Джим… – Мириам задержала палец на кончике моего носа, – о чем ты думаешь?
– Это, наверно, противозаконно…
– Так перестань!
Я крепко обнимал ее, забыв зал для вскрытий и трупы, забыв атомные бомбардировщики и голые ноябрьские поля.
Вскоре после того Мириам вернулась к друзьям из Тринити и в лабораторию Ричарда Сазерленда. Ее пугали мои упорные визиты на американские базы. Она видела, что я увяз в прошлом и не слишком стараюсь освободиться. Еще Мириам сознавала, что я во власти женщины, чье тело изучил более интимно, чем ее. Она беспокоилась обо мне, пыталась разговорить, добивалась рассказов о Шанхае и о войне и даже пробралась в прозекторскую, чтобы лицом к лицу встретиться с соперницей. Но я слишком берег Мириам, чтобы подставить ее своему прошлому.
Итак, она мудро и по-доброму поцеловала меня у каминной полки, аккуратно повернув сюрреалистов лицом к стене, и дружески помахав, закрыла за собой дверь моей комнаты.
Мне жаль было ее отпускать, но Мириам не ошиблась: между ней и мертвой женщиной-врачом шел странный поединок, и эта дуэль понемногу заполняла всю мою кембриджскую жизнь. Я чувствовал, что матовые глаза молчащей женщины воссоединяют меня с Шанхаем, который я оставил позади, но носил в себе как неотвязный сон. В голове у меня маячили Бунд и Нанкин-роуд. За окном анатомической библиотеки, выходящим на плоскую равнину с американскими авиабазами и сияющим призраком Третьей мировой, я видел заброшенные рисовые поля Лунхуа. Железнодорожные пути, возвращавшие меня в Кембридж после выходных в Лондоне, казалось, приведут к полустанку, где до сих пор ждут японские солдаты.
Женщина-врач на анатомическом столе молча отождествляла себя со всеми жертвами войны в Китае и с молодым китайским клерком, убитым у телефонного столба на моих глазах. Рассекая, исследуя изнутри ее тело, я приближался к некой скрытой истине, о которой ни с кем не мог заговорить после отплытия на «Арраве» из Шанхая. Мясные трюмы рефрижератора несли в Англию тайный груз. Я слишком скоро оставил Шанхай, забрав оттуда неразрешимые проблемы, а истощенная войной, занятая собой Англия никак не могла помочь мне от них отделаться.
Британцы пережили свою войну: конфликт с четкими военными и политическими целями, совсем не похожий на то, что было в Китае. Они справлялись с мучительными воспоминаниями и понизившимся статусом тем же способом, что взрослые в Лунхуа. Над руинами разбомбленных улиц, над рухнувшей надеждой на лучший мир они водрузили мифологию лозунгов, парад патриотических знамен, навек запечатавший прошлое от взыскательного взгляда.
Даже бывшие военные, участники настоящих боев, с которыми я встречался в лондонских барах, казалось, пережили другую войну – кровавый спектакль, не слишком далекий от «Побудки», в постановке которой – подумать только! – участвовали двое из моих новых знакомых. Мы в Шанхае с 1937-го и до взрыва атомной бомбы были не воюющей стороной и не жертвами, а подневольными зрителями казни. Те, кого притянуло слишком близко, коснулись крови на орудиях.
Я пробовал зажмуриться, задремать в тесной квартире пьяниц-демонстраторов, но прошлое не отступало. Трупы все больше и больше напоминали мне оторванные конечности, которые я видел на авеню Эдуарда Седьмого.
В последний четверг ноября я выехал на кембриджский аэродром. Я знал, что Мириам часто прогуливает спортивные занятия в школе, чтобы полюбоваться трюками, которые проделывал на своем «Тайгер Мот» Ричард Сазерленд. И верно: когда я подъехал, она сидела в «шевроле», включив мощный обогреватель салона.
Мириам весело помахала мне и открыла пассажирскую дверь. Я с удовольствием сел рядом, прислушиваясь к будоражащему гулу самолетных моторов.
Ничуть не стесняясь помятой школьной формы, Мириам взяла меня за озябшую руку. Ее грудь вздрогнула, когда старинный биплан пролетел над стоянкой, ударив струей от пропеллера в стекло «шевроле».
– Ну, как там, в прозекторской? – спросила она. – Какие новости от покойницы?
– Я пока работаю над рукой – хорошо бы ее отделить, но она вроде как крепится…
– Джим, ты не думал бросить медицину?
– Пока нет. У меня же только первый семестр. Подожду, пока закончу с головой и шеей.
– Как бы не было поздно. Скажи тьютору, что хочешь изучать английскую литературу.
– После медицинского? Чего ради? «Анатомия» Грея – более великое произведение, чем «Улисс».
– Тебе это не помогает – только хуже становится. Когда режешь тела, ты вспоминаешь о войне.
– Мириам. – Я сжал ее плечо, чтобы успокоить. – Настоящие трупы не похожи на тела в прозекторской. Они выглядят как живые – и это самое странное.
– Я хотела бы помочь, Джим, но не могу.
– Наверно, нет. – Я смотрел, как Ричард вылезает из кабины и широко шагает к нам в желтом пилотском комбинезоне. – Я буду летать.
– Хорошо! Тогда и меня научишь. Мне нужно летать!
Она поцеловала меня и, выскочив из машины, забрала у Ричарда шлем, а я оседлал свой «триумф». Странное трио мы составляли: авиатор, школьница и студент-медик. Ричард наблюдал за мной с дружелюбной улыбкой актера. Вспомнив американское белье Мириам, я задумался, не была ли эта храбрая девушка его подарком мне или очередным экспериментом. Ричард всегда радовался встречам со мной, расспрашивал о войне – небрежно и с некоторым сладострастием, словно я был подопытным, которому предъявили слишком много сцен насилия. Иногда он, ожидая, пока Мириам закончит печатать, наблюдал, как я листаю страницы «Лайф» с фотографиями войны в Корее. При всем при том я любил его за энергичность и широту взглядов, за Мириам и за американский автомобиль. Их с сестрой до начала лондонского блица эвакуировали в Австралию, но на Ричарде не осталось следа сиднейских окраин – никакого прошлого, только настоящее.
– Джим, Мириам говорит, ты хочешь летать. Приходи на следующей неделе, я тебя прокачу. Сможешь попробовать петли и бочки.
– Спасибо, Ричард. Доверите мне управление?
– Конечно.
Однажды мы с Мириам раздразнили его, обогнав на моем «триумфе», когда Ричард летел над дорогой на Ньюмаркет.
– Кстати, ты бывал в Лэйкенхите? Там большая авиабаза.
– И не раз.
– Каждые выходные ездит. – Мириам взяла меня под руку, прижалась щекой к кожаной куртке, словно хотела по ее потертым швам прочитать, куда ветер дует. – Когда начнется война, Джим первый об этом узнает.
– Само собой. Никогда в этом не сомневался. Джим, есть возможность посетить базу – это какой-то англо-американский проект, чтобы мы не чувствовали себя покинутыми, когда начнется Армагеддон. Едем с нами – глядишь, повезет: сможем увидеть атомный бомбардировщик.
– Подписано, Ричард.
Я догадывался, что опять становлюсь участником эксперимента, и вспоминал термин «внушенная психопатия», который Ричард однажды упомянул на лекции. Он тогда метался вокруг кафедры, как актер, читающий монолог Гамлета. Он забыл о двадцати студентах в первом ряду и обращался только ко мне – я сидел высоко наверху, под объявлением «Не курить!» и демонстративно курил. Впрочем, Ричард уже вышел за пределы пустых рядов и обращался к великой аудитории, которую созерцал в пространстве.
Он одобрительно смотрел, как я завожу тяжелый «триумф». Мириам помахала мне, когда я проезжал между стоящими на земле самолетами.
– Увидимся вечером, Джим. Может, сводишь в киношку? А от той женщины держись подальше!
Однако свободу мне дала как раз мертвая женщина-врач. Вскрытие продолжалось неделю за неделей: команды студентов срезали поверхностные мышцы трупов и добирались до костей. Каждое тело для удобства разбиралось на части. Мы с дантистом из Нигерии отделили руку от грудной клетки женщины и хранили конечность в деревянном ящике у дальней стены прозекторской.
Однажды утром я с удивлением увидел ее без головы. Долго искал на столах, а нашел на дне шкафа, среди дюжины других голов. В ухе у каждой были продеты бирки с именами студентов. Кожа лица и лицевые мускулы уже были вскрыты – каждый слой теперь распахивался, как книжные страницы. Я держал голову в руках, заглядывал в глаза, еще оставшиеся в иссеченных глазницах. Кто-то толкнул меня под руку, и книга ее лица раскрылась, обнажив голодные кости и неровные зубы – предупреждение, что мне пора бежать.
Врач, демонстрировавший женскую мочеполовую систему, попросил студентов, работавших за нашим столом, убрать оставшуюся руку и ноги, так что скоро осталась только грудная и брюшная часть. Матка, фаллопиевы трубы и почечные лоханки были представлены как на миниатюрной сцене в рамке кулис из брюшных мускулов. Ненужные кровеносные сосуды и нервные ткани сложили в лоток для отходов. Я скрепил ее лопатку с плечевой костью и пометил биркой со своим именем. Я держал иссеченную руку, из которой уже вытянул на свет нервы и сухожилия. Слои кожи и мышц напоминали карточную колоду, карты которой она готова была сдать мне для игры.
В последний день семестра королева ночи пропала. Столы освободили, ассистенты отмывали стеклянные крышки. После рождественских каникул под верхним светом будут разложены новые трупы, и мы начнем иссечение новых частей тела.
В поисках затерявшегося скальпеля, я зашел в препараторскую, где старший ассистент связывал кости каждого трупа. Позже их должны были кремировать или захоронить индивидуально. Кости с жалкими остатками тканей и хрящей лежали на рабочем столе, как остатки множества воскресных трапез.
Осмотрев столы, я отыскал знакомую руку, крепкой бечевкой привязанную к ребрам и бедренным костям. Все вместе уместилось бы в маленьком чемодане. Я прочитал на ярлыке: доктор Элизабет Грант. Покойница не просто пожертвовала свое тело для изучения: она свела всю себя к связке лоснящихся от жира палочек, словно добровольно отказывалась от власти, которую приобрела надо мной.
Я бросил халат в корзину для грязного белья, освободил свой шкафчик и пошел искать Мириам. Чтобы переманить ее от Ричарда Сазерленда, мне пришлось бы купить американский автомобиль и научиться летать, став для нее собственным Линдбергом, готовым на пакете сэндвичей и силе воли перелететь Атлантику.