По Лунхуа целый день ходили слухи, что готовится побег. Дрожа на ступеньках детского барака, я дожидался, пока сержант Нагата закончит третью за день внеплановую перекличку. Как всегда, при первом же подозрении на попытку к бегству, японские солдаты заперли ворота тяжелыми засовами: чисто символически, как заметил отец Дэвида Хантера, поскольку вряд ли беглецы собирались покинуть Лунхуа через главные ворота. Куда проще было выбраться через ограждение периметра, как ежедневно делали подростки, искавшие улетевший теннисный мячик или расставлявшие бесполезные силки для птиц по просьбе американских моряков.
Как обычно для японских церемоний, от этого символического жеста все же была практическая польза. Запертые ворота служили для китайских коллаборационистов знаком повысить бдительность в окрестностях лагеря, а для немногочисленных осведомителей внутри лагеря – они всегда узнавали о происходящем последними – держать ухо востро.
Однако створки ворот вяло обвисли на подгнивших столбах, а часовые топали рваными сапогами по холодной земле со скукой, едва ли не больше обычной. Почти все японские солдаты, такие как рядовой Кимура, были крестьянскими сыновьями, из семей настолько бедных, что Лунхуа с его двумя тысячами заключенных и неисчерпаемым запасом крикетных молотков и теннисных ракеток представлялся им раем. Общие спальни с голыми бетонными стенами не отапливались, зато в них временами давали электричество; немыслимая роскошь для японского крестьянина.
Я свистнул в два пальца в надежде привлечь внимание Кимуры, но тот не оглянулся, уставившись на нищего китайца, дожидавшегося объедков за воротами – как всегда, тщетно. Уныло поглядывая на запущенное рисовое поле, Кимура нахмурился и выдохнул пар из широких ноздрей. Я подумал, что он вспоминает родителей, работавших на маленьком поле в глухом углу Хоккайдо. Мы оба все годы войны не видели родителей, но Кимура был более одинок, чем я. В панике при захвате японцами Международного сеттльмента меня разлучили с родителями. Я потерял их на выходе из отеля на Бунд, но был уверен, что увижу снова, хотя их лица и начинали блекнуть в памяти. А Кимуру почти наверняка ждала смерть – здесь, среди пустых рисовых полей, когда японцы дадут американцам последний бой в устье Янцзы.
Я нацелил палец на его бритую голову, словно наводил «маузер» сержанта Нагаты, и прищелкнул большим пальцем.
– Джейми, я все слышу!
Рослая для четырнадцати лет англичанка Пегги Гарднер встала рядом со мной в дверях, поежившись от холода. Она подтолкнула меня острым локтем, словно хотела сбить прицел.
– В кого стреляешь?
– В рядового Кимуру.
– Ты его вчера застрелил. – Пегги покачала головой с беззлобной укоризной – ее любимая манера. – Рядовой Кимура – твой друг.
– Я и в друзей стреляю. – Как ни странно, целиться в друзей было еще соблазнительнее, чем во врагов. – К тому же рядовой Кимура мне не настоящий друг.
– Ну да, как же. Миссис Дуайт считает тебя осведомителем. Зачем ты стреляешь в людей?
Сержант Нагата показался из блока D, щурясь в список с именами. За ним шел британец-блоковый. Пегги оттолкнула меня от двери и силой завела мне руки за спину. Подозревавший даже траву на плацу сержант Нагата не одобрил бы моих упражнений в стрельбе. Я откинулся на Пегги, с удовольствием ощутил ее сильные руки и холодный бодрящий запах тела. Она вечно ввязывалась со мной в потасовки. Обдумывать причины я пока был не готов.
– Зачем, Джейми? Ты уже перестрелял весь лагерь. Ты хочешь остаться здесь один?
– Миссис Дуайт не застрелил.
Ханжа-миссионерша вместе с другими вдовами опекала восьмерых мальчиков и девочек из детского барака, военных сирот, разлученных с родителями, которых интернировали в другой лагерь, под Шанхаем или под Нанкином. Миссис Дуайт заботилась не столько о том, чтобы мы получали положенные пайки, сколько о нашем духовном здравии. Я сам слышал, как она объясняла это недоумевающему коменданту Хиаши. Духовное здравие, на взгляд миссис Дуайт, означало, что я должен тихо сидеть в промозглом бараке над заданием по латыни, а не бегать по поручениям или в поисках еды, чем занимался целыми днями. Для миссис Дуайт я был «вольнодумцем» – и в этом определении не было ни грамма похвалы. Духовное благополучие, кажется, оказывалось обратно пропорциональным количеству полученной человеком пищи – возможно, поэтому миссис Дуайт и прочие миссионеры считали столь успешной свою довоенную деятельность в голодающих северных провинциях Китая.
– После войны попрошу отца по-настоящему пристрелить миссис Дуайт, – угрюмо сказал я. – Он, знаешь ли, не любит миссионеров.
– Джейми! – Пегги попыталась надрать мне уши.
Дочь врача из Циндао была годом старше меня и притворялась впечатлительной девицей. Обо мне она заботилась куда больше, чем миссис Дуайт. Когда я болел, именно Пегги возилась со мной и отдавала мне часть порций младших детей. Я собирался когда-нибудь отблагодарить ее. Пегги правила детским бараком твердо и великодушно, а я доставлял ей больше всего хлопот. Мне нравилось постоянно поддразнивать ее, но в последнее время Пегги удручала меня склонностью подражать миссис Дуайт, корча из себя строгую вдову, словно добивалась одобрения этих старух. Мне больше по вкусу была упрямая девчонка, которая не пасовала перед мальчишками-одноклассниками, заступалась за малышей и обладала особой элегантностью узких бедер, с которой я пока не освоился.
– Если твой отец кого и пристрелит, так начнет с доктора Синклера, – заметила Пегги. Этот злобный священник был директором лагерной школы. – Он хуже сержанта Нагаты.
– Пегги, – озабоченно спросил я, – он тебя бил?
– Чуть не попробовал. Вечно поглядывает на меня с улыбочкой, как будто я его дочка и он собирается меня наказать.
– Ты говорила миссис Дуайт?
– Она не станет слушать. Они думают, раз к нам добры, так им все позволено. Она его больше меня боится.
– Никого он не побьет.
– Тебя когда-нибудь побьет.
– Я не дамся.
Это были пустые слова, и ближайший урок латыни мог доказать, что я ошибался. Хотя до сих пор мне удавалось избегать тяжелой руки священника. Я заметил, что доктор Синклер оставляет в покое детей состоятельных британцев. Он ни разу не ударил Дэвида Хантера, хотя Дэвид его нарочно провоцировал, а задавал трепку сыновьям фабричных мастеров, шанхайских полицейских и матерей-евразиек. Я никак не мог понять, почему родители не протестовали, когда их дети возвращались в блок G с ушами, ободранными до крови кольцами на пальцах Синклера. Как будто родители считали законным напоминание, как низко они стоят в британской общине Шанхая.
Заскучав и желая выпендриться перед Пегги, я поднял со ступеньки камень и запустил его в воздух над плацем.
– Джейми, ты влип! Сержант Нагата видел…
Я застыл на месте. Сержант Нагата стоял на дорожке в двадцати шагах от детского барака. Уставившись на меня, он набрал в легкие воздух, медленно багровея от наплыва эмоций. Мне самому трудно давалось понимание британцев из Лунхуа, а для сержанта Нагата они были непостижимой тайной: упрямый народ, чье войско без боя сдало Сингапур, а пленные вели себя как победители. Сержант почему-то все присматривался ко мне, словно я был ключом к этой головоломке.
Я так и не понял, почему он выделил среди двухсот детей одного тринадцатилетнего мальчика. Думал, что я попытаюсь бежать или служу тайным связным между бараками? На самом деле большинство взрослых шарахались от моих предложений сыграть в шахматы вслепую и от моих рассуждений о ходе войны и тактике японцев. Их быстро утомляла моя неиссякаемая энергия, а кроме того, я вечно думал о будущем. Никто не представлял, когда кончится война – возможно, в 1947-м, а то и в 1948-м, – и заключенные предпочитали просто вычеркнуть из мыслей эти бесконечные годы ожидания. Насыщенная программа лекций и концертных вечеров, которыми занимались в первые годы, давно сошла на нет. Интернированные отдыхали в своих каморках, читали последние письма из Англии, оживлялись при дребезжании тележки с едой. Не одна миссис Дуайт считала мое слишком живое воображение опасным.
– Джейми, берегись… – Вредная Пегги оттолкнула меня от двери. Я вывалился на гравий дорожки, но у сержанта Нагаты были дела поважнее, чем пересчитывать по головам детей войны. Помахивая списком, он увел свою свиту к кордегардии. Я с сожалением проводил его взглядом: мне нравилось ссориться с сержантом Нагатой. В японцах, в их серьезности и стоицизме, было нечто, вызывающее мое восхищение. Я подумывал когда-нибудь вступить в японскую авиацию, хотя другие мои кумиры, американские «Летучие тигры», летали в эскадрильях Чан Кайши.
– Почему он не зашел? – разочарованно спросила Пегги, вздрагивая в своем заплатанном джемпере. – А вдруг бы ты сбежал? Представляешь, что сказала бы миссис Дуайт? Она бы тебя прокляла!
– Я и так проклят. – Я не слишком понимал, что значит это слово, поэтому сменил тему. – Ночью может быть побег.
– Кто сказал? Ты с ними бежишь?
– Сказали Бейси и Демарест.
Американские матросы с торгового судна были бесценным источником информации, хотя нередко разыгрывали меня выдумками.
На самом деле я даже не думал о побеге. Родители находились в лагере Сучжоу, слишком далеко, чтобы дойти пешком, да и британское начальство лагеря вряд ли пустило бы меня на территорию. Они панически боялись, что заключенные из других лагерей занесут к ним тиф или холеру.
– Я бы ушел с ними, только Бейси ошибся. – Я указал на кордегардию, у которой рядовой Кимура с излишним рвением приветствовал сержанта. – Когда сержант Нагата ждет побега, ворота всегда закрывают.
– Ну… – Пегги вздернула плечи к бледным щекам и прищурилась на японцев. – А если они хотят, чтобы мы разбежались?
– Что? – Это откровение меня поразило.
Из передач утаенного заключенными радиоприемника я знал, что война сейчас, в ноябре 1943-го, складывается не в пользу японцев. После атаки на Перл-Харбор и первых успехов в Тихоокеанском бассейне они получили тяжелые удары в битве за Мидуэй и в Коралловом море. Над Шанхаем появились американские самолеты-разведчики, и вскоре ожидались первые налеты бомбардировщиков. Активность японцев на реке Хуанпу усилилась, в поле севернее нашего лагеря установили зенитные батареи. Пагода Лунхуа превратилась в вооруженный форт, снабженный мощными прожекторами и скорострельным орудием. Корейские и японские охранники лагеря обращались с заключенными с нарастающей жестокостью, и даже рядовой Кимура разозлился, когда я показал ему свои рисунки «Отпор» и «Принц Уэльский» – британских кораблей, потопленных в Южно-Китайском море японскими пикирующими бомбардировщиками.
Еще более тревожным признаком было сокращение пищевого рациона. Сладкий батат и ячмень – грубый корм для скота – соскребали с пола хранилищ. В еде попадались дохлые жучки и ржавые гвозди. Мы с Пегги постоянно хотели есть.
– Джейми, а если… – Пегги улыбнулась, явно увлекаясь собственным рассуждением. – А если японцы хотят, чтобы мы разбежались, чтобы не приходилось нас кормить? Им бы тогда досталось больше еды.
Она ждала ответа и уже готовилась успокаивать меня, понимая, что зашла слишком далеко. Пегги знала, что всякая угроза существованию лагеря пугает меня больше любых неприятностей. Я боялся не только отмены пайков. Страшно было представить, что лагерь Лунхуа, ставший для меня целым миром, погрузится в анархию. Мы с Пегги оказались бы первыми жертвами. Если бы японцы забыли о нас, мы стали бы добычей скитавшихся по округе мародеров, беглых гоминьданцев и дезертиров из марионеточной армии. Банда холостяков из блока Е захватила бы запасы еды, хранившиеся за кухней, и тогда миссис Дуайт нечего было бы предложить детям, кроме молитвы.
Я почувствовал руку Пегги на своем плече и услышал сквозь тонкую стенку груди стук ее сердца. Она часто выглядела нездоровой, но я решительно не хотел отпускать ее в лагерную больницу. В этой больнице пациентам не становилось лучше. Чтобы пережить зиму, нам нужно было дополнительное питание, но кладовые с едой запирались тщательнее, чем камеры в кордегардии.
Когда прозвучал отбой, интернированные показались в дверях блоков, словно в первый раз оглядывая лагерь. Большая семья заключенных стала оживать. Одинокие женщины развешивали полинявшее белье и ветошь для гигиенических целей за блоком G. Стайка детей под предводительством Дэвида Хантера неслась к плацу. Дэвид на зависть мне носил отцовские ботинки, и когда он расхаживал по лагерю, я редко отрывал взгляд от его ног. Миссис Хант предлагала мне свои туфли для гольфа, но я из гордости отказался – и тут же пожалел о своей глупости, поскольку мои кеды изорвались не меньше, чем опорки рядового Кимуры. За время войны мы с Дэвидом охладели друг к другу. Я завидовал, что он живет с родителями; я же на попытки прибиться к доброжелательным взрослым каждый раз получал отпор. Только Бейси и американцы принимали меня дружески, и то потому, что я исполнял их мелкие поручения.
Миссис Дуайт приближалась к детскому бараку, обметая все бегающими глазами, как шустрой шваброй. Она одобрительно улыбнулась Пегги, стоявшей с металлическим ведром, спаянным из кровельных листов, которые муссон сорвал с крыши. Принесенной из котельной тепловатой водой Пегги собиралась вымыть младших детей и ополоснуть туалет.
– Пегги, ты на Ватерлоо?
– Да, миссис Дуайт, – с измученным видом согласилась та, и миссионерша любовно потрепала ее по голове.
– Попроси Джейми помочь. Ему делать нечего.
– Он занят, думает. – Скосив хитрый взгляд в мою сторону, Пегги простодушно добавила: – Знаете, миссис Дуайт, Джейми задумал побег.
– Правда? Я думала, он давно в бегах. Ну, я найду ему, о чем подумать. Джейми, ты завтра перебираешься в блок G. Пора тебе покинуть детский барак.
Я вырвался из припадка голодных грез, какие нередко накатывали на меня. На горизонте виднелись многоквартирные дома Французской концессии – они напомнили мне старый довоенный Шанхай и рождественские праздники, на которые отец приглашал труппу китайских актеров, разыгрывавших народное представление. Мне вспомнился бридж на двоих на кровати матери, беззаботные поездки на велосипеде, Всемирный парк аттракционов с жонглерами, акробатами и певичками. Все это представлялось далеким, как «Белоснежка» или «Пиноккио», которые я смотрел, сидя рядом со скучающей Ольгой в кинозале «Гранд-театра».
– Почему, миссис Дуайт? Мне нужно остаться с Пегги, пока война не кончится.
– Нет, – нахмурилась миссис Дуайт, словно услышав непристойное предложение. – Тебе будет лучше с мальчиками твоего возраста.
– Миссис Дуайт, мне с ними лучше не будет. Они только и делают, что играют.
– Возможно. Ты будешь жить с мистером и миссис Винсент.
Миссис Дуайт принялась пространно расписывать достоинства комнатушки Винсентов, в которой мне предстояло жить бок о бок с холодными супругами и их больным сыном. Пегги смотрела с сочувствием, прижав ведро к груди, словно приготовившись защищать меня от новой угрозы.
Но я уже переключился на практический лад. Понятно, Винсенты – мрачный жокей-любитель и его ледяная жена – легко меня подавят, ведь их вовсе не обрадует мое вторжение в и так тесные владения. Можно бы подкупить миссис Винсент, посулив, что после войны отец вознаградит ее за доброту ко мне. К сожалению, взрослое население Лунхуа так погрузились в уныние, что их уже не вдохновляла подвешенная перед носом морковка.
Чтобы подкупить Винсентов, потребуется нечто более земное. Не слушая больше миссис Дуайт, я вытащил из-под койки жестянку для угля, крикнул Пегги: «До свидания!» – и убежал на кухню.
За помещением кухни плевались на холодном ветру угольки, рассыпанные по куче золы. Истопники, в одних шортах и деревянных колодках на ногах, выносили из пышущих жаром дверей полные лопаты горячей золы. Вечерний рисовый супчик уже сварили, теперь мистер Сангстер и мистер Боулс гасили огонь и чистили печь на ночь. Я ждал, сидя на вершине кучи, с удовольствием вдыхая нездоровый дым и наблюдая, как на аэродроме Лунхуа прогреваются ночные истребители японцев.
– Поберегись, юный Джим. – Мистер Сангстер, работавший прежде бухгалтером на шанхайской электростанции, высыпал мне на ноги лопату золы. Засыпав рваные кеды, зола обожгла пальцы на ногах. Я отполз подальше, размышляя, сколько пайков уходит на поддержание медвежьей фигуры мистера Сангстера. Впрочем, миссис Сангстер дружила с моей матерью, и грубая шутка ее мужа подарила мне ценные угольки, высыпанные прямо к ногам. Мелкие услуги были тайной валютой Лунхуа.
Еще двое угольщиков забрались ко мне на вершину: пожилая миссис Тутл, делившая каморку в женском бараке с сестрой и варившая противные травяные чаи из бурьяна и полевых цветов, выросших по периметру, и мистер Хопкинс, преподаватель искусства из кафедральной школы, все пытавшийся обогреть комнату блока G, где лежала его больная малярией жена. Он разгребал золу деревянной линейкой, а миссис Тутл обходилась старыми щипчиками для сахара. Обоим агрегатам было не сравниться с пинцетом, который я смастерил из гнутой проволоки. В этой куче золы таилось истинное сокровище, но мало кто из интернированных мог собраться с силами, чтобы добыть себе тепло. Они предпочитали дрожать в своих комнатушках, жалуясь на холод.
Присев на корточки, я выбирал не догоревшие в печи кусочки кокса, иногда не больше орешка, и складывал их в жестянку из-под галет, чтобы выменять потом на лишний батат или довоенный номер «Ридерз дайджест» или «Попьюлар микеникс», сокровища американских моряков. Долгие годы эти журналы поддерживали меня, питая разгоряченное воображение. Миссис Дуайт вечно сетовала, что я слишком мечтателен, но ведь кроме фантазий, у меня ничего не было.
Я уже понял, что вечное осуждение всего и вся – основное занятие британцев. Сидя на куче золы рядом с обреченно роющимися рядом мистером Хопкинсом и миссис Тутл, я поглядывал на лагерь внизу. Британцам нечего было ждать от будущего, в отличие от американцев, для которых мир полон надежд. Любой американец мог служить рекламой оптимизма и успеха, как яркие страницы «Сатердей ивнинг пост» – в то время как у каждого англичанина на лбу было написано «Не переступать черту!». Отец говорил, что когда-нибудь я буду учиться в английской школе. Я же теперь боялся, что Англия после войны окажется увеличенной версией лагеря Лунхуа: тот же снобизм, социальное расслоение, «лучшие семейства» с привычными разговорами о «нашем маленьком Лондоне», которыми они щеголяют как значком дорогого клуба. Клуба, в который я вовсе не желал вступать.
В золе под моими ногами дотлевало последнее тепло. С сырых рисовых полей, из лабиринта каналов, окружавших Лунхуа, тянуло ознобом. Я смотрел на выхлоп японских истребителей и согревал себя размышлениями о мощи их двигателей. Мистер Хопкинс уже отправился к больной жене с добытыми угольками, а миссис Тутл все тыкала щипцами в золу. В Лунхуа действовал комендантский час, но японцы не слишком следили за его соблюдением. Интернированные, жившие в неотапливаемых бараках и бетонных зданиях учительского колледжа, рано ложились в постель – если вообще утруждали себя тем, чтобы вставать. Миссис Дуайт и прочие дамы-миссионерши привыкли, что я с шахматной доской под мышкой шляюсь по взрослым баракам, собирая последние слухи о войне.
Я сполз с кучи поближе к миссис Тутл и отобрал из жестянки три уголька покрупнее.
– Джейми… я не могу их взять!
– Оставьте себе, миссис Тутл. Скажите сестре, что это подарок от меня.
– Скажу…
Уже кипятя в мыслях чашку травяного чая, она скрылась в темноте. Мне было жаль старуху, но надо было от нее избавиться. Оставшись на куче один, отгороженный от лагеря крышей кухни, я пополз по склону к кирпичной стене пристройки.
Там хранились запасы продовольствия на ближайшую неделю – мешки блестящего риса и грязного ячменя, соломенные тюки сладкого батата. Скрючившись у задней стены, я вытащил из-за пазухи самодельный нож, который смастерил из обломка японского штыка. Обломок – всего два дюйма клинка – я нашел в заброшенном колодце за лагерной больницей и заточил, превратив в полезный инструмент. Часами сидя на куче золы в ожидании следующей порции, я заметил, что цемент, скрепляющий кирпичи пристройки, немногим тверже засохшей глины. То ли китайские подрядчики обманули японцев, заказывавших строительство Лунхуа, то ли сами японцы не ожидали, что война продлится больше нескольких месяцев: надеялись, что Америка запросит мира раньше.
Я, стараясь не шуметь, принялся царапать известку. Скрежет клинка терялся за рокотом самолетных моторов. Через десять минут удалось вынуть первый кирпич. Запустив пальцы в темный проем, я коснулся грубой соломенной оплетки тюка с бататом.
Следующие два кирпича сами выпали в руки, словно вся стена вот-вот собиралась рухнуть. Кирпичи лежали рядом со мной, как золотые слитки. Потом их надо будет вставить на место, присыпав вместо известки белым пеплом от угля. Если повезет, мне удастся еще не раз посетить склад продовольствия, не вызвав подозрений мистера Кристи. Бывший управляющий «Палас-отеля» фанатично стерег плесневелые клубни и обметки со складских полов. Дай ему волю, продовольственные запасы Лунхуа превзошли бы склады торговой компании, а все заключенные перемерли бы с голоду.
Я вынимал кирпичи, понемногу увеличивая лаз. Далекие огни аэродрома бросали на стену выше моей головы тень ограждения по периметру. Бо́льшую часть проема загораживал соломенный тюк, но в проходящем луче прожектора я успевал разглядеть душное помещение склада: таинственный мир, похожий на хижину гномов из «Белоснежки». У стены громоздились тяжелые мешки, их туши напоминали семейство уютно похрапывающих в берлоге медведей. Проблесков раскаяния в воровстве как не бывало. Я уже подумывал залезть внутрь и закрыть за собой дыру. Мы с Пегги здесь бы и спали: тут тепло, безопасно, рядом дремлют большие мешки…
Ночное небо разорвала сигнальная ракета. Янтарный свет дрожал в нимбе белого дыма. Ракета медленно опускалась на поле за периметром лагеря, за границей аэродрома, отражаясь в стоящей на полях воде.
Я невольно выпрямился, и моя тень метнулась по стене пристройки. В пятидесяти футах от меня в яркой вспышке застыли четверо; их лица светились оранжевым, как стекла фонаря. Двое мужчин уже лезли через ограду, третий занес ногу на провисшую проволоку. Они перекликались в свете разрывающейся ракеты. Застрявший в проволоке рванул рубаху и, проламывая бурьян, выбежал на рисовое поле. Клок ткани повис на колючках, как рваный флаг.
Землю по обе стороны ограды осветили лучи фонарей. В высокой траве между периметром и аэродромом стояли японские солдаты с оружием. Неудачливые беглецы остановились и ждали, пока к ним подойдут.
Четвертый, оставшийся у проволоки, принялся выпутывать застрявшую рубаху. Когда он поднял голову, я узнал светлые волосы и перекошенную физиономию Дэвида Хантера.
Ракета опустилась на рисовое поле и канула в темную воду. Я, улучив момент, метнулся от кучи золы к задней двери кухни. На бегу споткнулся о жестянку, рассыпав драгоценные угольки, и налетел лицом на луч фонаря. Рядовой Кимура, подняв винтовку, загородил мне дорогу. У его ноздрей белел пар. Рядом стоял сержант Нагата. Луч его фонаря бил мне в лоб, а смотрел он на своих людей, окруживших беглецов. Когда тех сбили наземь, сержант поманил меня к себе. Я ждал удара, а он уставился мне в лицо, словно не мог узнать меня – или же поверить, что из всех интернированных Лунхуа именно я вздумаю бежать.
Потом мы сидели за деревянным столом кордегардии. Японские солдаты выстроились у стены, мокрая трава налипла на их сапоги. Комендант Хиаши, поднятый с постели в штабном бунгало, расхаживал по комнате, с трудом сдерживая себя. Бывший дипломат, служивший в японском посольстве в Лондоне, этот маленький, щепетильный и болезненно нервный мужчина был единственным штатским японцем в лагере. Сержанта Нагату он боялся не меньше, чем заключенные. Он вел допрос, прерываясь на длинные паузы, чтобы точно сформулировать фразу на английском.
Сержант Нагата считал допрос пустой тратой времени. От скуки он прохаживался за нашими спинами и наугад лупил по головам. В ушах у меня звенело, как после разрыва бомбы на авеню Эдуарда Седьмого. Я не сомневался, что скоро совсем оглохну и не смогу разбирать запинающихся вопросов мистера Хиаши.
На краю деревянной скамьи, избитый прикладами, сидел двадцатидевятилетний лондонец по кличке Мореход. Отбыв срок в Шанхае за ограбление рикши, он стал бригадиром на заправочной станции «Шелл», а попав в лагерь, почти не поднимался со своей койки. Рядом сидели братья Ролстон, спокойные парни, приехавшие из Англии, чтобы работать на шанхайском ипподроме. Они нервно перешучивались с Дэвидом Хантером, который втиснулся между ними, повесив голову. На его светлых волосах запеклась кровь.
Я не понимал, зачем Дэвиду, жившему с любящими родителями, вздумалось бежать из лагеря. Видимо, мистер Хиаши тоже не мог этого понять.
– Вы вышли… через… забор? – Он ткнул пальцем в Морехода. – Вы?
– Нет, мы не вышли. Мы перелезли, – не без юмора возразил Мореход. – Знаете, одной ногой на…
Старший Ролстон наклонил голову, капнув мне на руку кровью, и шепнул сценическим шепотом:
– Я где-то поцарапался!
Оба брата захихикали, и сержант Нагата, шагнув ближе, ударил их кулаками по головам. Оба ударились лбами о стол. Удар их оглушил, но парни все равно криво ухмылялись. Следующего вопроса мистера Хиаши братья не расслышали, за что получили еще по удару.
Я покосился на Дэвида, повел бровями, советуя ему не вмешиваться, но его увлек этот образчик британского юмора. Слезы текли у него по щекам, но Дэвид неудержимо хихикал за компанию с братьями. Моего взгляда он избегал и как будто радовался, что попался и будет наказан. Все они, как китайцы, смеялись от страха, но мистер Хиаши с сержантом Нагата видели в этом истинно британскую дерзость. Британцы надменнее всего держатся тогда, когда побеждены.
Ошеломленный мистер Хиаши занял место во главе стола. В министерстве иностранных дел Токио его явно не готовили к председательству на столь пестрых собраниях. Хиаши остановился совсем рядом со мной, и я ощутил, как вздрогнул дипломат, когда сержант Нагата ударил хохочущего Ролстона. Мне тоже было страшно и тоже хотелось смеяться, но я уже успел задуматься, что будет, когда сержант обнаружит мой лаз в продуктовый склад.
Мистер Хиаши посмотрел на меня и заметил мой удрученный взгляд. Обрадовавшись крохе здравомыслия в этом безумии, он опустил ладонь мне на голову, словно проверяя, настоящий ли я.
– Ты не… пытался бежать?
– Нет, мистер Хиаши.
– Нет?
– Мистер Хиаши, мне нравится в Лунхуа. Я не хочу бежать.
Хиаши впервые поднял руку, остановив сержанта.
– Не бежал. Хорошо, – с бесконечным облегчением произнес он. Старший Ролстон устремил на меня стеклянные от побоев глаза.
– Позаботься о себе, парень. Больше некому.
– Каждый в Лунхуа, – начал мистер Хиаши, словно обращаясь к собранию интернированных. Не находя слов, он выпустил набранный в легкие воздух, словно смирившись со своим бессилием перед этим странным языком и странным народом. Окровавленный Мореход лежал поперек стола, но Ролстоны еще не сдались и готовы были и дальше дразнить японцев. Я восхищался их отвагой так же, как восхищался японцами. Никогда не мог понять, почему отважные британцы встречались только среди «неподходящих знакомств», а офицеры, с которыми танцевали в ночном клубе моя мать и ее подруги, без выстрела сдали Сингапур.
Мистер Хиаши устремил на меня подрагивающий палец и указал им на дверь. Через пять минут я уже был в детском бараке и выкладывал Пегги с потрясенной миссис Дуайт сагу о неудачном побеге.
На следующий день американцы впервые бомбили Шанхай при свете дня. «Летающие крепости» с аэродрома в Чунцине атаковали верфи на Янцзы. Война наконец пришла к японцам в дом. Укрепляя противовоздушную оборону на аэродроме, они забыли о попытке к бегству. Трое заключенных, проведя ночь в камере кордегардии, благополучно вернулись к себе в блок Е. Растрепанный, изуродованный синяками Дэвид Хантер смотрел на меня в окно комнаты своих родителей и не пожелал помахать в ответ, когда я махнул ему с плаца.
Мне повезло, о моей попытке взлома продуктового склада никто не узнал. Японцы вставили кирпичи на место, решив, что это беглецы запасались провиантом на долгий путь до китайских позиций – до них было четыреста миль бездорожья.
Я врал всем, кто готов был поверить, что присоединился к беглецам в последний момент. Миссис Дуайт от меня ничего другого и не ожидала, но Пегги, слушая мое бахвальство, с добродушным скепсисом качала головой. Она знала, что я слишком привязан к Лунхуа, что лагерь составляет весь мой мир и в нем я обрел особую свободу, какой не знал в Шанхае.
Рано или поздно война должна была кончиться, а тем временем я учился сосуществовать с непробиваемой супружеской парой, к которой меня подселили. Я возвел вокруг своей койки подобие шалаша, постаравшись воссоздать в нем мирный интерьер продуктового склада. Сидя на куче золы, дожидаясь, пока мистер Сангстер высыплет вечернюю лопату угля мне на ноги, я высматривал в небе американские бомбардировщики и вспоминал белую пыль и трескающиеся гробы на авеню Эдуарда Седьмого.
Внизу подо мной полоски свежего цементного раствора обозначали тайную дверь во внутренний мир лагеря. Я вовсе не хотел бежать – я пытался пробраться еще глубже в его сердце.