Летом 1937 года каждый день после обеда я отправлялся на велосипеде на шанхайский Бунд посмотреть, не началась ли война. Надо было только дождаться, пока мать с отцом уедут в загородный клуб. Они неторопливо переодевались в костюмы для тенниса в своей спальне, а я все дивился, как они безразличны к приближающейся войне, которой сломать нас так же просто, как отцу подать первый мяч. Помню, я с наполеоновским нетерпением семилетки расхаживал взад-вперед, перешагивая солдатиков, расставленных на ковре, как японская и китайская армии под Шанхаем. Иногда мне казалось, что я в одиночку сдерживаю войну.
Не обращая внимания на смешки флиртующей с отцом матери, я следил за небом над Амхерст-авеню. В любой момент над зданиями городских универмагов могли появиться эскадрильи японских бомбардировщиков, разбомбить нашу кафедральную школу. В моем детском сознании не укладывалась мысль о долгой войне: представлялось, что она продлится несколько минут, в крайнем случае, до вечера. Я, пропустивший уже так много увлекательных событий, боялся только одного: что война окончится прежде, чем я замечу ее начало.
Все лето в Шанхае только и говорили о войне Японии с Китаем. Таская с тарелок закуски, я слушал, как собравшиеся на бридж подруги матери обсуждают перестрелку, случившуюся 7 июня на мосту Марко Поло в Пекине – она послужила сигналом к вторжению японцев в Северный Китай. Приказ о контратаке Чан Кайши отдал только через месяц – ходили слухи, что германские советники генералиссимуса уговаривали его оставить северные провинции и дать бой под укрепленной столицей, Нанкином. Однако хитрый Чан решил бросить японцам вызов под Шанхаем, в устье Янцзы, в надежде на помощь американцев и европейцев.
Выезжая к Бунду, я своими глазами видел скапливающиеся вокруг Международного сеттльмента китайские войска. В пятницу, 13 августа, едва отец с матерью устроились на заднем сиденье «паккарда», я вывел из гаража велосипед, подкачал шины и отправился в дальнюю поездку к набережной. Моя белорусская гувернантка Ольга думала, что я еду в гости к Дэвиду Хантеру – мой друг жил в западном конце Амхерст-авеню. Молодая гувернантка отличалась странными перепадами настроения. Иногда она застывала со странно остановившимся взглядом, не прочь была примерить платья моей матери и рада была хоть ненадолго от меня избавиться.
Через час я добрался до Бунда, однако набережная была так забита возбужденными офисными клерками, что я с трудом пробился к берегу. Я звонил в звонок, обгоняя дребезжащие трамваи и сцепившиеся колесами тележки рикш с измученными кули, объезжая агрессивных нищих и карманников. Беженцы из Чжабэя и Нантао рекой текли в Международный сеттльмент[63], кричали в равнодушные фасады банков и торговых домов вдоль Бунда. Многотысячные китайские войска окопались на северных окраинах Шанхая против японского гарнизона, расположившегося в захваченном Янпу. Со ступеней отеля «Катай» я, оставив швейцару велосипед, рассматривал заполонившие реку Хуанпу военные корабли. Там были британские эсминцы, сторожевики, канонерки, французский крейсер, американский «Огаста» и старый японский крейсер «Идзумо», который, по словам отца, еще в 1905 году участвовал в потоплении флота Российской империи.
Несмотря на такое скопление войск, война в тот вечер решительно не желала начинаться. Я, разочарованный и усталый, в помятом и запачканном школьном пиджачке, принялся крутить педали в сторону Амхерст-авеню, чтобы успеть к чаю и любимому радиосериалу. Потирая ободранные коленки, я присмотрелся к войскам оловянных солдатиков и перестроил их согласно расположению войск, замеченному по пути к дому. Не слыша окликов Ольги, я ломал голову, как бы выйти из этой патовой ситуации, и надеялся, что отец, знакомый с одним из китайских банкиров, стоявших за спиной Чан Кайши, передаст плоды моих запутанных размышлений генералиссимусу.
Думая над проблемами, превосходившими сложностью даже домашние задания по французскому, я забрел в родительскую спальню. Ольга в меховой шубе стояла перед зеркалом высотой в человеческий рост. Я подсел к туалетному столику и принялся переставлять духи и щетки для волос, а Ольга через зеркало хмуро посматривала на меня, как на чужака, забравшегося в дом. Я говорил матери, что Ольга играет с ее одеждой, но мать только улыбнулась и ничего не сказала Ольге.
Позднее я понял, что семнадцатилетняя девушка из состоятельной минской семьи сама была почти ребенком. Катаясь по городу на велосипеде, я поражался бедности русских и еврейских беженцев, обитавших в районе доходных домов. Одно дело – когда бедны китайцы, но видеть в подобной нищете европейцев было тревожно. На их лицах было отчаяние, какого никогда не выказывали китайцы. Однажды, когда я проезжал мимо темного подъезда доходного дома, русская старуха велела мне убираться и крикнула, что мои родители – воры. Я несколько дней верил ее словам.
Беженцы в заплатанных меховых шубах стояли на ступенях Парк-отеля в надежде продать старомодные драгоценности. Женщины помоложе густо красили глаза и губы – для того, как мне думалось, чтобы подбодрить себя. Они окликали заходивших в отель британских и американских военных, но чем торговали эти женщины, мать мне объяснить не смогла. В конце концов она сказала, что эти женщины дают уроки русского и французского.
Я вечно мучился с заданиями по французскому и знал, что многие «белые русские» превосходно владеют французским. Я попросил Ольгу давать мне уроки французского, как те молодые девушки у Парк-отеля. Я стал искать карманный словарик, а Ольга села на кровать и уставилась на меня, как на диковинное животное из зоопарка. Испугавшись, что задел ее чувства намеком на бедность семьи, я подарил Ольге свою шелковую рубашку с просьбой передать ее больному отцу. Ольга целых пять минут держала рубашку в руках, как церковный покров на службе в соборе, а потом молча вернула ее в мой шкаф. Я и прежде замечал, что в русских гувернантках кроется женская тайна такой глубины, какой и близко не было в матерях моих приятелей.
– Ну что, Джеймс? – Ольга повесила шубу на вешалку и накинула на плечи утреннее платье моей матери. – Ты уже дочитал книгу, которую брал на каникулы? Что-то ты сегодня сам не свой.
– Я думаю о войне, Ольга.
– Ты о ней каждый день думаешь. И ты, и генерал Чан. Думаю, он был бы рад с тобой познакомиться.
– Ну, я мог бы с ним встретиться… – На самом деле мне казалось, что генералиссимус уделяет войне недостаточно внимания. – Ольга, ты не знаешь, когда начнется война?
– Разве она еще не началась? Все говорят…
– Нет, я о настоящей войне. Войне в Шанхае.
– Разве это настоящая? В Шанхае нет ничего настоящего, Джеймс. Спросил бы лучше отца.
– Он не знает. Я спрашивал после завтрака.
– Жаль. Много ли такого, чего он не знает?
Ольга в материнском платье присела на отцовскую постель, погладила шелковое покрывало и расправила складки. Она ласкала отпечаток отцовских плеч, и мне вдруг показалось, что она сейчас нырнет под простыню.
– Он много всего знает, но…
– Напоминаю, что сегодня пятница, тринадцатое, Джеймс. Подходящий день для начала войны?
– Ой, Ольга!.. – Эта новость осветила мир. Я кинулся к окну – уже не раз замечал, что приметы и суеверия сбываются. – Я тебе скажу, если что-то увижу!
Ольга встала за мной и накрыла рукой мое ухо в успокаивающем жесте. Она любила интимное прикосновение материнской одежды и густой запах куртки отца для верховой езды, а меня касалась редко. Она не сводила глаз с неба над Бундом. Из кочегарок старых судов поднимался угольный дым. Темные столбы дыма сталкивались, теснили друг друга – корабли меняли место, расходились, ревя гудками. Тусклый свет заострил лицо Ольги, придав ему сходство со скульптурами, которые я видел на шанхайском кладбище. Она прикрыла лицо полой нарядного халата, словно сквозь тонкую вуаль смотрела сон о гибели Российской империи.
– Да, Джеймс, похоже, сегодня твоя война начнется.
– Ой, спасибо, Ольга!
Но не успела война начаться, как неожиданно вернулись из клуба отец с матерью. С ними были двое британцев, офицеры шанхайской добровольческой части в обтягивающих мундирах времен Великой войны. Я хотел пробраться за ними в отцовский кабинет, но мать вывела меня в сад и постаралась занять, показывая, как пьют воду из бассейна золотые иволги.
Я встревожился, заметив ее беспокойство, потому что мать, в отличие от Ольги, никогда ни о чем не тревожилась. Чтобы ее не расстраивать, я провел остаток дня в детской: слушал гудки военных кораблей и переставлял солдатиков. На следующий день, которому было суждено войти в историю как Кровавая Суббота, моя миниатюрная армия наконец пришла в движение.
Помню, в последнюю ночь мира в Шанхае дул влажный муссон, заглушавший выстрелы китайских снайперов и далекий грохот корабельных орудий – японские корабли обстреливали китайские береговые батареи Вусуна. Я проснулся во влажной духоте: шторм прошел, и промытые дождем неоновые огни города горели еще ярче.
Родители уже к завтраку оделись в костюмы для тенниса, но через несколько минут отец сам сел за руль «паккарда», посадив шофера рядом, и отъехали они не в сторону гольф-клуба.
– Джеймс, сегодня ты побудешь дома, – объявил отец, глядя мне в глаза, как делал всегда, когда у него имелись некие невысказанные соображения. – Можешь дочитать «Робинзона Крузо».
– Познакомишься с человеком-Пятницей и людоедами, – улыбнулась мать, но глаза у нее были пустыми, как при виде нашего спаниеля, сбитого машиной врача-немца на Коламбиа-роуд. Я подумал, не умерла ли ночью Ольга, но нет, она стояла в дверях, прижимая к щекам ворот халата.
– Я уже познакомился с людоедами. – При всей увлекательности, кораблекрушение Робинзона бледнело в сравнении с военным сражением на Хуанпу, в котором будут тонуть настоящие корабли. – А можно мы сходим на «Побудку»? Дэвид Хантер на следующей неделе собирался…
Представление, поставленное солдатами британского гарнизона, сопровождалось грохотом пушек, вспышками и штыковыми атаками. Оно воссоздавало самые славные сражения Великой войны: битвы при Монсе, Ипре и десант в Галлиполи. Этот спектакль был настолько похож на войну, что на большее мне и надеяться не приходилось.
– Посмотрим, Джейми. «Побудку» могут отменить, солдаты очень заняты.
– Понятно. А можно тогда на «Адских гонщиков»?
Эта труппа американских каскадеров гоняла на своих помятых «фордах» и «шевроле» через деревянные баррикады, облитые пылающим бензином. Зрелище отрепетированных ужасов навеки затмило будничные автомобильные катастрофы на улицах Шанхая.
– Ты обещала…
– «Адские гонщики» сегодня не выступают. Вернулись в Манилу.
– Они готовятся к войне. – Я представил себе этих неразговорчивых американцев в защитных масках и костюмах пилотов, прорывающимися сквозь огненную стену в ответ на залп с «Идзумо». – А в гольф-клуб можно?
– Нет! Сиди дома с Ольгой! Я повторять не буду… – Таким тоном отец говорил с недовольными рабочими во время беспорядков на его текстильной фабрике в Пудуне, на восточном берегу реки. Я задумался, почему Ольга, когда отец сердится, не сводит с него глаз. Ее невыразительный взгляд становился жадным, почти голодным – такое выражение я ощущал на своем лице при виде мороженого. Так же смотрел на отца профсоюзный лидер, коммунист, угрожавший ему смертью перед конторой на Сычуан-роуд. Я опасался, что Ольга убьет и съест отца.
– Это обязательно? Ольга все время слушает французскую танцевальную музыку.
– И ты с ней послушай, – посоветовала мать. – Пусть Ольга поучит тебя танцевать.
Эта угроза была для меня еще страшнее угрозы нескончаемого мира. В прикосновениях Ольги, редких и рассеянных, было нечто странно интимное. Когда я уже лежал в постели, она иногда раздевалась у меня в ванной, не прикрыв дверь. Позже я пришел к выводу, что таким способом она внушала себе, что меня больше не существует. Как только родители уезжали в гольф-клуб, я только и думал, как бы доставить ей неприятности.
– Дэвид сказал, что Ольга…
– Хорошо! – Раздраженный звонком телефона, на который не решались ответить слуги, отец смягчился. – Можешь повидать Дэвида Хантера. Но больше никуда.
Почему он боялся Шанхая? Отец, при всей своей вспыльчивости, сдался довольно быстро: как видно, положение в мире было таким неверным, что даже уговоры ребенка кое-что значили. Отец был слишком занят, чтобы играть со мной в солдатики, и часто устремлял на меня тот же твердый, но рассеянный взгляд, каким смотрел на собравшихся к утренней молитве мальчиков директор кафедральной школы. Уходя к машине, отец притопывал шипованными подошвами туфель для гольфа, оставляя на дорожке глубокие отметины. Вроде следов на песке у Крузо.
«Паккард» еще не отъехал от дома, а Ольга уже вернулась на веранду с журналами, которые выписывала мать: «Вог» и «Сетердэй ивнинг пост». Временами она окликала меня – голос звучал издалека, как речные сирены от Вусуна. Я догадывался, что Ольге известно о моих ежедневных велосипедных прогулках по Шанхаю. Она прекрасно понимала, что в темных переулках у Бабблинг-Велл-роуд меня могут похитить или обобрать до нитки. Может быть, на нее так подействовала Гражданская война в России, долгий путь с родителями через Турцию и Ирак и этот ничейный город в русле Янцзы, что ей было уже все равно, если бы ребенка, вверенного ее заботе, убили.
– К кому тебя отпустил отец, Джеймс?
– К Дэвиду Хантеру. Он мой лучший друг. Я пойду, Ольга?
– У тебя так много лучших друзей… Предупреди меня, если начнется война, Джеймс.
Она махнула рукой, и я удрал. На самом деле я вовсе не собирался к Дэвиду. Все летние каникулы мы со школьными друзьями вели в Шанхае эпическую игру в прятки: она длилась неделями и захватывала весь город. Выезжая с матерью в загородный клуб или попивая чай со льдом в шоколадной, я все присматривался, не видно ли Дэвида – он мог, сбежав от своей кормилицы, пробиться сквозь толпу и ударить меня по плечу – запятнать. Игра добавляла еще один слой странности и непредсказуемости и без того странному городу.
Я выкатил из гаража велосипед, застегнул пиджачок и поехал по дорожке от дома. Колени мелькали, как лопасти взбивалки. Вывернув на Амхерст-авеню, я обогнал колонну крестьян, тащившихся от западной окраины. Эти беженцы из мест, оккупированных японской или китайской армией, брели мимо больших зданий с жалким скарбом на плечах. Они пробирались к далеким многоэтажкам в центре Шанхая и не видели ничего, кроме жесткого асфальта под ногами. Они не замечали блестящих бамперов «бьюиков» и «крайслеров», не слышали гудков, которыми китайцы-шоферы пытались прогнать их с дороги.
Привстав на педалях, я протиснулся мимо рикши, нагруженного свернутыми циновками. На них, вцепившись в разобранную крышу и стены своей хижины, примостились две старухи. Я чуял запах их тел, искалеченных годами тяжелой работы, и такой же едкий пот, и голодное дыхание обнищавших крестьян. Однако ночной дождь, промочивший их одежду, еще сверкал на солнце, придавая грубой холстине подобие шелков на прилавке дорогого универмага – как будто магия Шанхая уже понемногу преображала этих обездоленных людей.
Что с ними станется? Мать старательно обходила вопросы о беженцах. Зато Ольга равнодушно объяснила мне, что большинство скоро умрет от голода или от тифа в переулках Чжабэя. Каждое утро по дороге в школу я встречал грузовики шанхайского муниципалитета, объезжавшие город, чтобы собрать сотни трупов умерших за ночь китайцев. Я убеждал себя, что умирают только старики, хотя сам видел тело моего ровесника, прислонившееся к решетке ограды у конторы отца. Он держал в белой руке жестянку из-под сигарет – возможно, последний дар бросившей его семьи. Я надеялся, что другие станут барменами, официантами или девушками третьего разряда из всемирного парка аттракционов. Мать говорила, что тоже на это надеется.
Отбросив эти мысли, радуясь предстоящему дню, я выехал на авеню Жоффр, где длинный зеленый бульвар тянулся из Французской концессии до Бунда. Раздражительные французские солдаты охраняли пропускной пункт, возведенный из мешков песка на трамвайных путях. Они опасливо посматривали в пустое небо и сплевывали под ноги проходящим китайцам. Они ненавидели этот уродливый город, место их ссылки на краю света. Но меня при въезде в Шанхай охватывало радостное волнение. Моим детским глазам, не знавшим ничего другого, Шанхай представлялся сном наяву – любой вымысел моего воображения этот город доводил до крайности. Броские плакаты, неоновые вывески ночных клубов, молодые китайские гангстеры и наглые нищие, острыми взглядами провожавшие мой велосипед, составляли залитое светом царство, полное восторгов, несравнимых с американскими комиксами или любимыми мной радиоспектаклями.
Шанхай переварит все, даже подступающую войну, как бы яростно ни дымили крейсера на реке Хуанпу. Отец называл Шанхай самым передовым городом мира, так что я знал: рано или поздно все города планеты наполнятся радиостанциями, адскими гонщиками и казино. На арене собачьих бегов толпы китайцев и европейцев ломились к рядам скамей, вовсе не думая о войсках Гоминьдан, окруживших город в ожидании атаки японцев. На стадионе хай-алай[64] толкались, спеша сделать ставки, игроки, а у Большого театра на Нанкин-роуд уже стояли утренние зрители, собравшиеся на последний голливудский мюзикл «Золотоискатели 1937».
Но среди этих чудес больше всего меня поражал Большой Всемирный парк аттракционов на авеню Эдуарда Седьмого. Шофер, без ведома родителей, часто отвозил меня в его грязные недружелюбные пещеры. Забрав меня из школы, Янг обычно оставлял машину у парка аттракционов и отправлялся по своим таинственным делам, которые занимали у него бо́льшую часть дня.
Гигантское складское здание парка наполняли свет и звук. В нем были фокусники и фейерверки, игровые автоматы и певички. В воздухе стояла дымка от жаровен, сало оседало на лице блестящей пленкой, смешиваясь с запахами благовоний и курильниц. Я, ошеломленный шумом, следовал за Янгом, который пробирался между акробатами и ударявшими в гонги китайскими актерами. Лекари, обезглавив огромного белого гуся, продавали прохожим чашечки горячей крови, а другие свирепые птицы топали ногами и гоготали, если я проходил слишком близко. Пока Янг шептался с игроками в маджонг и свахами, я из-под его ног заглядывал в открытые туалеты и глазел на страшных идолов, скалившихся над дверями храма, на таинственные кабинки для подглядывания, на массажные кабинки с изящными китаяночками в вышитых платьях с высоким воротом и прорезями на подоле до самых бедер, несопоставимо более впечатляющими, чем Ольга.
Однако в ту субботу Всемирный оказался закрыт. Площадки для танцев, прилавки для вяленой рыбы, ящики для любовной переписки разобрали, потому что муниципалитет превратил ветхое здание в убежище для беженцев. Сотни обезумевших китайцев рвались под его ненадежную крышу, проламывая кордон сикхской полиции в потемневших от пота тюрбанах цвета хаки. Сикхи хлестали гнилозубых крестьян тяжелыми бамбуковыми палками – словно ковры выбивали. Здоровенный сержант-британец тыкал служебным револьвером в старуху, сморщенную как обезьянка, с перебинтованными ступнями. Мозолистые кулачки старухи стучали по его груди.
Я стоял на другой стороне улицы, слушал гудки с реки – могучие стоны слепых зверей, вызывающих друг друга на бой. Впервые мне пришло в голову, что война уже пришла в Шанхай. Вместе с толпой китайцев-клерков я протиснулся между сточной канавой и бортом большой полицейской машины шанхайской полиции со сдвоенным пулеметом Томпсона над кабиной.
Задыхаясь, я остановился в дверях похоронной конторы. Пожилой гробовщик сидел среди гробов в глубине помещения, его белые пальцы мелькали над счетами. Щелчки эхом отдавались от пустых гробов, напомнив мне примету, которую Янг проиллюстрировал, щелкнув пальцами у меня перед носом: «Если гроб треснет, гробовщик знает, что он кому-то понадобится…»
Я слушал щелчки костяшек и всматривался в гробы – нет ли трещин. Скоро в Шанхае потрескается множество гробов. Старик все быстрее шевелил пальцами и мечтательно поглядывал на меня. Что он считал: сколько народу умрет в Шанхае? Под каким номером окажусь я – где-то между треснувшими гробами и щелкающими костяшками?
За спиной прогудела машина. Белый «Линкольн Зефир» пробивался сквозь поток движения, затертый рикшами и беженцами, осаждавшими парк аттракционов. Дэвид Хантер стоял на коленях на заднем сиденье, рядом с няней-австралийкой. Светлые волосы лезли ему в глаза. Забыв о гробах и костяшках, я вместе с велосипедом заспешил подальше, чтобы Дэвид не увидел меня, когда на улице станет свободнее.
Сирена воздушной тревоги прозвучала с одного из офисных зданий, и на ее звук наложился тяжелый осязаемый рокот, словно рушилось небо. На меня с криком налетел кули. Он нес на бамбуковом коромысле вязанки хвороста, и вены на его любу напоминали жирных червей. На бегу кули сбил мой велосипед. Я потер разбитые коленки и потянулся к рулю, но бегущие сшибли меня наземь. Задыхаясь, я лежал среди лотерейных билетиков, обрывков газет и соломенных сандалий, а белый «линкольн» проплывал мимо. Дэвид, покручивая светлую прядь за пассажирским окном, нахмурился: он не узнал меня, но удивился, почему английский мальчик в пиджачке кафедральной школы выбрал такое время, чтобы поваляться в грязной канаве.
Сирена вопила, разрывая воздух. Китайцы – офисные работники, секретарши, прислуга из отелей – бежали по Нанкин-роуд от Бунда. За ними с реки поднималось огромное облако белого пара, подсвеченное снизу вспышками выстрелов. Вокруг облака кружили три двухмоторных бомбардировщика, ложились на крыло, пролетая через пепельные клубы.
Китайская эскадрилья бомбила «Идзумо» и японскую текстильную фабрику в Янпу, всего в миле от Бунда, за Садовым мостом. Окна в зданиях на Тибет-роуд дребезжали от раскатов оружий. Мимо прокатил к Бунду трамвай – его пассажиры выпрыгивали на ходу. Высоко над ними, на крыше здания «Сокони-вакуум» стояла беззаботная группка европейцев в белых теннисных костюмах. Они смотрели в бинокли и указывали друг другу на различные подробности зрелища.
Неужели война в самом деле началась? Я ждал чего-то упорядоченного и организованного, как на представлении «Побудки». В воздухе гудели самолеты: пилотам как будто наскучила цель, и они кружили над «Идзумо», просто убивая время до возвращения на базу. Французские и английские корабли стояли на якоре у путунского берега; на мостиках тихо перемигивались сигнальные огни – капитаны с легким любопытством обсуждали бомбардировку, разворачивающуюся ниже по течению.
Забравшись на велосипед, я выпрямил руль и отряхнул пиджак от пыли: молодой куратор младших классов любил в свободное время прогуляться по городу и доносил на тех, кого заметил в неопрятной одежде. Я поехал за пустым трамваем, прямо между блестящими рельсами. Ближе к Бунду кондуктор, браня водителя и размахивая кожаной сумкой с мелочью, выскочил на мостовую. Трамвайный звонок дребезжал на пустой улице. Из дверей офисного здания смотрели столпившиеся там клерки.
Возле носа «Идзумо» над мелкими волнами взлетел фонтан брызг, замер на миг и обрушился водопадом. Клочья пены взметнулись выше антенн и мачт древнего крейсера. Вторая эскадрилья бомбардировщиков строем заходила по Хуанпу между Бундом и Путуном, где за жирным дымом виднелась фабрика моего отца. Один самолет отстал – пилот не удержался в строю. Он покачал крыльями, как в шоу высшего пилотажа на аэродроме Хунджао.
– Джейми, брось велосипед, поезжай с нами!
Ко мне подкрался белый «Линкольн Зефир». Няня Дэвида звала меня, протянув руки через плечи испуганного шофера-китайца. Придерживая одной рукой соломенную шляпку, другой она манила меня к машине. Няня Арнольд всегда была простой и дружелюбной, гораздо милее моей Ольги, и ее окрик меня удивил. Дэвид узнал меня, и его глаза победно сверкнули. Он смахнул со лба светлую челку – я мог стать его первой добычей в наших марафонских прятках.
«Идзумо» окутался дымом, вокруг его бортов вертелись струи маслянистого пара. Сквозь тучи копоти я различал огонь зенитных орудий, но выстрелы терялись за монотонным гулом бомбардировщиков.
– Джейми, глупый ты!..
Я нажал на педали и умчался от них за стену шума и дыма. Из окон отцовской конторы на Чухуан-роуд вываливались стекла. Секретари разбегались от дверей, в их белых рубашках блестели иголочки осколков. Я наехал передним колесом на обвалившийся кусок карниза. Пока я выправлял педаль, бомбардировщик на бреющем полете пронесся прочь от заградительного огня японского крейсера. Он пролетел над Бундом, показав открытые люки, и уронил две бомбы на пустой сампан[65], причаливший в бухте.
Я, боясь пропустить фонтан взрыва, забрался в седло, но две сильных руки подхватили меня под мышки. Британский сержант полиции пинком отбросил велосипед и вместе со мной присел за крыльцом здания «Сокони». Он так прижимал меня к своему боку, что его револьвер расцарапал кожу на моем колене.
Обломки посыпались между отелями и домами Нанкин-роуд, улица покрылась белым пеплом. Горячий воздух ворвался в легкие и швырнул меня наземь рядом с сержантом. Клерк-китаец выскочил на нас из клуба пыли, по лбу у него текла кровь. Случайная бомба попала в «Палас-отель», а другая на авеню Эдуарда Седьмого рядом с парком аттракционов. Здания на Чихуан-роуд качались, стряхивая на мостовую осколки стекла и черепицы.
Пожилая евразийка с окровавленным ухом вышла из остановившейся у тротуара машины. Женщина деликатно промокала кровь носовым платком, когда сержант толкнул меня к ней.
– Побудьте здесь! – Он тряхнул меня за плечо, как будто будил спящую куклу. – Парень, останься с ней!
Как только сержант побежал в сторону Нанкин-роуд, женщина выпустила мою руку и отмахнулась – ей было не до меня. По моей ноге сочилась кровь, впитываясь в белый носок. Опустив глаза на царапину, я заметил, что потерял одну туфлю. В голове было пусто. Я даже дотронулся до щеки, проверяя, на месте ли она. Взрыв высосал с улицы воздух, трудно было дышать. Рассеянно помахав мне, женщина побрела через обломки, отряхивая пыль с сумочки. Кровь продолжала сбегать по ее уху, пока она вглядывалась в разбитые окна, ища свое.
Мимо проехала санитарная машина шанхайских добровольческих частей – под ее шинами трещало стекло. Я понял, что оглох, да и все вокруг тоже оглохло, словно мир больше не слышал сам себя. На двести ярдов от парка аттракционов почти не осталось целых зданий. Над обнажившимися этажами поднимался дым, оборванные провода искрили и подскакивали как петарды. На улице среди разбитых тележек и выгоревших машин лежали сотни мертвых китайцев. Их тела были присыпаны белой штукатуркой, на которой проступали темные пятна, – словно мертвецы натянули на себя камуфляж. Я, проходя между ними, споткнулся о пожилую даму, лежавшую на спине. Пухлое лицо, присыпанное пылью, последний раз строго хмурилось на меня. Клерк без руки сидел у заднего колеса выпотрошенного автобуса. Среди обломков парка аттракционов было полно рук и ног – и еще палочек для курений, игральных карт, граммофонных пластинок и масок драконов, а также голова от чучела кита; все белое от пыли. Через улицу тянулась полоса шелка – как перевязка для раненых зданий и оторванных рук.
Я ждал, что меня кто-то окликнет, но умолкший воздух звенел, как пауза после тревожного колокола. Я больше не слышал своих шагов по битому стеклу. Я вернулся к «линкольну» Хантеров. Шофер в светлой ливрее стоял у водительской дверцы, стирая пыль с ветрового стекла. Дэвид один сидел на заднем сиденье, зажимая рот ладонями. Он не заметил меня – неподвижным взглядом уставился на порванный чехол, словно не хотел меня видеть.
Сквозь разбитое окно я взглянул на няню Арнольд, лежавшую поперек передних сидений. Волосы закрывали ей лицо, взрывная волна затолкала их в рот. Ладони были раскрыты – белые ладони, уверявшие прохожих, что перед смертью она тщательно вымыла руки.
После, навещая меня в городской больнице, Дэвид спрашивал, отчего у меня была кровь на ноге. Как ни странно, он за всю Кровавую Субботу заметил только эту кровь.
– Бомбой ранило, – сказал я ему.
Я понемногу начинал хвастаться, сам не зная, как много правды в моем хвастовстве. Мощная бомба, попавшая в парк аттракционов, убила тысячу двенадцать человек – почти всех беженцев, собравшихся там. Все, гордясь, что Шанхай опять отличился, повторяли: «Наибольшее число жертв от одного взрыва за всю военную историю». Мое мелкое ранение позволяло мне числиться среди тысячи семи раненых. Я не был младшим из них, но мне хотелось считать себя номером 1007, и я твердо вывел это число чернилами у себя на предплечье.
Яростные бои вокруг Международного сеттльмента затянулись на несколько месяцев, пока японцам не удалось вытеснить китайцев из Шанхая. При этом погибли десятки тысяч солдат и гражданских. Но бомба, по ошибке сброшенная китайским летчиком на авеню Эдуарда Седьмого, заняла особое место в мифологии войны – стала ярким примером того, как массовое убийство теперь падает с неба.
Отдыхая в постели шанхайской больницы, я думал не о бомбе в парке аттракционов, а о войске игрушечных солдатиков на полу моей детской. Спасатели волонтерского корпуса еще несли меня к машине, а я уже понимал, что линию фронта придется перестроить. Я увидел долгожданную настоящую войну и с чувством легкой вины вспоминал, что среди фигурок китайских солдат нет убитых. Время от времени слух у меня ненадолго включался, и гул японских орудий, бьющийся в больничные окна, словно звал меня из иного мира.
Впрочем, через несколько дней воспоминания о бомбежке поблекли. Я с усилием вспоминал пыль и обломки на Шихуань-роуд, но разрозненные картины уже сливались с кинохрониками гражданской войны в Испании и маневров британских и французских войск. Бои в западных предместьях Шанхая затягивали окно дымной занавесью, а когда ее отдергивал осенний ветер, становились видны горящие доходные дома Нантао. Врачи и медсестры, проверявшие мне слух камертоном, Ольга и одноклассники, родители, заходившие по вечерам, мелькали как актеры немого фильма, который крутил для нас отец Дэвида Хантера на стене столовой. Бомба, уничтожившая парк аттракционов и убившая больше тысячи человек, превратилась в сцену из этого фильма.
Вернуться на Амхерст-авеню я смог только через три месяца. Осколки снарядов китайской и японской батарей, размещавшихся на вокзале Сиккавэй и в Хунджао, пролетали над крышей нашего дома, поэтому родители перебрались в квартиру во Французской концессии. Битва за Шанхай шла по периметру сеттльмента, сотрясала двери и заставляла лифты застревать в шахтах. Как-то раз мы с Ольгой целый час провели в металлической клетке. Она, обычно такая молчаливая, все это время заливала меня потоком слов, хоть и знала, что я ничего не слышу. Я часто задумывался, не винит ли она меня в начале войны – впрочем, в глазах Ольги это было бы наименьшим из моих прегрешений.
В ноябре китайские войска стали отступать из Шанхая вверх по Янцзы, к Нанкину. Оставленные ими руины пригородов занимали японцы, оцепившие Международный сеттльмент кольцом танков и пулеметных постов. Теперь на Амхерст-авеню было безопасно. Пока вернувшиеся домой родители беседовали со слугами, я бросился в детскую – мне не терпелось увидеть солдатиков.
Миниатюрное сражение за Шанхай разнесло в стороны. Сломанные солдатики валялись среди рельсов железной дороги и игрушечных машинок. Кто-то – может быть, кули или мальчик номер два – использовал моего «Робинзона Крузо» как пепельницу, нервно тыкал окурками в обложку, выглядывая в окно. Я подумал, не нажаловаться ли отцу, но сообразил, что слугам было так же страшно, как мне.
Я собрал солдатиков и потом еще пробовал играть с ними, но игры стали серьезнее тех, что шли у меня в детской до Кровавой Субботы. Когда мы с Дэвидом расставляли друг против друга войска, я с тревогой думал, не хотим ли мы втайне убить друг друга. Вспомнив оторванные руки и ноги в парке аттракционов, я убирал солдатиков в коробку.
К Рождеству у меня появились новые наборы солдатиков: шотландские горцы в боевых килтах и гвардия Колдстримского полка в шапках из медвежьих шкур. К моему удивлению, затянувшиеся бои не изменили жизнь Международного сеттльмента – как будто ожесточенные военные действия были всего лишь жестокой забавой, вроде публичных удушений, какие случались в Старом городе. Неоновые вывески над четырьмя ночными клубами Шанхая горели ярче прежнего. Отец играл в крикет в загородном клубе, мать собирала партии в бридж и давала обеды. Я был пажом на роскошном венчании во Французском клубе. Бунд запрудили торговые суда и сампаны, нагруженные милями яркого ситца, производившегося красильной фабрикой отца для изящных китаянок, толпами валивших в сеттльмент. Работа крупных экспортно-импортных предприятий на Чихуань-роуд кипела как никогда. Радиостанции передавали американские приключенческие сериалы, танцевальные залы были забиты девушками второго и третьего разряда, а британский гарнизон снова давал «Побудку». Даже «Адские гонщики» вернулись из Манилы и снова гоняли, не щадя машин. В отдаленных областях Китая шла война между японцами и чанкайшистами, а в казино вертелись колесики рулетки, раскручивая мечты о старом Шанхае.
Словно решив напомнить себе о войне, родители с друзьями как-то воскресным утром выехали на экскурсию по местам боевых действий к западу от Шанхая. Нас пригласило Британское консульство, поэтому жены нарядились в шелковые платья, а мужья – в модные серые костюмы и панамы. Когда караван авто остановился перед пропускным пунктом на Кесвик-роуд, я подумал, что усталый японский часовой завернет нас обратно, но солдат молча махнул, разрешая проезд, как будто мы не стоили даже взгляда.
Отъехав от города на три мили, мы остановились на пустынной дороге. Я помню поле боя под молчащим небом и выжженную деревню у заброшенного канала. Шоферы открыли дверцы, и мы вышли на дорогу, засыпанную золотом. Под ногами лежали сотни винтовочных гильз. Пустые окопы тянулись от могильника к могильнику, гробы торчали из похоронных курганов, как ящики сломанного платяного шкафа. Повсюду были обрывки камуфляжной сетки, пустые коробки из-под снарядов, сапоги и каски, ржавеющие штыки и сигнальные ракеты. Стрелковые ячейки заполнились водой, за ними поднимался земляной редут, разбитый японской артиллерией. На месте, где стояла пушка, валялся труп лошади, ноги палками торчали вверх, к солнцу.
Мы все озирали эту сцену. Дамы отмахивались от мух, их мужья тихо переговаривались – группа инвесторов на просмотре недоснятого военного фильма. Мой отец с мистером Хантером первыми направились к каналу, по мелкой воде которого плыли китайские солдаты. В затопленных окопах повсюду лежали мертвые пехотинцы, до пояса укрытые землей – словно они уснули в старой спальне.
Дэвид шел рядом со мной и бормотал себе под нос. Ему хотелось домой, я видел его очумелый взгляд сквозь челку. Он держался поближе к матери, но мертвое поле боя окружало его со всех сторон. Дэвид, нарочно пачкая начищенные ботинки, пинками отшвыривал коробки из-под патронов на спящих солдат.
Я приставил ладони к ушам в надежде поймать звук, который мог бы их разбудить.