Джеймс Грэм Баллард, как и многие другие, на чьем сердце оставила след война, бо́льшую часть жизни предпочитал о ней молчать. Умри он в пятьдесят с небольшим (что вполне могло случиться, учитывая пристрастие к алкоголю и табаку) – и свидетельством его жизни в годы войны был бы один-единственный короткий рассказ, «Затишье». Баллард предпочитал претворять свои воспоминания в гораздо более фантастические образы: затонувшие миры, бетонные острова, последние берега, выставки жестокости.
И лишь в восьмидесятые он направил свой талант, словно прожектор, на собственную жизнь, чтобы вытащить на свет, а может быть, и совсем изгнать призраков Шанхая. Впервые он бросил им вызов в «Империи Солнца», потом снова взялся за них, уже с другой стороны, в «Доброте женщин», и, наконец, уже перед смертью, изложил свою историю в Miracles of Life, автобиографии, которую принято считать «самой правдивой». Писатель, чья репутация всегда основывалась на принципе «никаких объяснений, никаких извинений», к концу жизни все сильнее стремился донести до людей, через какие испытания он прошел и как они на него повлияли.
«Империя Солнца» с этой задачей справиться не могла. Во-первых, там не рассказывалось, что стало потом с мальчиком, который видел трупы на улицах родного города и несколько лет выживал в японском лагере для интернированных. А во-вторых, читатели уже воспринимали этот роман через призму сентиментальной, излишне жизнерадостной экранизации Стивена Спилберга. Но «Доброта женщин», которая позиционировалась как продолжение «Империи Солнца», возвращает читателей к прямому, откровенному стилю ранних работ Балларда, где он показывал, что ужас и насилие могут сделать с человеческой психикой. Эпизод, где юный Джим видит, как скучающие, полусонные японские солдаты медленно душат пленного китайца электрическим проводом – искусное сочетание недосказанности в самой сцене и гнетущего отголоска после. Джиму удается спастись, уйти от японцев, но мы понимаем, что от этого зрелища ему не уйти уже никогда.
Как и в «Империи Солнца», Баллард для большего драматизма убрал из лагеря своих родителей – его Джим там жил сиротой. И другие события первой книги подаются здесь несколько иначе, через других персонажей. На протяжении семнадцати глав, похожих на небольшие повести, Баллард художественно перерабатывает основные этапы своей жизни в период с 1937 по 1987 год. Начиная с детства в Шанхае, где богатые, вечно подвыпившие переселенцы с запада играют в теннис, ходят по магазинам, предпочитая не замечать, как множатся на улицах груды трупов китайских беженцев, погибших от голода, тифа или бомбежек. «Мне, ребенку, который отродясь не видел ничего иного, Шанхай представлялся эдаким сном наяву, где все, что только можно вообразить, уже воплотилось в крайней своей степени». Эти слова вполне могут служить общим манифестом всех романов Балларда.
Его всегда увлекали сюрреалисты, и он полагал, что именно из их полотен почерпнул характерную ауру, которой наполнил свои книги. Шанхай, который мы видим в «Доброте женщин», – это галерея неизвестных шедевров Дали, Магритта, Дельво и других. Мертвые китайцы, лежащие у входа в разрушенный бомбежкой парк развлечений, «покрыты слоем белой пыли, сквозь которую проступают темные пятна, словно трупы надели камуфляжные костюмы». Образ, достойный Де Кирико. Оторванные руки Баллард с жутковатой простотой называет «потерянными». Личные шоферы везут скучающих экспатов на поля прошедших боев, где открытые гробы напоминают «выдвинутые ящики шкафа, который перерыли сверху донизу». Из-за вмятых в землю стреляных гильз «кажется, что ходишь по золотым дорожкам», а убитые солдаты лежат «в осыпавшихся траншеях, по пояс в земле, словно уснув в заброшенном дортуаре». Будучи вынужден наблюдать такие картины в обществе изящно одетых дам, «отгоняющих веерами мух от лица», Джим получает кошмарный опыт, впитывает эмоционально-этические конфликты, которые охарактеризуют собой двадцатый век.
Если странный, безумный Шанхай является в романе провозвестником Аушвица, Вьетнама и бессмысленного хаоса современного инфопространства, то учеба Джима на медика в послевоенном Лондоне раскрывает принципы Балларда как прозаика. В эпизоде, где Джим препарирует труп, подруга предупреждает его: «Сперва надо срезать весь жир, иначе не доберешься до фасции». Это очень точная метафора клинически четкого подхода Балларда к повествованию, его невероятной смеси концентрации и легкости. И, хотя Баллард любил противопоставлять себя ярым авангардистам от литературы, утверждая «я писатель в душе глубоко старомодный», он отрицал приемы, с викторианских времен лежащие в основе добротной популярной прозы. Сюрреалистский акцент на необъяснимом и свойственное научной фантастике снисхождение к беспорядочным описаниям и неестественным диалогам отвечали его собственным взглядам, но, возможно, разочаровывали некоторых читателей.
В сфере телесности и особенно секса Баллард противоречит канонам английской литературы сильнее всего. Трудно представить другого британского писателя, способного выдать что-то вроде: «По моему лицу скользнули ее маленькие, стертые от стирки ладони. Они пахли губной помадой, спермой и анальной слизью». Частые упоминания пениса, половых губ, простаты и тазовых костей подчеркивают мнение Джима, что «Анатомия» Грея – книга гораздо более важная, чем «Улисс». Даже в главе, которая посвящена супружеской любви и чуду новой жизни, мы видим, как Джим вправляет Мириам прямую кишку, которая выпала во время родовых схваток. Те, кто начал читать Балларда с «Империи Солнца», номинированной на Букеровскую премию и лишенной даже намека на секс, возможно, сочли такую откровенность неприятной. И Баллард, обретя известность после ее выхода, действительно получал возмущенные письма: люди сожалели, что стали читать другие его книги. Да, он разделял пренебрежение Уильяма Берроуза к «правилам хорошего вкуса», однако его акцент на телесном – не просто способ шокировать читателей. Не веря в бессмертие души, в мистицизм вечной жизни, в котором находили утешение более «духовные» авторы, он бесстыдно восхищался плотью – каждой порой кожи, каждым ее шрамиком и прыщиком. Эпизод в «Доброте женщин», где Джим вскрывает женский труп, Баллард выписывает деликатно и почтительно, даже благоговейно.
При всем своем модернизме Баллард все-таки рос на традициях предыдущего поколения, на «Бигглзе» и «Чамз». И эти ценности он отбросить не мог. Отсюда его противоречивое восхищение солдатами, презрение к пораженческому настрою англичан в Сингапуре и любовь к военным самолетам, которую он пронес через всю жизнь. Все это делало его совершенно чужим для нового поколения – длинноволосых пацифистов с их шумными протестами. И причина не только в возрасте: и Уильям С. Берроуз, и Тимоти Лири были много старше, но их обоих трудно представить плечом к плечу с Джимом и почетным караулом Королевских ВВС на похоронах давно погибшего пилота «Спитфайра». Из этой сцены становится ясно: Баллард, который цинично смотрит на многое, к павшим воинам относится со скорбным почтением.
Бо́льшая часть книги писалась в период с шестидесятых до начала семидесятых, когда Баллард уже замыслил сюжеты, которые принесли ему славу знатока общественной анатомии. И его взаимоотношения с этим периодом были очень необычны. Его не трогала музыка, не влекло очарование психоделии, а идеализма хиппи он попросту не понимал. Поэтому, в отличие от многих экспериментаторов, оставался равнодушным к духу шестидесятых. Да, его радовала та встряска, которой подверглась классовая система, та волна контркультуры, которая, поднявшись, принесла ему популярность. И все же в «Доброте женщин» он рисует шестидесятые как эпоху, где наркотики, громкие политические убийства, послевоенные психотравмы и телевидение лишают общество разума. «Упадок чувств и эмоций, угасание настоящей страсти опалили это несчастное десятилетие, словно безжалостное солнце – детскую площадку».
В чем же искать надежду, если общество сошло с ума, а мир вокруг исходит ядом? В доброте женщин? Неужели это женская забота помогает Джиму (и автору вместе с ним) выстоять и идти дальше? Да, название книги предлагает нам считать именно так. Но более внимательный взгляд ставит эту идею под сомнение. У Джима нет матери, а есть только вечно угрюмая няня, которая всего лишь приглядывает за ним. Потом, во взрослой жизни, появляется непостоянная и неверная любовница Салли Мамфорд с явной тягой к самоуничтожению. Даже Мириам, жена, хоть и поддерживает его, вечно желает перемен, рассматривает брак как «поворот с прямой дороги в тупик». Но в конце концов она, как и собственная супруга Балларда, внезапно умирает, оставляя его одного растить троих детей. «Соблазны развязки» – вот более подходящее название для этой книги. И действительно, в последних главах мы видим явно притянутые за уши сцены секса, когда женщины, что-то значившие в жизни Джима, вдруг снова возникают рядом, чтобы заняться с ним любовью. Это отчаянная попытка автора связать все воедино путем надуманных диалогов и обмена физиологическими жидкостями. Если какие-то женщины и были для Джима (как и для самого Балларда) спасением, так это его дочери, которые дарили отцу, топившему горе в бутылке, ту стабильность и утешение, ту любовь и счастье, в которых он так нуждался.
Баллард был не лишен эмоций – как не лишены их и его работы. И отстраненность, которую многие критики называли истинно баллардовской, вовсе не такая ледяная и всеобъемлющая, как представляется. В романе «Доброта женщин» теплые чувства – сострадание, страсть, родительская любовь, дружеская привязанность – полноводной рекой текут глубоко под кожей. Но, подобно венам, которые сжимаются или спадаются при приближении инфузионной иглы, эти чувства избегают баллардовского пера, беспристрастного, как скальпель патологоанатома. «Доброта женщин» – любопытная смесь, сочетание, порой не совсем удачное, беспощадной жесткости ранних, более фантастичных работ и новой для него человечности, которая вытеснила извращенный мистицизм. За много лет до этого, когда издательство вернуло «Автокатастрофу» с комментарием «автор психически болен и лечению не подлежит», Баллард только воодушевился, ибо это подтверждало: книга задевает за живое. Но к 1991 году он уже не купался в лучах негодования критиков.
По правде говоря, внутренняя добропорядочность Балларда сквозила во всех его сюжетах, даже самых скандальных. Он хотел, чтобы все жили в любви и заботе, в дружной семье, какая была у него самого в тихом пригородном Шеппертоне. А не теряли человеческий облик, предаваясь безумию и каннибализму, как толпы, заключенные в «Высотке». Его обзывали нигилистом-извращенцем, чемпионом по оргазмическим автокатастрофам – что показывает, сколь недалекими были и остаются ревнители общественной морали. А он, как любой сатирик, полагал, что люди в своих поступках должны руководствоваться состраданием и законами нравственности. Печалясь, что этого не происходит, он выражал свою тревогу – но вместо того, чтобы истерично заламывать руки, демонстрировал нам всем антиутопичное будущее как свершившийся факт. Погружал нас туда силой.
Я говорю «нас», но вынужден признать, что сам открыл для себя Балларда на удивление поздно. На удивление, потому что он настолько неразрывно связан с другими культурными явлениями, что сейчас даже представить трудно, как я мог его «пропустить». Будучи поклонником андеграундных комиксов, я наизусть знал невероятно жестокие, натуралистичные антиутопии Гаэтано Либераторе. Нес в массы идеи Фиби Глекнер – а она в одной из немногих своих работ, которой у меня не было, создала анатомическую фантасмагорию для переиздания «Выставки жестокости». Я кайфовал под «Hamburger Lady» Throbbing Gristle (чистейший Баллард, только в форме звука), тащился от «Алых Песков» Пола Шутце, подпевал под «Высотку» Hawkwind. Обожал фильмы Дэвида Кроненберга. Был под сильным впечатлением от Industrial Culture Handbook, выпущенной в восьмидесятые издательством Re/Search. Много раз перечитывал их издания, но почему-то ни разу не встречал те, что были посвящены творчеству Балларда.
Теперь, оглядываясь назад, я не могу объяснить, почему «избегал» Балларда. Возможно, подсознательно опасался, что его работы слишком сильно повлияют на мои? Ведь если брать мое творчество, то любой рассказ, например «Обоснование кокосов», теперь кажется потрясающе, упоительно «баллардовским», и я особенно рад, что сам, без его наставлений, исследовал эту сферу. И вместе с тем очень горько оттого, что он не появился в моей жизни, пока был жив сам. Я написал бы ему письмо, где превознес бы его непоколебимые взгляды и его работы, почти всегда прекрасные. Да, наверное, дело именно в этом.