И еще одно – мы повелеваем, чтобы отныне ни один владелец книжной лавки, ни продавец книг, ни кто бы то ни было другой не осмеливался привозить в эти края Библию или Новый Завет в вышеупомянутых порочных изданиях или в других, содержащих какие-либо ошибки, пусть даже они будут устранены таким же образом, каким теперь надлежит устранять те ошибки в изданиях Библии и Нового Завета, экземпляры коих еще есть в этих краях, под страхом применения наказаний, приведенных в нашем письме.

Постер Чиччолины, бывшей порноактрисы и будущего итальянского политика с ярко-красными губами и в платье с вырезом; рядом – постер соседнего барочного района. Хороший выбор новинок и журналов из разных стран вместе с пятнами на стенах под бесполезными перегоревшими лампочками. С такими контрастами я столкнулся в начале века в братиславском книжном магазине La Reduta на улице Палецкого, близ парка, тихого, несмотря на снопы искр, которыми сыпали проезжавшие мимо трамваи. Ощущение пребывания меж двух морей, между двумя историческими моментами присуще всем странам, пережившим коммунизм. Словацкой литературе в книжном магазине уделялось столько же пространства, сколько и чешской, но новинок на словацком языке было больше – этим словно хотели с гордостью показать становление новой действительности, пусть и очень медленное.

Весь Берлин внушает то же ощущение водораздела. Если идти от Александерплац по просторному, решенному в социалистической эстетике бульвару, когда-то называвшемуся Шталин-аллее, а затем переименованному в Карл-Маркс-аллее, такому широкому, что по нему могла бы маршировать целая армия в сопровождении множества танков, поражаешься тому, что в этой пространственной мегаломании, среди этих подмостков, идеально подходящих для политического устрашения, делается такой акцент на культуре. Потому что первое, с чем здесь сталкиваешься, – это большое настенное панно Дома профессора с его многоцветным педагогическим превознесением мира труда. Чуть дальше, слева, видишь фасад Kino International, где с 1963 года проходили премьеры DEFA (Deutsche Film AG). Далее следуют Café Moskau, Bar Babette, CSA Bar, после которых ты наконец добираешься до Karl Marx Buchhandlung, старого коммунистического книжного магазина. Он закрылся в 2008 году, и его здание заняла киностудия; слева находился старый Rose-Theater. За два года до закрытия книжный послужил декорацией для финала фильма «Жизнь других», который, по сути, рассказывает о чтении.

Ведь капитан Штази Герд Вислер, подписывающий свои донесения как HGW XX/7, всё время занимается тем, что читает – путем прослушивания – повседневную жизнь писателя Георга Дреймана и его возлюбленной, актрисы Кристы-Марии Зиланд. В ключевом эпизоде фильма шпион выкрадывает из библиотеки Дреймана книгу Бертольта Брехта, и она становится тем узким мостиком, по которому он робко проникает в ряды диссидентов. Если книга таким образом превращается в символ протестного чтения, то пишущая машинка, привезенная контрабандным путем с Запада, – а все пишущие машинки Германской Демократической Республики контролировало управление разведки – становится символом протестного письма. Именно на ней Дрейман, прежде хранивший верность режиму, но разочаровавшийся в нем из-за преследований, которым подвергались его друзья, и из-за измены своей любовницы, согласившийся переспать с министром культуры ГДР, чтобы не лишиться ролей, печатает статью о чрезвычайно высоком уровне самоубийств, замалчиваемом правительством. Статья публикуется в Der Spiegel, потому что Вислер начал сопереживать паре и защищать ее, составляя донесения, где отрицается, что в его доме происходит подозрительная деятельность. Благодаря нему пишущую машинку не обнаруживают в ходе очередного обыска, и Дрейман избегает последствий своей измены, хотя Криста-Мария случайно гибнет. Когда начальник Вислера понимает, что тот перешел на другую сторону, он, не имея доказательств, просто разжалует его до уровня перлюстратора писем подозреваемых, частной переписки тех, кто мог работать на врага или плести заговоры с целью свержения режима. После падения Берлинской стены писатель получает доступ к архивам Штази и узнает о существовании осведомителя и о его роли в прежде необъяснимых событиях. Он пускается на поиски осведомителя, который теперь работает почтальоном и ходит от дома к дому, разнося запечатанные конверты, защищенные правом на неприкосновенность частной жизни. Писатель не решается с ним заговорить. Два года спустя Вислер, проходя мимо Karl Marx Buchhandlung, останавливается, узнав Георга Дреймана на плакате в витрине, рекламирующем его новую книгу. Вислер заходит внутрь. Книга посвящена HGW XX/7. «В подарок?» – спрашивает его кассир. «Нет, для себя», – отвечает он. Лента завершается этим ответом, произнесенным в книжном, где теперь находится целое учреждение, но полки которого я помню и по фильму, и по своему визиту туда в 2005 году. Я фотографирую висящее в дальнем углу помещения настенное панно, изображающее бородатое лицо Карла Маркса с фиалкой. Следы былого.

В своем романе «Европа-узловая» Уильям Т. Воллманн проникает в голову одного из таких осведомителей, постоянных читателей людских жизней, служивших, с их точки зрения, литературными персонажами. В голову критика и цензора. Он отслеживает передвижения Ахматовой и пишет, выбирая метафору, воплощенную в реальность сталинским аппаратом: «Правильнее было бы вымарать ее на фотографии, а потом обвинить в этом фашистов». Упоминая отправку на Запад крамольного материала, намного более важного, чем художественная статья Дреймана, осведомитель утверждает: «Если бы Солженицына оставили мне, он никогда не сумел бы переслать за кордон свой ядовитый „Архипелаг ГУЛАГ“». Воллманн рассказывает о суматохе в книжных лавках на Невском проспекте, культурной артерии Санкт-Петербурга, где находился магазин Сытина, в котором покупал свои книги Ленин. Вместе с книготорговцем Александрой Калмыковой, отправлявшей в Сибирь то, что у нее просили сосланные туда революционеры, он создал газету, необходимую для распространения марксизма. Ленин заключил договор на две тысячи четыреста экземпляров книги «Развитие капитализма в России» и, получив аванс за авторские права, смог купить в книжном Калмыковой издания, которые ему были нужны для работы.

С честностью, не очень часто встречающейся на ниве литературы, Воллманн признает, что образцом для его произведения послужила «Гробница для Бориса Давидовича» Данило Киша, где доводится до крайности политический конфликт диктатуры пролетариата, социальных структур, основанных на существовании легионов осведомителей, «читающих» повседневные жизни. И на текстах. Запрещенные книги, цензура, дозволенные или отвергнутые переводы, обвинения, признания, формуляры, донесения – тексты. Тексты, основанные на подозрении, порожденном террором. В итоговой схватке арестованного Новского и истязателя Федюкина, пытающегося вырвать у него полное признание, Киш обнажает суть этих отношений между интеллектуалами и гонителями, которые повторяются, словно расистский анекдот, во всех обществах, пронизанных атмосферой систематического подозрения. Как и в «Энциклопедии мертвых», сербский писатель отталкивается от Борхеса – но в данном случае для того, чтобы политизировать его, обогащая наследие автора компромиссом, далеким от оригинала:

Новский затягивает следствие, пытаясь в свое признание, то есть в единственный документ, который останется после его смерти, включить некоторые формулировки, не только смягчившие бы его окончательное падение, но и шепнувшие бы будущему исследователю посредством искусно сплетенных противоречий и преувеличений, что всё здание этого признания зиждется на лжи, выдавленной, вне всякого сомнения, под пытками. Поэтому он с невиданной силой борется за каждое слово, за каждую формулировку. ‹…› Собственно, оба они, как я полагаю, так поступали по причинам, выходившим за рамки эгоистических и узких целей: Новский боролся за то, чтобы в своей смерти, в своем падении сохранить достоинство не только своего образа, но и образа революционера вообще, а Федюкин в своей погоне за фикцией и допущениями – сохранить строгость и последовательность революционной справедливости и тех, кто разделяет эту практику; потому что лучше, чтобы пострадала так называемая правда одного-единственного человека, одного мелкого организма, чем из-за него возникнут сомнения в высших принципах и интересах[37].

Если Karl Marx Buchhandlung был самым символичным книжным магазином Восточного Берлина, то Autorenbuchhandlung был и остается самым значимым книжным Берлина Западного. Неслучайно в разделенном городе Шарлоттенбург являлся центром федеративной половины, а магазин находится близ Савиньи-плац, рядом с той улицей, где обосновался Вальтер Беньямин, чтобы написать «Улицу с односторонним движением» – этот путеводитель, который, как и «Невидимые города» Итало Кальвино, помогает сориентироваться в психогеографии любого крупного города мира. Церемонию открытия магазина в 1976 году провел Гюнтер Грасс, однако несколько недель спустя, желая показать, что его призванием были отнюдь не только торжественные мероприятия, сюда приехал Гинзберг – опять он появляется в этой книге о книжных! – чтобы провести еще одну церемонию, на сей раз с поэтическим перформансом. Вплоть до падения Берлинской стены Autorenbuchhandlung оставался центром дискуссий о коммунизме и демократии, угнетении и свободе, сюда приглашались гости такой величины, как Сьюзен Сонтаг и Хорхе Семпрун. В девяностые годы он обратился к теме культурного объединения, уделяя основное внимание литературе Восточной Германии и подчеркивая ее значение. Главная особенность магазина, отраженная в названии, заключалась в том, что его открыла группа писателей, задавшихся целью распространять немецкую литературу, которую они творили и читали. Внешне этот книжный похож на барселонский Laie, на буэнос-айресский Eterna Cadencia или на стамбульский Robinson Crusoe 389: строгий, элегантный, классический. Неудивительно, что в нем покупает свои книги главный герой «Дня поминовения», романа Сейса Нотебоома, обладающего выраженным европоцентричным характером.

Ось, вокруг которой выстраивается «Европа-узловая», – это ось Германии-России. В романе Нотебоома мы читаем:

Германия и Россия, в такие моменты казалось, что эти две страны тоскуют друг по другу тоской, непонятной уроженцам атлантического побережья голландцам, точно эта бескрайняя равнина, начинающаяся у Берлина, обладает таинственной мощью, точно из этой равнины вновь должно явиться что-то, чему еще не пришел срок, но что опять, вопреки видимой логике развития, опрокинет всю историю Европы, будто эта гигантская масса земли возьмет и перевернется на другой бок, а западная окраина соскользнет с ней, как одеяло[38].

Режимы Сталина и Гитлера – атомные бомбы с фатально схожей участью; они появились одновременно в двух географических зонах, приговоренных к диалогу по меньшей мере с тех времен, когда прусский еврей Карл Маркс сформулировал свои политические идеи. Пока молодой Сталин учился в семинарии, он опасался, что книги, взятые из общественной библиотеки, попадут на заметку и, возможно, вызовут неприятности, поэтому пользовался свободой чтения в книжном магазине Захария Чичинадзе. Тогда императорская цензура держала в ежовых рукавицах Санкт-Петербург, а в Москве, на Никольской и прилегающих к ней улицах, поощряла производство лубков – русского эквивалента chapbooks[39], или листков, – которые прославляли царя, рассказывали о великих битвах или воспроизводили народные сказки, вызывая возмущение дореволюционных интеллектуалов, называвших их ретроградными, антисемитскими и проправославными. После революции 1917 года их вытеснила фотография. В книжном магазине Чичинадзе произошла Великая Встреча: здесь Сталин познакомился с текстами Маркса. Впоследствии изобретательный Сталин превратил этот опыт в приключение: по его версии, он и его товарищи, не имея лишних денег, тайком проникали в книжный Чичинадзе и по очереди копировали запрещенные тексты. Вот как это объясняет Роберт Сервис в своей биографии советского вождя и палача:

Чичинадзе был на стороне тех, кто противился русскому господству в Тбилиси. Когда семинаристы пришли в его книжный, он, безусловно, принял их радушно; а если они переписывали книги, то наверняка делали это с его гласного или негласного разрешения. Для городской интеллектуальной элиты распространение идей было важнее простой экономической выгоды. Это была битва, победе в которой либералы могли всего лишь способствовать. Магазин Чичинадзе напоминал рудник, где таились книги, к которым тянулась молодежь. Иосифу Джугашвили нравилась книга Виктора Гюго «Девяносто третий год». Его наказали за то, что он тайно пронес роман в семинарию; а когда в ноябре 1896 года в ходе обыска был найден роман Гюго «Труженики моря», ректор Гермоген предписал ему «длительное пребывание» в карцере. По словам его друга Иремашвили, группа также получила доступ к текстам Маркса, Дарвина, Плеханова и Ленина. Сталин упомянул об этом в 1938 году, утверждая, что каждый участник группы платил по пять копеек, чтобы взять «Капитал» Маркса на две недели.

Придя к власти, Сталин создал разветвленную систему контроля над текстами, отчасти опираясь на этот личный опыт, позволивший ему убедиться в том, что у всякой цензуры есть свои слабые места. Книги всегда были важнейшим элементом контроля в руках власти, и правительства создавали механизмы книжной цензуры так же, как строили замки, крепости и бункеры, которые рано или поздно попадали в руки врагов или разрушались, – не обращая внимания на то, о чем писал еще Тацит: «Напротив, обаяние подвергшихся гонениям дарований лишь возрастает, и чужеземные цари или наши властители, применявшие столь же свирепые меры, не добились, идя этим путем, ничего иного, как бесчестия для себя и славы для них»[40]. Бесспорно, появление книгопечатания серьезно осложнило государствам задачу по ограничению торговли запрещенными книгами. А современные диктатуры стали извлекать максимальную политическую выгоду от публичного сожжения книг, одновременно выделяя огромные средства из национального бюджета на органы чтения.

Испания в первые века Нового времени стала первопроходцем как в разработке массовых систем слежки и подавления читателей (в чем же, как не в этом, была роль Святой инквизиции?), так и в прокладывании маршрутов для импорта рабов и в создании концентрационных лагерей, планов перевоспитания и стратегий истребления. Неудивительно, что для Франко образцом государства была Испания времен Империи, национал-католическое наследие завоевания Америки. Франсиско Пуче, книготорговец из Малаги, так говорил о символах, которые противостояли франкистам:

На всех нас – книготорговцев, пострадавших от франкистской цензуры, от преследований со стороны полиции и от покушений, которые фашисты устраивали после смерти Франко, – остался отпечаток этой эпохи, и мы всегда считали книжный магазин чем-то бо́льшим, нежели просто бизнесом. Мы поднимали факел последнего человека, казненного Инквизицией, – книготорговца из Кордовы, осужденного в XIX веке за ввоз запрещенных Церковью книг. И эта эпоха снова ясно дала понять, что присущий диктатурам рефлекс сжигания книг представляет собой не случайное явление, а вытекает из несовместимости двух реальностей, как мы отмечали в начале по поводу сопротивления. Она также ясно показала значение независимых книжных как инструментов демократии.

Тем не менее связь между политическим строем и функционированием письменной культуры сложнее дихотомии, когда аристократические, диктаторские и фашистские режимы воплощают абсолютное зло, а парламентские демократии мыслятся как безусловное добро. И хотя, к счастью, во многих из них не применяются физические наказания и смертная казнь, Соединенные Штаты – пример того, как свободу выражения и чтения постоянно окружали механизмы контроля и цензуры. История американской демократии – это бесконечная череда поединков на зыбком ринге интеллектуальной свободы, начиная с закона Комстока 1873 года, направленного против непристойных и развратных произведений, до нынешних запретов книг, которые устанавливают тысячи книжных магазинов, образовательных учреждений и библиотек по политическим или религиозным мотивам. Или приемов, при помощи которых Управление по контролю над иностранными активами при Министерстве финансов препятствует распространению произведений с Кубы и из других регионов мира. В нашу эпоху мгновенного распространения любой громкой новости сожжение книг по-прежнему гарантирует место на первых полосах газет. По свидетельству Генри Дженкинса, литературным сериалом, вызвавшим больше всего споров в первое десятилетие нашего века, стали романы о Гарри Поттере, в отношении которых в 2002 году велось более пятисот различных разбирательств по всем Соединенным Штатам. В Аламогордо, штат Нью-Мехико, Церковь общины Христа сожгла тридцать экземпляров вместе с фильмами Диснея и компакт-дисками Эминема, потому что, по словам пастора Джека Брока, это были сатанинские шедевры и орудия для совершенствования навыков черной магии. За десять лет до этого публикация «Сатанинских стихов» Салмана Рушди не только в очередной раз выявила болевые точки в отношениях Соединенных Штатов с прямой или косвенной цензурой, но и поставила ребром намного более важный вопрос о такой геополитической проблеме, как свобода выражения. Потому что если полвека она существовала прежде всего в Восточной Европе и Азии, то начиная с девяностых годов стала распространяться на арабский мир с той разницей, что вследствие экономических и в первую очередь медийных преобразований речь больше не идет об исключительно местных или национальных дебатах, которые быстро пресекались властями. После «Сатанинских стихов», которые предали проклятию одновременно с падением Берлинской стены, столкновениями на площади Тяньаньмэнь и неудержимым распространением интернета, всякий раз, когда происходили нападки на свободу выражения и чтения, их последствия автоматически приобретали всемирный масштаб.

В своих воспоминаниях под названием «Джозеф Антон» Рушди рассказывает о подробностях этого дела. Сначала публикация идет обычным на Западе образом: он совершает поездки с рекламными целями, роман попадает в финал Букеровской премии. А распространение книги в Индии постепенно сталкивается с препятствиями, такими как заметка в India Today («она неизбежно вызовет лавину протестов») и действия двух парламентариев-мусульман, превративших борьбу против романа, который они не читали, в свое личное дело. Всё это приводит к решению о его запрете. Подобно тому как это происходило некогда в Соединенных Штатах, решение принимается Министерством финансов, которое опирается на закон о таможне. Рушди отвечает открытым письмом на имя премьер-министра Раджива Ганди. Фанатики, в свою очередь, угрожают издательству Viking Press и магазину, где писатель собирался провести чтение книги. Затем роман запретили в Южной Африке. И неизвестный пришел в дом писателя в Лондоне. И Саудовская Аравия и многие другие арабские страны запретили произведение. И посыпались угрозы по телефону. И в Брэдфорде публично сожгли экземпляры «Сатанинских стихов», а на следующий день «WHSmith, главная британская сеть книжных, изъяла книгу с полок своих 430 магазинов», выпустив при этом официальное коммюнике с просьбой не считать ее «цензором». Роман получил премию Коста. Беснующаяся толпа бросилась на штурм американского информационного центра в Исламабаде (Пакистан), и пять человек погибли от выстрелов, пока протестующие кричали: «Рушди, ты мертвец!» А далее – аятолла Хомейни, и его фетва, и два телохранителя, защищавших автора днем и ночью, и ферма, затерянная где-то в Уэльсе, и угроза бойкота всех изданий Penguin Books во всём мусульманском мире. Номер один в публикуемом The New York Times списке бестселлеров, и множество угроз взорвать бомбу. И настоящая бомба, взорвавшаяся в книжном магазине Cody’s в Беркли, развороченные стеллажи которого сохранили как свидетельство варварства, и угрозы смертью издателям и иностранным переводчикам. И солидарность архиепископа Кентерберийского и Папы Римского с оскорбленными чувствами мусульман, и заявление писателей мира в защиту Рушди. Разрыв дипломатических отношений между Ираном и Великобританией и отказ множества организаций проводить акции в поддержку преследуемого писателя из соображений безопасности. Рост числа конфликтов («Эти маленькие стычки между литераторами в тот момент, когда литературная свобода как таковая подверглась яростному нападению, казались трагедиями»), и периодические переезды. И псевдоним («Джозеф Антон»), и зажигательные бомбы в лондонских книжных Collet’s и Dillons, и в австралийском Abbey’s, и в четырех филиалах сети Penguin, и Международный комитет защиты Рушди, и повседневная жизнь, которую определяют, пронизывают, сотрясают, словно электрошокер, меры безопасности. И первая годовщина сожжения книг в Брэдфорде. И подтверждение фетвы, и убийство японского переводчика Хитоши Игараши. И подтверждение фетвы, и нападение с кинжалом на итальянского переводчика Этторе Каприоло. И подтверждение фетвы, и попытка убить норвежского издателя Уильяма Нигаарда. И подтверждение фетвы, и гибель тридцати семи человек в ходе другого протеста. И одиннадцать лет, которые Рушди скрывался, одиннадцать лет, на протяжении которых он не мог пройти по улице, спокойно поужинать в ресторане с друзьями, удостовериться, что его книги лежат на полках книжного магазина. И что эти его книги, ни в чем не повинные, несут на себе тяжесть многих трупов. Очень многих.

События, описанные в «Джозефе Антоне», свидетельствуют о том, что роман Рушди вписывается в ряд книг, подвергавшихся преследованию:

На вопросы друзей, как ему помочь, он отвечал: «Защитите мой текст». Нападки на роман носили вполне конкретный характер, а защита тем временем строилась исходя из самых общих соображений с опорой на великий принцип свободы слова. Он очень рассчитывал на более конкретную защиту, хотел, чтобы роман его отстаивали как высококачественное литературное произведение, в том же духе, в каком шла когда-то борьба за другие гонимые книги, вроде «Любовника леди Чаттерлей», «Улисса» и «Лолиты», – ведь враги его обрушились не на роман в целом и не на свободу слова как таковую, а на вполне определенный набор слов ‹…› на его намерения, добросовестность и профессиональную пригодность как писателя, этот набор составившего[41].

Но, в отличие от своих предшественников, вызывавших скандалы в мире, не знавшем мгновенного распространения новостей, «Сатанинские стихи» стали жертвой нового международного контекста. Контекста, в котором полюс исламской нетерпимости доводит до крайнего напряжения другой полюс – полюс демократий, так или иначе являющихся наследницами либеральных революций. Тем не менее если считать Французскую революцию первым решительным шагом в сторону современной демократии, то следует помнить, что наряду с массовыми казнями, разграблением собственности аристократии и духовенства народ также накопил огромный книжный капитал, с которым он просто не знал, что делать. Альберто Мангель в «Истории чтения» напоминает нам о том, что в конце XVIII века, когда старинная книга стоила намного меньше новой, английских и немецких коллекционеров обогатила революция. Они покупали на вес тысячи библиографических жемчужин, разумеется, при помощи французских посредников. Поскольку уровень грамотности простого народа был очень низким, книги, которые не продали или не уничтожили, оставались практически без читателей в общественных библиотеках, куда попадали. Открытие пинакотек также не привело к немедленному росту потребления культуры: самые значительные последствия коллективного образования всегда проявляются спустя долгое время. Перераспределение книг принесло плоды лишь спустя несколько поколений. Во многих исламских странах ведется работа по ужесточению систем подавления чтения, которые обеспечат будущее, лишенное многообразия, несогласия, иронии.

В истории Foyles, известного лондонского книжного магазина, мы снова обнаруживаем треугольник: одну вершину представляет собой сам магазин, две другие находятся в Германии и России. Таков извечный парадокс: войны, революции, радикальные политические перемены способствуют тому, что большое количество книг оказывается в другой стране и других руках. Когда в тридцатые годы Гитлер начал массово сжигать книги, первой мыслью Уильяма Фойла была послать ему телеграмму с предложением заплатить приличную сумму за тонны печатного и хорошо воспламеняющегося материала. Незадолго до того Фойл отправил свою двадцатилетнюю дочь Кристину в сталинскую Россию на поиски продаваемых книг. Русская экспедиция увенчалась успехом, а попытки договориться с немцами ни к чему не привели, потому что Гитлер продолжил жечь книги, не собираясь их продавать. Когда началась война и Лондон подвергся бомбардировкам нацистской авиации, старые книги вперемешку с песком стали наполнителем для мешков, при помощи которых легендарный книготорговец защищал свой магазин; крышу он, вероятнее всего, прикрыл экземплярами «Майн Кампф».

Речь наверняка шла об экземплярах «My Struggle» («Моей борьбы»), английского издания, выпущенного Hurst & Blackett в переводе Эдгара Дагдейла – сионистского активиста, который перевел текст на английский с намерением разоблачить планы Гитлера. К сожалению, как английское, так и американское (выпустившее книгу под названием «My Battle» – «Моя битва») издательства уступили требованиям немецкого издателя книги, Eher-Verlag, который заставил очистить ее от многих ксенофобских и антисемитских утверждений, содержавшихся в оригинале. Как объясняет Антуан Виткин в своем исследовании, посвященном истории этой книги, когда она появилась в Великобритании в 1934 году, было продано восемнадцать тысяч экземпляров. К этому времени ее уже прочитали Черчилль, Рузвельт, Бен-Гурион и Сталин, располагавшие полными переводами, осуществленными их службами разведки. «Майн Кампф» не только сделала Адольфа Гитлера автором главного бестселлера Германии тридцатых годов и миллионером благодаря авторским правам, но и дала ему почувствовать себя писателем – именно эту профессию он указывает в соответствующей графе декларации о доходах после 1925 года. Несомненно, успеху продаж способствовал его статус политического лидера страны, но легенда о написании книги (в тюрьме) и ее мессианский характер также повлияли на стремительное распространение, должным образом поддерживаемое рекламными объявлениями в главных ежедневных газетах той поры. Вместо обычной презентации в книжном Гитлер решил рассказать о главном труде своей жизни в пивной Bürgerbräukeller:

Сюжет грубо притянут за уши, но аудиторию убеждает. Чтобы бороться с последователями Маркса, нужен нацистский Маркс или, другими словами, сам Гитлер, автор «Майн Кампф». Представляя себя в качестве писателя, Гитлер меняет свой образ и выходит из тины, в которой пребывал до этого момента. Он уже не горлопан в пивной, не позер и не незадачливый мятежник: теперь он завоевывает авторитет благодаря книге и предстает в облике нового теоретика. Выходя из зала, люди Гитлера раздают рекламные листовки, которые посвящены публикации его книги и в которых даже указывается ее цена.

Его слава поджигателя заслонила славу библиофила, а ведь к моменту смерти массовый убийца накопил в своей библиотеке более полутора тысяч томов. Оставив школу в отроческие годы из-за проблем с легкими, Гитлер увлекся чтением и рисованием. Предаваться эти занятиям он не переставал никогда. Август Кубичек, его единственный друг в годы пребывания в Линце, рассказывает, что Гитлер посещал магазин Народного просветительского общества на Бисмаркштрассе и многие библиотеки, где можно было взять книги на дом. Он вспоминает Гитлера, окруженного стопками книг, прежде всего из серии «Саги о немецких героях».

Пятнадцать лет спустя, в 1920 году, когда Гитлер проводил свой первый многолюдный митинг и запустил нацистскую пропагандистскую машину, на другом конце света еще один будущий массовый убийца, Мао Цзэдун, открыл в Чанше книжный магазин и издательство, названное им «Культурным обществом книг». Дела у него шли так хорошо, что он нанял шесть сотрудников, благодаря которым смог посвятить себя написанию политических статей, привлекших на его сторону наиболее влиятельных китайских интеллектуалов. Тогда же он влюбился и женился. В предшествующие годы Мао успел поработать библиотекарем, ассистентом Ли Дачжао, одного из первых китайских коммунистов, в учебной группе которого он познакомился с главными текстами марксизма-ленинизма; но лишь в 1920 году, когда стал торговать книгами, он начал называть самого себя коммунистом. Сорок шесть лет спустя Мао Цзэдун положил начало «культурной революции», одним из фронтов которой была борьба с книгами путем их сожжения.

Будучи крупнейшим коммунистическим режимом в мире, Китай поддерживает государственные сети, открывающие огромные книжные магазины в главных городах страны, заботящиеся об общественной нравственности и щедро снабжающие отдел «Историй успеха», дабы поощрять упорный труд и личностный рост – основу совершенствования коллективного. Возможно, главной является сеть Xinhua: ей принадлежат монстры вроде Beijing Book Building, расположенного на пересечении двух веток метрополитена и насчитывающего триста тысяч книг, распределенных по пяти этажам. Но на стеллажах наименования, отобранные правительством, соседствуют с народной литературой, школьными учебниками и некоторыми англоязычными изданиями. В книжных магазинах Академии военных наук, Центральной партийной школы и Университета национальной обороны, напротив, на официальных изданиях нет маскирующих их обложек: имеются труды по статистике и прогнозированию, написанные офицерами Народно-освободительной армии, докторские диссертации и исследования, которые обнажают сердцевину коммунистической мысли и не замаскированы официальными коммюнике, предназначенными для иностранной прессы. К счастью, пекинский магазин The Bookworm, несмотря на внешний гламур и на то, что он фигурирует в рейтингах самых красивых книжных магазинов мира, сейчас предлагает клиентам некоторые запрещенные или неудобные книги вроде произведений художника Ай Вэйвэя.

Последний раз, когда я был в Венесуэле, очень молодой солдат обнюхал одну за другой все двадцать три книги, которые я вез в багаже. Я спросил его, неужели теперь наркотики путешествуют в литературе, и он, посмотрев на меня с удивлением, ответил, что их смешивают с переплетным клеем, да вы и сами знаете. Он обнюхал и два тома из «Библиотеки Аякучо», которые я купил в Librería del Sur, входящем в сеть книжных магазинов Министерства народной власти по вопросам культуры правительства Боливарианской Республики Венесуэла. Закончив осмотр, он взял мой айпад и более мягким тоном, чем прежде, спросил, купил ли я его в Соединенных Штатах и во сколько он мне обошелся. Книги, которые я вез в багаже, досматривали еще и в Тель-Авиве, и в Гаване – одно наименование за другим, проводя большим пальцем вдоль страниц. Израильские пограничники очень молоды и зачастую отбывают обязательную воинскую повинность; держа книгу, они спрашивают тебя, собираешься ли ты поехать в Палестину или уже был в Палестине, везешь ли что-нибудь оттуда, кого ты знаешь в стране, где поселишься или где жил, зачем приехал, и отмечают на наклейке, которую прикрепляют к твоему паспорту, твой уровень опасности. Кубинские солдаты одеты так же, как и венесуэльские, и столь же неискушенны, потому что на самом деле суть копии того же оригинала.

Две важнейшие для себя книги будущий команданте Фидель Кастро купил в коммунистическом книжном на улице Карла III в Гаване: это были «Манифест Коммунистической партии» и «Государство и революция» Ленина. В тюрьме он жадно читал самые разные произведения – от Виктора Гюго и Цвейга до Маркса и Вебера. Многие из этих книг ему дарили те, кто навещал его в тюрьме; многие другие он купил всё в том же книжном на улице Карла III. В книге «Последователь Монтеня смотрит на Гавану» Антонио Хосе Понте вспоминает, что на улице Обиспо в Старом городе можно было купить русские книги:

В одной энциклопедии начала века я обнаружил старую фотографию: улица лавок и полосатых навесов по обоим тротуарам кажется толкучкой, арабским базаром, если смотреть на нее сверху. Когда-то я написал, что в ней есть что-то от пляжа. Она начинается с книжных и заканчивается открытым пространством, выходя на площадь и в порт. Один из книжных тогда торговал изданиями на русском языке. Через порт проходили советские корабли. Улица Обиспо была отмечена этими двумя вывесками с кириллическими надписями: наименованием книги и названием какого-нибудь корабля.

Но с большей точностью истерзанную топографию города под правлением Кастро, столицы «тематического парка Холодной войны», Понте рисует в «Празднике под присмотром». Он описывает команданте Гевару во всей его сложности: солдат-революционер и профессиональный фотограф, политический лидер и писатель по призванию, увлеченный читатель. «Занимаясь военным управлением в Ла-Кабанье, – характеризует он его одном емким предложением, – Эрнесто Гевара руководил журналом, музыкальным оркестром лагеря, группой рисовальщиков, армейским киноотделом и расстрельным взводом». Революция породила и продолжает порождать сменяющие одна другую волны революционного туризма. Понте вспоминает опыт Жан-Поля Сартра и Сьюзен Сонтаг, французскую твердость и американские сомнения, а вслед за их шагами слышится эхо тревожных слов Николаса Гильена: «Любой формальный поиск – контрреволюционен». В завершающей части книги рассказчик перебирается в Берлин, где встречается со своим переводчиком, которому удалось раздобыть досье, составленное на него Штази: «Благодаря соседке, которая следила за всеми его передвижениями, он мог воскресить в памяти любой из дней тридцатилетней давности». Путешествие позволяет Понте превратить свою жизнь писателя, находящегося под надзором в Гаване, в универсальный опыт.

На Кубу из Буэнос-Айреса Че попал после длительного путешествия. А после путешествия в обратном направлении, с севера на юг, его труп оказался в прачечной государственной больницы «Сеньор де Мальта» в Валье-Гранде под объективом Фредди Альборты. С Альбортой я познакомился случайно в ла-пасском фотоателье незадолго до его смерти; он рассказал мне историю этого второго путешествия, итог которого – фотография знаменитого трупа – был выставлен на витрине рядом с кассетами и рамками. Снимки продавались в виде открыток. На одной из самых знаменитых несколько боливийских военных позируют рядом с трупом, словно на жестоком уроке анатомии, и один из них трогает неподвижное тело указательным пальцем, показывая, что легенды тоже состоят из плоти, из постоянно гниющей материи.

Продавались бы книги писателя Эрнесто Гевары в Librería Universal? Не думаю. В том же 1960 году, когда революционера назначили председателем Национального банка и министром экономики, контрреволюционер Хуан Мануэль Сальват покинул остров через Гуантанамо. Пять лет спустя он вместе с женой открыл на Восьмой улице в Майами книжный магазин, которому было суждено стать одним из культурных центров эмиграции, где устраивались вечеринки и продавались книги на испанском языке. В заметке Майе Примеры, посвященной закрытию Librería Universal 20 июня 2013 года, приводятся слова Сальвата о том, что первое, самое читающее поколение эмигрантов постепенно умирает, а «новые поколения, наши дети, хотя и считают себя кубинцами, с Кубой не знакомы, у них нет инструментов гражданства, их первый язык – английский, а не испанский». Закон жизни.

2 мая 1911 года Педро Энрикес Уренья писал из Гаваны в письме Альфонсо Рейесу: «Но не думай, что здесь есть хорошие книжные с букинистическими или новыми книгами; магазины Гаваны мало чем отличаются от магазинов Пуэблы». Возможно, для мексиканского путешественника город в начале прошлого века не выделялся своими книжными, но улица Обиспо с расположенной на ней гостиницей Ambos Mundos, где обычно останавливался Хемингуэй, и Пласа-де-Армас были по определению средоточиями книжной торговли. Там гаванцы добывали книги в те десятилетия, когда не могли путешествовать. Во время поездки на остров в самом конце 1999 года я покупал книги только в лавках на Пласа-де-Армас, потому что государственные магазины изобиловали множеством экземпляров одних и тех же произведений. В подъездах, в гаражах, в дверных проемах продавались букинистические издания: люди избавлялись от семейных сокровищ за пару долларов. А магазин Casa de las Américas, прежде являвшийся символом мощи латиноамериканской культуры, предлагал лишь несколько книг, выпущенных официальными издательствами. Хорхе Эдвардс, состоявший в конце семидесятых годов в жюри престижных ежегодных премий, рассказал в «Персоне нон грата» о резком повороте, который совершил режим нового десятилетия. Для иллюстрации этих перемен чилийский писатель приводит множество случаев и примеров, к сожалению, закодированных в ДНК самой идеи коммунистической революции и очень похожих на те, о которых говорят Киш и Воллманн, рассказывая о паранойе, царившей на советской орбите. Один из них особенно красноречив. Ректор Гаванского университета говорит Эдвадсу: «Нам на Кубе критики не нужны», потому что критиковать легко, критиковать можно всё что угодно, а страну построить сложно, и стране нужны «созидатели, строители общества», а не критики. Поэтому они собираются закрыть журнал, название которого, разумеется, носит глубоко подрывной характер: Pensamiento crítico[42]. А Рауль Кастро плетет интриги с целью поставить теоретические исследования по марксизму под контроль армии. Я прочитал эту книгу, равно как и «Пока не наступит ночь» Рейнальдо Аренаса, в канун нового столетия, как памятник упадка, длящегося три десятилетия. Словно всякое произведение, созданное в те времена, – его легко можно вообразить, если прочитать, например, письма Кортасара, – оно было уничтожено, и полки книжного магазина Rayuela при Casa de las Américas являли собой результат подобной потери.

По-моему, мало что может выглядеть грустнее, чем пустой книжный магазин или уголья в костре, на котором горели книги. В XVI веке Сорбонна вынесла полтысячи приговоров еретическим произведениям. В конце XVIII века «Индекс запрещенных книг» насчитывал семь тысяч четыреста наименований, а при штурме Бастилии революционеры обнаружили целую гору книг, подготовленных к сожжению. В двадцатые годы ХХ века Почтовая служба Соединенных Штатов сожгла экземпляры «Улисса». А вплоть до шестидесятых в Великобритании и Соединенных Штатах нельзя было издать «Любовника леди Чаттерлей» Д. Г. Лоренса или «Тропик Рака» Генри Миллера без обвинений в непристойности. В 1930 году Советский Союз запретил частные издательства, а официальная цензура просуществовала до самой перестройки. Эудженио Пачелли, будущий Пий XII, прочитал «Майн Кампф» в 1934 году и убедил Пия XI в том, что ее не стоило включать в «Индекс», дабы не раздражать фюрера. При последних чилийских и аргентинских диктатурах книги сжигались публично. Сербские снаряды едва не уничтожили Национальную библиотеку Сараево. Периодически появляются пуританские активисты, христианские или мусульманские, которые жгут книги так же, как жгут флаги. Нацистское правительство уничтожило миллионы книг еврейских авторов тогда же, когда истребляло миллионы евреев, гомосексуалистов, политических заключенных, цыган и больных. При этом сохранило самые редкие или ценные, намереваясь выставить их в музее иудаизма, который должен был открыться только после Окончательного решения еврейского вопроса. Часто отмечалось пристрастие руководителей нацистских лагерей смерти к классической музыке, однако почти никто не учитывает, что люди, разработавшие самые мощные системы контроля, подавления и уничтожения в современном мире, люди, оказавшиеся наиболее эффективными цензорами книг, были еще и исследователями культуры, писателями, большими читателями – одним словом, любителями книжных магазинов.

Я пытаюсь обращаться с книгами так, как они обращаются со мной, то есть как человек с человеком. Книги – это либо люди, либо ничто. ‹…› Когда пытаются извлечь практическую пользу из литературы, она начинает чахнуть, сжиматься и умирать. Книжный магазин – это то бесплатное и идеальное место, которое ни для чего не может быть полезным.