Пренебрежение к книжному магазину менее связано с прерыванием его деятельности (я так не считаю), чем с его очевидным бессилием по отношению к исключительному произведению.

Начнем эту главу с цитаты из «Истории сквозь призму театра» (1865) Теодора Мюре, сохраненной Беньямином в его незавершенной работе «Пассажи», которую мы уже вспоминали:

Непременно были модистки, которые работали, сидя на больших табуретах, повернутых к улице и не отделенных стеклами; их оживленные лица были далеко не последней местной достопримечательностью для некоторых прохожих. Кроме того, Galeries de Bois служили центром нового книжного магазина.

Сходство между шитьем и письмом, между тканью и текстом, между швеей и писателем проходит красной нитью через историю литературы и искусства. Привлекательность работниц, их женственных тел соотносится в этих строках с потреблением культуры. Мюре подчеркивает отсутствие стекла во времена, когда все книжные начинали обзаводиться витринами и открыто выставлять товар, что роднило их с магазинами игрушек или одежды. Рассказывая о возвращении Якоба Менделя в Вену после двух лет пребывания в концентрационном лагере, Цвейг упоминает «выставленные на витринах книги», поскольку именно в них внутренний опыт, получаемый от посещений книжных, обретает внешний облик, а с ним и атрибуты городской культурной жизни. Следующее место у Беньямина иллюстрирует некую смысловую преемственность:

Юлиус Роденберг о маленьком читальном зале в пассаже Оперы: «Какой уютной представляется мне в воспоминании эта маленькая полутемная комнатка с ее высокими рядами книг, зелеными столами, рыжеволосым сотрудником (большой любитель книг, он всегда читал романы вместо того, чтобы подавать их другим), с ее немецкими газетами, которые радовали сердце немца каждое утро (за исключением Kölnische Zeitung – она появлялась в среднем раз в две недели). А если вдруг в Париже появлялись новинки, то узнавать о них было лучше всего здесь – тут мы их и слушали».

Салоны, читальные залы, кружки, кафе или книжные магазины роднит между собой их близость к домашним очагам или политическим ячейкам, где циркулирует информация, отмечает в романе «Путешественник века» Андрес Неуман, который, кстати, писал, что книжные магазины – это «мимолетные домашние очаги». Зарубежная и местная пресса ведут диалог в экстерриториальных умах путешественников и изгнанников, чьи перемещения из одной европейской столицы в другую заменили собою гран-туры[30]. Европа становится большим пространством, по которому движутся книги, производимые промышленными методами; этот процесс сопровождается расширением сетей книжных магазинов, увеличением числа историй с продолжением, ставших основной коммерческой формой романа, быстрым ростом числа грамотных людей и преобразованием континента в запутанный клубок железных дорог. Тогда же складываются институты, отслеживающие производство и реализацию издательской продукции. Например, в Германии, как напоминает нам Свен Даль, в 1825 году была создана Ассоциация книготорговцев, двадцатью тремя годами позже добившаяся отмены цензуры. В 1870 году Ассоциация сумела настоять на введении во всей стране нормы, согласно которой авторские права сохраняют свою силу на протяжении тридцати лет после смерти автора. К этому времени уже сложилась система реализации и появились оптовые торговцы, выступавшие в роли посредников. Как и прочие потребительские товары, книги также подчиняются нормам трудового законодательства, прихотям конкуренции, рекламы или скандала.

Неслучайно два крупнейших литературных скандала XIX столетия произошли одновременно и в одном месте – Париже (вынесем за скобки Оскара Уайльда, который, кстати, умер в бедности также во французской столице). Процессы 1857 года по делам об оскорблении морали и нравственности против Шарля Бодлера за его шедевр, поэтический сборник «Цветы зла», и Гюстава Флобера за замечательную «Госпожу Бовари» – прекрасный повод для того, чтобы поразмышлять об изменениях, происходивших в книжном деле и в истории литературы. И поискать ответы на вопросы о том, до какой степени писатель несет ответственность за то, что пишет? А если речь идет о вымысле? Законна ли цензура в демократическом обществе? Насколько может повлиять книга на человека? Какова юридическая связь издателя с книгой? А типографа, распространителя, продавца? Вопросы такого рода возникали и раньше: в 1747 году Дидро судили по обвинению одного приходского священника за «Письмо о слепых» и заточили в Венсенский замок, пока книготорговцы, объединившись, не добились его освобождения под тем предлогом, что если проект «Энциклопедии» застопорится, то главным пострадавшим окажется национальная промышленность. В «Происхождении рассказчика», собрании протоколов обоих судебных процессов XIX века, Дэниэл Линк разъясняет название собственной книги: «Оно связано прежде всего с (современным) понятием автора: его появление (на месте преступления), одновременное исчезновение и то, как ответственность (уголовная и этическая) позволяет связать определенные формулировки с определенными именами собственными». Бодлер проиграл процесс (его оштрафовали и вынудили убрать из сборника шесть стихотворений), Флобер выиграл. Протоколы свидетельствуют, что главным героем обоих процессов был прокурор Эрнест Пинар. Любопытная деталь: именно в проигранном им процессе он показал себя великолепным литературным критиком. Ему мы обязаны тем толкованием жанра романа, которое преобладает и по сей день. Любой читатель – критик, но лишь те, кто так или иначе придают общественной огласке свое мнение о прочитанном, превращаются в литературных критиков. Пинар стал им по праву, и протоколы процесса – тому доказательство.

На протяжении всей своей жизни Бодлер хотел написать «историю „Цветов зла“», чтобы показать – его книга, осужденная за безнравственность, была «глубоко нравственной». Что с ней произошло в реальности? Его издатель Пуле-Маласси стал продавать полное издание «Цветов зла» по цене, вдвое превышавшей изначальную, и успешно реализовал также часть тиража с изъятыми стихотворениями. А в 1858 году вышло второе издание, снова полное, и было распродано всего за несколько месяцев. Скандал вокруг Уайльда стал настоящей трагедией; скандалы, в которых оказались замешаны Флобер и Бодлер, к серьезным последствиям не привели. Однако они даже в XXI веке служат своего рода рекламой обоим шедеврам. Равно как и другим, что были написаны после них.

Социальная значимость литературного чтения обусловлена активной критической и околокритической деятельностью. Тот факт, что в роли критика выступает прокурор и мы можем судить об этом по его текстам, поражает не меньше, чем если бы в этой роли выступал книготорговец. Тем не менее два наиболее значительных книжных магазина Парижа первой половины ХХ века – а быть может, всего мира и всего века – представили множество мемуаров, которые позволяют нам увидеть роль книжного в человеческих отношениях и во взимодействии с критикой. Параллельное чтение «Улицы Одеон» Адриен Монье и «Шекспира и компании» Сильвии Бич дает возможность говорить о двух проектах-близнецах. Это касается даже их изначального финансирования, ведь Монье смогла открыть La Maison des Amis des Livres в 1915 году благодаря компенсации, выплаченной ее отцу, пострадавшему в железнодорожном происшествии. А Бич получила от матери сбережения и вложила их в магазин, открывшийся неподалеку в 1919 году и переехавший на улицу Одеон два года спустя. Для обеих самым важным в их деле была возможность общаться с писателями, которые также являлись клиентами и становились друзьями. Бóльшая часть выставленных в их магазинах книг принадлежала перу именитых посетителей: в La Maison des Amis des Livres это среди прочих Вальтер Беньямин, Андре Бретон, Поль Валери, Жюль Ромен, Леон-Поль Фарг, в случае Shakespeare and Company – Эрнест Хемингуэй, Фрэнсис Скотт Фицджеральд, Жан Прево, Андре Жид, Джеймс Джойс, Валери Ларбо. Если такое разделение вообще уместно, ведь прогулка по улице Одеон подразумевала посещение обоих книжных, и публика, и дружеские связи их владелиц переплетались как в культурных мероприятиях, так и в личной жизни. Если Монье придерживалась определенного принципа равноправия и не руководствовалась своими пристрастиями, то Бич безоговорочно тяготела к Джойсу, которого она называла «лучшим писателем моего времени» еще до того, как с ним познакомилась. История семьи Джойса тесно связана с Shakespeare and Company: молодые Джорджо и Лючия переносили ящики во время переезда книжного с улицы Дюпюитрен на улицу Одеон, где магазин стал играть роль почтовой и банковской конторы для всей семьи; Лючия позднее стала любовницей Сэмюэла Беккета, ассистента ее отца, а затем Мирсин Москос, ассистентки и помощницы Бич в книжном. Процесс издания «Улисса» составляет основную сюжетную линию книги Бич, и весь текст строится вокруг личности Джойса. На мой взгляд, центральное место этого романа и этого автора в истории Бич неслучайно: литературные книжные магазины строили свой дискурс на выработке утонченного вкуса, стремящегося к сложности. Как говорит Пьер Бурдьё в «Различении», «любой язык эстетики по определению содержится в отрицании легкого, понимаемого во всех смыслах, которые придают этому слову буржуазная этика и буржуазная эстетика».

Монье повествует о «прекрасных посещениях – авторов и увлеченных любителей». Бич – о «пилигримах», которые приезжают из Соединенных Штатов, привлеченные ореолом города, где жили Пикассо, Паунд или Стравинский. Действительно, хозяйка Shakespeare and Company становится настоящим гидом для посетителей вроде Шервуда Андерсона и многих других, которые просят отвести их к дому Гертруды Стайн, и запечатлевает эти свои походы с помощью Ман Рэя, чьи фотографии украшают магазин. Оба книжных играли и роль библиотек, где можно было взять издания для прочтения («В те дни у меня не было денег на покупку книг», – говорит по этому поводу Хемингуэй в «Празднике, который всегда с тобой»). А Shakespeare and Company располагал еще гостевой комнатой. Таким образом книжный объединял в себе галерею искусства, библиотеку и гостиницу. И посольство: Бич хвастается тем, что купила самый большой флаг США в Париже. И культурный центр: в обоих магазинах периодически устраивались творческие вечера и лекции, а в La Maison des Amis des Livres прошло первое публичное исполнение «Сократа» Эрика Сати в 1919 году и первое чтение «Улисса» два года спустя. Сложные и избранные музыка и литература.

Бич не намеревалась закрывать книжный магазин во время оккупации, однако ее гражданство и дружеские связи с евреями привлекли внимание нацистов. В один прекрасный день 1941 года явился «немецкий офицер высокого ранга» и на «прекрасном английском языке» сказал ей, что хочет купить последний экземпляр «Поминок по Финнегану», выставленный на витрине. Она отказала. Две недели спустя он вернулся с угрозами. И она решила закрыть магазин, сложить книги и архив в помещении, расположенном в том же здании, прямо над квартирой, где она жила. Бич провела шесть месяцев в лагере для интернированных лиц. По возвращении в Париж она скрывалась: «Я ежедневно тайно посещала улицу Одеон, узнавала последние новости о магазине Адриенны, видела последние номера подпольного обозрения Éditions de Minuit». Хемингуэй был тем солдатом армии союзников, который в 1944 году освободил улицу легендарных книжных (а потом отправился освобождать бар отеля Ritz). La Maison des Amis des Livres проработал до 1951 года; четыре года спустя Монье совершила самоубийство, не выдержав голосов, которые на протяжении восьми месяцев слышала у себя в голове.

В эти десятилетия Леон-Поль Фарг был связным между франко-англосаксонским Парижем и Парижем латиноамериканским. Алехо Карпентьер описывает его как человека удивительной эрудиции, блестящего поэта, всегда в одежде цвета морской волны, последнего полуночника, обожавшего большой город и чуравшегося путешествий. Несмотря на беспорядочные блуждания и непунктуальность, он, судя по всему, был предан пивной Lipp, Café de Flore, в котором встречался с Пикассо, улице Одеон и дому Эльвиры де Альвеар, где беседовал с Артуро Усларом Пьетри и Мигелем Анхель Астуриасом. Другим культовым поэтом, связывавшим два берега, был Поль Валери. Виктория Окампо познакомилась с ним в 1928 году в ходе судьбоносного путешествия, когда она занималась главным делом своей жизни – журналом Sur, впервые вышедшим три года спустя. На протяжении нескольких месяцев она знакомилась с философами, писателями и художниками. Льва Шестова Окампо посетила в сопровождении Хосе Ортеги-и-Гассета. Встреча с Пьером Дриё ла Рошелем не прошла для нее бесследно: охваченные страстью, толкавшей их к адюльтеру, они бежали в Лондон. Познакомившись с Монье и Бич, Окампо открыла для себя творчество Вирджинии Вулф и в 1934 году вновь пересекла Ла-Манш, чтобы с ней познакомиться; в 1939 году она снова вернулась в компании Жизель Фройнд, чьи снимки Вулф получили бóльшую известность, чем фотографии Окампо, сделанные Ман Рэем. Владелицы двух книжных представили ее и Валери Ларбо. А Монье не раз приходила на чай в дом, который за десятилетие до того снимали в Париже Альфонсо Рейес и его супруга. Однако, судя по их статьям, письмам и книгам, ни одно из этих латиноамериканских имен не осело в памяти владелиц парижских книжных.

Нет сомнений в том, что обе были тесно связаны с литературой своей эпохи: хозяйка Shakespeare and Company рискнула всеми своими сбережениями ради издания шедевра одного человека, хозяйка La Maison des Amis des Livres – ради издания собственного литературного журнала Le Navire d’Argent[31]. Но у Монье критический дух и стремление к прямому участию в спорах того времени проявляются гораздо ярче, чем у Бич. В ее книге содержится, помимо прочего, глубокий анализ поэзии Пьера Реверди. Бич вспоминала о разговоре, состоявшемся после ужина, во время которого она лично познакомилась с Джойсом, а Жюль Бенда спорил с Монье о лучших современных французских авторах. Говоря об авангарде, она замечает: «Все мы прекрасно осознавали, что двигались к возрождению». А по поводу роли книжного в литературной действительности ее времени говорит:

Действительно необходимо, чтобы дом, посвященный книгам, основывался и сознательно управлялся человеком, в котором максимальная эрудиция сочетается с любовью к новизне, и который, не впадая в снобизм, будет готов служить истине и предлагать новые формулы.

Чтобы удовлетворять и большинство, и меньшинство, нужно совершать искусные маневры и прежде всего располагать большим пространством. La Maison des Amis des Livres был маленьким магазином с ограниченным фондом. Многие посещавшие его писатели радостно встречали свои книги на выкладке или дарили экземпляры местной библиотеке, поэтому понятно, что круг друзей и единомышленников и составлял ассортимент предлагаемых изданий, тем более что хозяйка магазина всячески их продвигала. И подобный книжный становился особым местом, где исключительное произведение, не находившее себе угла, по словам Малларме, в обычном магазине, не только продается, но и обзаводится подписчиками, спонсорами, переводчиками, издателями.

«И как много открытий можно совершить в книжном, – пишет Монье, – куда, среди безымянных прохожих, заходят авторы „Плеяд“[32] – те из нас, кто уже кажутся „великими личностями“ и простой улыбкой оправдывают то, что мы называем своими заветными надеждами». Владелица книжного, критик, популяризатор культуры включает себя в элиту. Несмотря на трудности с поиском издателя или средств к существованию – это лучшие писатели ее времени. Они окружены ореолом признания: они признаны теми, кто видит их лично, потому что, даже если их еще не читали, их видели на фотографиях, как когда-то Эйфелеву башню. В уже цитировавшемся фрагменте из «Замогильных записок» Шатобриан, говоря о плагиате его произведений, отмечает:

Я был в счастливом расположении духа; моя репутация облегчала мне жизнь: есть много мечтаний в первом опьянении славой, и глаза сначала наполняются наслаждением от пробивающегося света; но, когда этот свет гаснет, вы остаетесь во мраке; если он продолжает светить, вы, привыкнув, становитесь к нему нечувствительны.

Ключевое слово здесь, разумеется, репутация. С ним связано понятие столь же значимое, – посвящение. С самого возникновения модернизма сложнейшая литературная система стала выстраиваться вокруг узлов посвящения – публикаций в определенных издательствах или сборниках, восхвалений со стороны определенных критиков или писателей, переводов на определенные языки, получения наград, премий, признаний сначала на местном, а потом и на международном уровне, общения с определенными людьми, посещения определенных кафе, салонов, книжных магазинов. Париж, как и страна, столицей которой он является, как и ее язык, оставались на протяжении XIX и первой половины ХХ века первой и самой влиятельной литературной республикой мира, центром, где обретала легитимность значительная часть литературных процессов. Когда Гёте в «Итальянском путешествии» описывает книжную лавку, он соотносит между собой три национальных культурных системы: немецкую, представителем которой он является, английскую (оценивая английское издание приобретенной им книги) и итальянскую (Палладио и саму лавку). Как нам напомнила Паскаль Казанова, Гёте в своем произведении говорил как о мировой литературе, так и о мировом рынке культурных товаров. Он прекрасно осознавал, что современность будет зиждиться на преобразовании культурных и художественных ценностей в товар, который обращается на двух параллельных рынках – духовном, где целью является признание, известность, и экономическом, нацеленном на получение прибыли за труд, оказывающийся тем самым между ремеслом и искусством.

Как и большинство биографий, исследований и коллективных трудов по знаковым в истории культуры эпохам и регионам, «Мировая республика литературы» Казановы не затрагивает тему значения книжных магазинов в литературной геополитике. Среди исключений – Shakespeare and Company, упомянутый один раз в связи с Джойсом, и La Maison des Amis des Livres, появляющийся в абзаце о писателе как пассажире без четко определенной родины:

Совмещение несовместимого превратило Париж и для самой Франции, и для всего остального мира в столицу республики без границ и пределов, в главный город вселенской родины, лишенной патриотизма, в центр королевства литературы, живущего вопреки государственным законам, чье безнациональное население повинуется лишь императиву искусства и литературы, словом, в столицу Мировой Республики Литературы. «Здесь, – пишет Анри Мишо о книжном магазине Адриен Монье, который был главным святилищем Парижа и где происходило приобщение к литературе, – родина тех, кто не нашел себе родины, живя свободно, распустив душу по ветру». Париж становится столицей для тех, кто провозглашает себя живущим вне наций, вне законов политики, – одним словом, для художников[33].

В статье 1969 года, давшей название журналу Extraterritorial, Джордж Стайнер говорит о постмодернистских авторах вроде Борхеса, Беккета или Набокова, представителях «многоязычного воображения», «интериоризированного перевода», благодаря которому они сумели создать удивительные произведения. Фридриха Ницше, когда он жил в Турине, поражали трехъязычные книжные лавки. Несколько севернее, в Триесте, еще одном приграничном и многоязычном городе, лавка Librería Antiquaria в межвоенные годы была местом литературных дискуссий. Управлявший ею поэт Умберто Саба и его друг Итало Звево, оба уроженцы Триеста, обсуждали там творчество писателей из разных стран, в частности, Джеймса Джойса. Смена места жительства и языка приводит к некоей художественной экстерриториальности, но как граждане художники подчиняются законам своих стран, а как авторы – правилам игры соответствующей литературной среды. Хотя в Париже писатели и лелеяли свою воображаемую свободу, стать свободным по отношению к государству было, возможно, проще, чем к механизмам литературной посвященности. Монье выступала в роли не только владелицы книжного, но и литературного критика, – судьи и заинтересованной стороны. Современники признавали ее влияние: в 1923 году Монье публично обвинили в том, что своими рекомендациями для читателей она сильно повлияла на «Историю современной французской литературы» Рене Лалу, который, согласно отзыву в Les Cahiers Idéalistes[34], пренебрег теми, чьих произведений нет на книжных полках у Монье. В свою защиту она выдвигала довод о том, что лишь выставляла наименования, которых не было в других магазинах, и, перечисляя их, как бы озвучивала некий канон.

Содружество Монье-Бич образовало антиинституциональное ядро двойной направленности: речь идет о противостоянии как местным официальным структурам (ежедневным газетам, журналам, университетам, правительственным ведомствам), так и структурам американским (прежде всего издательствам). Так, когда американская цензура не допустила произведение Джойса к публикации в Нью-Йорке, один единомышленник Бич провез на пароходе экземпляры «Улисса» в собственных брюках. Эта антипространственная, антинациональная направленность достигла пика во время нацистской оккупации, превратив обе книжные лавки в бункеры символического сопротивления.

В 1953 году Монье написала «Лондонские воспоминания». На их страницах она возвращается к своей первой поездке в британскую столицу, которую совершила в 1909 году в возрасте семнадцати лет. Примечательно, что о книжных магазинах она вообще не упоминает. Возможно, тогда она еще не чувствовала своего призвания, хотя для мемуаров попытки увидеть его задним числом – обычное явление. Я бы сказал, что здесь есть более простая причина: в начале прошлого столетия трудно было идентифицировать себя в рамках той или иной традиции. И действительно: прочная традиция независимых книжных ХХ столетия, концептуально связанных друг с другом (Shakespeares and Companies), появляется с идеей перехода от Библиотеки к Книжному, озарившей Сильвию Бич:

Однажды в Национальной библиотеке я обратила внимание, что один из журналов – думаю, это был журнал Поля Фора Vers et prose – можно купить в книжном магазине А. Монье по адресу: улица Одеон, 7, округ VI. Прежде я не слышала этого имени, да и сам квартал, где находилась улица Одеон, был мне неизвестен, но внезапно что-то неотразимое потянуло меня на то место, где предстояло свершиться столь важным событиям в моей жизни. Я пересекла Сену и вскоре оказалась на улице Одеон с театром в конце нее, здание которого напоминало мне дома колониального типа в Принстоне. На полпути на левой стороне находился небольшой, серого цвета книжный магазин с вывеской над дверью A. Monnier. Я уставилась на привлекательные книги в окне, затем, всмотревшись в магазин, увидела, что все стены уставлены полками с книгами в сверкающих коробках из пергаментной бумаги, в которых зачастую во Франции держат тома, ожидающие, иногда довольно долго, специального переплета. То тут, то там можно было видеть интересные портреты писателей. ‹…› «Мне очень нравятся американцы», – сказала она. Я ответила, что очень люблю Францию. И, как подтвердило наше будущее сотрудничество, так оно и оказалось[35].

Книга, вышедшая в 1959 году, была, естественно, рассчитана на англосаксонскую публику (этим объясняется сравнение с Принстоном) и призвана показать как значимость Shakespeare and Company, так и то, что обстоятельства его создания представляют интерес для истории литературы. Рассказ об открытии – это путешествие, толчком к которому послужило чтение и которое предполагает пересечение границы (Сены), чтобы достичь неизведанного. Через витрину (вторая граница) Бич испытывает удивление, охватившее некогда Гёте: существуют лавки, предлагающие непереплетенные книжные блоки, чтобы читатель мог их переплести на свой вкус. Любопытствующий взгляд обращен как на выставленные книги (привлекательные), так и на портреты писателей (интересные), которые и сегодня являются привычными элементами убранства книжных. Наконец, союз скрепляется декларацией вкусов, которая в ретроспективе истолковывается как декларация о намерениях. И как признание в любви: Монье и Бич были вместе на протяжении пятнадцати лет, хотя в своих книгах они об этих отношениях не упоминают, как не упоминают, или по крайней мере не подчеркивают и того, что они стали едва ли не первыми владелицами книжных, финансово не зависящими от мужчин и полностью свободными от их власти. Этот союз – первый камень в основании легенды. Бич понимала, что, приехав на четыре года позже, она следовала по пути, проложенному La Maison des Amis des Livres. Но, издавая свою книгу, она не могла знать, что оба книжных уже стали частью традиции, посредством которой потерянное поколение соприкасалось с бит-поколением. О первом из них, кстати, Бич писала: «Я не могу себе представить поколение, которое меньше заслуживало бы этого названия».

Второй Shakespeare and Company открылся в 1951 году по адресу улица Бюшри, 37, под названием Le Mistral, и был переименован в честь своего почтенного предшественника лишь в 1964 году, после смерти Сильвии Бич. Когда Джордж Уитмен приехал в Париж, он был оборванным бродягой и янки, отслужившим в армии. Получив в 1935 году диплом журналиста, Уитмен несколько лет путешествовал по миру; вернувшись в Соединенные Штаты во время Второй мировой войны, он оказался в гренландском медицинском диспансере за Полярным кругом, а затем на массачусетской военной базе в Таунтоне, где открыл свою первую книжную лавочку. Там он узнал, что во Франции требуются рабочие руки, и отправился волонтером в лагерь сирот, но его пленила столица, и, переехав туда, Уитмен записался слушателем в Сорбонну. Он закупил некоторое количество книг на английском, чтобы выдавать их на время за небольшую плату, и вскоре его съемное жилище заполнили незнакомые люди, жаждавшие чтения. Он устроил дело так, чтобы в его импровизированном магазине всегда был хлеб и горячий суп для посетителей – возник коммунистический прототип будущего книжного.

По американским стандартам Уитмен всегда был неудобным персонажем. В Париже он продавал запрещенные книги вроде «Тропика Рака» Генри Миллера солдатам, своим соотечественникам. Его американская мечта основывалась, как писал Джереми Мерсер, на марксистском принципе «от каждого по способностям, каждому по потребностям»; сам Уитмен всегда воспринимал свой проект как некую утопию. С первого дня он поставил в Le Mistral кровать, плитку, чтобы разогревать еду, и организовал подобие библиотеки, где могли брать книги те, кто не мог их купить. На протяжении десятилетий слияние книжного магазина и постоялого двора было полным: ради этого Уитмен пожертвовал своим личным пространством, постоянно живя с незнакомыми людьми. В Shakespeare and Company за шестьдесят лет переночевало около ста тысяч человек, чтобы несколько часов поработать в магазине, поупражняться в письме и чтении, ведь новая книга сосуществует с букинистической, а наличие диванов и кресел располагает к тому, чтобы использовать здание словно большую библиотеку. Девиз, которому здесь следовали, гласил: «Будьте гостеприимны с незнакомцами: быть может, они – переодетые ангелы». Поэт-любитель, Уитмен неоднократно повторял, что его главное произведение – это книжный магазин, где каждая из комнат представляет собой различные главы одного романа.

На одной из витрин Shakespeare and Company можно прочесть: «City Lights Books». А на верхней части двери City Lights в Сан-Франциско, возможно, сам Лоуренс Ферлингетти написал рукой на зеленом фоне: «Paris. Shakespeare+Co». На протяжении четырех лет этот поэт-битник учился в Сорбонне и подружился с Уитменом, посещал его съемное жилье, где было полно книг и стояла тарелка дымящегося супа. Всего через два года после возвращения в США, в 1953, Уитмен открыл легендарный книжный на Западном побережье – побратим парижского образца. Вскоре магазин стал и издательством, выпускавшим книги самого Ферлингетти и таких поэтов, как Дениз Левертов, Грегори Корсо, Уильям Карлос Уильямс или Аллен Гинзберг. Каталог издательства не ограничивался битнической поэзией, хотя многие из представленных там произведений, от рассказов Буковски до политических текстов Ноама Хомского, тяготели именно к этому направлению. Издательство и его издатель вошли в историю литературы осенью 1955 года, когда Гинзберг прочитал свои стихи в сан-францисской Six Gallery: Ферлингетти предложил ему издать «Вопль». Вскоре после того, как это произошло, книгу конфисковала полиция, обвинившая владельца магазина и издателя в непристойности. Суд получил большую огласку в СМИ, а решение, принятое в пользу City Lights Publishers, и по сей день остается вехой судебной истории Соединенных Штатов в области свободы слова. «Books, not Bombs»[36], – гласит надпись на листе бумаги в лестничном проеме, одна из многих в этом книжном наряду с такими, как «Место литературных встреч»; «Добро пожаловать, сядь и почитай книгу».

С самого начала существования обоих книжных – парижского и калифорнийского – публичное чтение и перформанс стали обычными явлениями. На одном творческом вечере 1959 года в City Lights Гинзберг сказал, что для написания текста, который собирался зачитать, он сосредоточивался, пока не поймал определенный ритм, а затем стал импровизировать с помощью чего-то очень похожего на божественное вдохновение; Гинзберг также проводил творческие вечера в Shakespeare and Company, пьянея от красного вина. Призвание обоих книжных – будоражить, служить библиотекой, гостеприимной и открытой всему новому. Поэтому в них имеется богатый отдел фэнзинов, остающихся одним из средств выражения всё той же контркультуры, которая сформировалась параллельно с этими книжными в пятидесятые годы. С балкона Shakespeare and Company Уитмен наблюдал за событиями мая 1968-го. Если учитывать этот дух заядлых путешественников, битников, бунтарей, в конечном счете – неоромантиков, то не кажется случайным, что в обоих магазинах отделы поэзии и комнаты для чтения находятся на самом верху. Постоянное веяние этого духа в парижском магазине обеспечивает непрерывный поток молодых людей, временно принадлежащих богеме.

Как говорил Кен Гоффман в книге «Контркультура в разные времена», французский мир искусства рубежа XIX и ХХ веков соотносил поиск художественной оригинальности с богемным образом жизни:

В первые четыре десятилетия ХХ века эта парижская художественная богема расцвела настолько, что казалась почти массовым движением. Сотни художников, писателей и исторических деятелей со всего мира, чьи новаторские произведения (а в некоторых случах и вызывающие личности) гремят и поныне, буквально проходили через воронку того, что историк литературы Дональд Пайзер назвал «звездным часом Парижа». ‹…› Как писал Дэн Франк, автор исторического труда «Богема»: «Париж ‹…› превратился в столицу мира. На улицах была уже не горстка художников ‹…› а сотни, тысячи. Это был расцвет искусств такого разнообразия и качества, с которым ничто не могло сравниться».

Звездный час Парижа заканчивается в 1939 году. С наступлением Второй мировой войны культурная жизнь города отчасти замерла, тогда как территория и интеллектуальная деятельность Соединенных Штатов оставались неприкосновенными. Подошли к концу сороковые, а с ними их политические и военные легенды. В пятидесятых образовались трещины, сквозь которые стала пробиваться богемная жизнь в ритме бибопа. Первым количественным расширением стал переход от бит-движения к движению битников. Ферлингетти рассказывает, что в шестидесятые годы к воротам City Lights стали прибывать автобусы битников, которые отправлялись в паломничество по местам Керуака, Снайдера, Берроуза и других. Но лишь с появлением хиппи приобретает массовый масштаб новое богемное движение, полностью лишенное элитарного импульса, отличавшего первых денди. Это была подлинная новая массовая культура, потому что после Второй мировой войны уровень грамотности и утонченности на Западе был настолько высок, что здесь могли сосуществовать различные культурные массы, каждая из которых обладала собственными четко определенными чертами, противоречившими друг другу лишь отчасти.

Нужно достичь консенсуса, а значит, требуется критическая масса последователей, читателей, чтобы литературное поколение стало частью канона. Последние два поколения литературы США – потерянное и бит – вошли в канон и благодаря деятельности первого книжного Shakespeare and Company, его обратной связи с La Maison des Amis des Livres на улице Одеон и City Lights, а также прочих культурных ячеек Сан-Францисского ренессанса. Именно так в английском языке обозначается период культурного расцвета, который город на Западном побережье пережил в пятидесятые годы. Разумеется, неслучайно, что ренессанс – слово французское.

Через восемнадцать месяцев после прибытия в город Ферлингетти вместе с Мартином открыли книжный магазин на первом этаже. В этом заведении (как и в парижском книжном Уитмена) царила своя атмосфера, неформальная и дружественная. Рексрот описал поэзию, которую он хотел творить, как поэзию «от меня к тебе», а City Lights был книжным «от меня к тебе». Мартин и Ферлингетти решили продавать исключительно книги карманного формата. Магазин был открыт до полуночи, семь дней в неделю.