Я никогда не мог читать книгу, полностью погружаясь в нее; всегда, на каждом шагу, комментарий разума или воображения мешал последовательности повествования. Спустя несколько минут пишущим становился я, а то, что было написано, не находилось нигде.

Книжному магазину надлежит не только быть старинным, но и выглядеть соответствующе. Когда заходишь в лиссабонский Livraria Bertrand на улице Гарретт, 73, неподалеку от Café Brasileira и памятника Фернандо Пессоа, то есть самого сердца Шиаду[21], под буквой В на красном фоне логотипа видишь горделивое число: 1732. В первом зале всё указывает на почтенное прошлое, к которому отсылает эта дата. Витрина c особо ценными книгами; раздвижные лестницы или деревянные приступки – с их помощью можно добраться до самых высоких полок ветхих книжных шкафов; покрытая ржавчиной доска, сообщающая, что ты находишься в «Зале имени Акилину Рибейру», названном в честь одного из самых именитых его посетителей, постоянного, как и Оливейра Мартинш, Эса де Кейрош, Антеру де Кентал или Жозе Кардозу Пиреш. И конечно, диплом «Книги рекордов Гиннесса», удостоверяющий, что этот магазин – самый старый в мире действующий книжный.

Непрерывная деятельность. И задокументированная. В доме номер 1 по Тринити-стрит в Кембридже в определенные периоды, начиная с 1581 года, также продавались книги, а покупателями были такие знаменитости, как Уильям Мейкпис Теккерей и Чарльз Кингсли, но само здание подолгу занимало лишь Издательство Кембриджского университета, где книжная торговля как таковая не велась. Отсутствие надежных документов делает столь же зыбкими основания для определения возраста краковского Matras (люди старшего поколения называют его Gebether i Wolff), который часто называют преемником книжной лавки Франца Якоба Мерцениха, открытой здесь в 1610 году и проработавшей вплоть до 1872. На рубеже XIX–ХХ веков Matras стал местом, где собирался знаменитый литературный салон; сейчас в нем проводятся важные мероприятия, ведь ЮНЕСКО присвоило Кракову статус города литературы. А быть может, старейшим книжным магазином в мире является парижский Librairie Delamain, открывшийся в «Комеди Франсез», по разным сведениям, в 1700, 1703 или 1710 году и переехавший на улицу Сент-Оноре лишь в 1906. Однако же доказательств его непрерывной работы нет, в частности потому, что на протяжении своей долгой истории магазин пережил по меньшей мере один пожар и одно наводнение, от чего, несомненно, пострадал его архив. Известно, тем не менее, что в XVIII веке магазином управляла та самая семья Дюшен, которая издавала Ретифа де ла Бретонна, Вольтера и Руссо; и что самый известный владелец магазина в ХХ веке, издатель Пьер-Виктор Сток, проиграл его в покер. Винчестверский книжный P & G Wells с большой вероятностью является самым старым в Великобритании и, возможно, самым старым книжным, не менявшим своего местоположения, занимающим лишь одно помещение, то есть абсолютно независимым (в конце ХХ века открылся его единственный филиал в университете). Сохранились квитанции на покупку изданий, датируемые 1729 годом, а постоянная книготорговля в этой точке на Колледж-стрит, по-видимому, восходит к пятидесятым годам XVIII века. В 1768 году начал торговать книгами Hodges Figgis, работающий и по сей день. Он является не только самым старым, но и самым большим ирландским книжным: на его складе насчитывается шестьдесят тысяч экземпляров изданий. Это еще и самый «дублинский» книжный, потому что он фигурирует в самой дублинской из всех книг – не в «Дублинцах», а в «Улиссе» всё того же Джеймса Джойса («She, she, she. What she? The virgin at Hodges Figgis’ window on Monday looking in for one of the alphabet books you were going to write»)[22]. А в Лондоне самый старый – Hatchards, открывший свои двери в 1797 году и с тех пор так их и не закрывавший. Он может похвастаться аристократического вида зданием под номером 187 на улице Пикадилли и масляным портретом основателя Джона Хатчарда, которые сообщают заведению налет почтенной старины. Теперь оно принадлежит сети Waterstones, но при этом не теряет ни грана своей укутанной в мягкие ковры индивидуальности: по сравнению с более популярными книжными, этот по-прежнему выставляет на втором этаже романы, а на первом – исторические и другие исследования, а также очерки в твердой обложке, которые покупают постоянные клиенты по дороге в Королевскую академию или ателье на Джермин-стрит. Последнее время, в нашу эпоху алгоритмов, получила развитие услуга подписки: три специально нанятых эксперта изучают вкусы клиентов и на регулярной основе отсылают им избранные произведения. Мэри Кеннеди, мой проводник по закоулкам и по истории этого книжного, с гордостью сообщила: «Каждый имеет право вернуть книги, которые ему не понравились, но возврат у нас произошел только один раз».

Быть может, единственным по-настоящему важным в моей биографии книжным магазином XIX века является буэнос-айресский Librería de Ávila, что располагается напротив церкви Святого Игнатия и в двух шагах от Национального колледжа. Датой его появления можно, по-видимому, считать 1785 год, поскольку именно тогда на том же углу расположилась лавка, в которой помимо снеди и выпивки продавались и книги. Если P & G издавал книги для Винчестерского колледжа, то его буэнос-айресский современник даже названием перекликался с соседним образовательным учреждением – Librería del Colegio («Книжный магазин Колледжа»). Самые ранние из связанных с ним документов относятся к 1830 году. На фасаде можно прочесть: «Antiguos Libros Modernos»[23]. Во время моего первого посещения Буэнос-Айреса в июле 2002 года я купил в подвале несколько экземпляров журнала Sur. Прикосновение к старым книгам – это одно из немногих тактильных ощущений, благодаря которому можно почувствовать связь с далеким прошлым. Хотя понятие «антикварный книжный» относится к XVIII веку, когда бурно развивались такие дисциплины, как история и археология, уже в XVI–XVII веках его использовали переплетчики и книготорговцы, работавшие как с печатными изданиями, так и с рукописями. То же можно сказать и о каталогах типографов и издателей, которые эволюционировали от простых списков до изысканных книжечек в роскошном оформлении. Я никогда не прикасался ни к одной из этих реликвий. И ни к одной непечатной книге.

Свен Даль в «Истории книг» писал, что в первые годы после изобретения книгопечатания рукописи ценились выше печатных изданий за счет престижа, как некогда папирусу отдавалось предпочтение перед пергаментом или как в шестидесятые годы прошлого века – ручному набору перед машинным. Сначала печатник сам торговал своей продукцией, «но вскоре появились странствующие торговцы, которые переходили из города в город, предлагая книги, купленные у печатников». Они оглашали на улицах список имевшихся у них наименований, называли постоялый двор, где останавливались и раскидывали свой кочевой рынок. В больших городах встречались и те, кто нашел постоянные места продажи. С XVI века тираж книги мог исчисляться тысячами экземпляров, а количество читателей – сотнями тысяч: в это столетие по Европе курсировало более ста тысяч различных печатных книг. Их можно было выбирать с помощью карточек в ящиках или непосредственно на полках. Книги, как правило, выпускали непереплетенными, чтобы покупатель мог выбрать переплет на свой вкус. Поэтому старинные книжные собрания, где единообразны лишь корешки, столь необычны для современного человека. Такие собрания можно найти в подвале Librería de Ávila и в магазинах старых книг рядом с Авенида-де-Майо в Буэнос-Айресе.

Какими были книжные магазины XVIII века, когда на улицах Лиссабона, Лондона и Буэнос-Айреса открылись соответственно Bertrand Livreiros, Hatchards и Librería del Colegio? Судя по гравюрам XVII–XVIII веков, которые исследовал Генри Петроски в «Книге на книжной полке», – подробном путеводителе по истории того, как мы расставляем наши книги – книготорговец вел свои дела, сидя за большим столом, и часто непосредственно общался с типографией или издательством, от которого зависел, а вокруг него громоздились сшитые, но не переплетенные тетради – то самое содержимое книжных лавок. Картотечные ящики зачастую являлись частью прилавка, как можно видеть на знаменитой гравюре «The Temple of the Muses» («Храм муз»), изображающей, возможно, самый легендарный и красивый книжный магазин XVIII века, располагавшийся на лондонской Финсбери-сквер. Им управлял Джеймс Лакингтон, который отказывался уничтожать некупленные книги и распродавал их задешево в соответствии со своим пониманием собственной профессиональной миссии. Он писал: «Книги – ключ к знанию, разуму и счастью, и у каждого должно быть право получать их по доступным ценам вне зависимости от экономического благосостояния, социального класса или пола».

Среди письменных свидетельств о книжных магазинах XVIII столетия примечательны строки Гёте, который 27 сентября 1786 года отмечал в своем «Итальянском путешествии»:

Наконец я достал сочинения Палладио, правда, не оригинальное издание, которое я видел в Виченце, с гравюрами на дереве, но точную копию, даже факсимиле на меди, выполненную одним достойным человеком, бывшим английским консулом в Венеции Смитом. Англичанам следует отдать справедливость, что они издавна умели ценить хорошее и в распространении его проявляют грандиозный размах. По случаю этой покупки я зашел в книжную лавку, которые в Италии имеют весьма своеобразный вид. Все книги стоят кругом, без переплетов, и целый день там встречаешь хорошее общество. Из белого духовенства, знати, художников все, кто хоть сколько-нибудь близки литературе, заглядывают сюда. Требуют книгу, отыскивают в ней нужное место, читают и разговаривают о чем придется. Я застал около полудюжины посетителей, которые сразу обратили на меня внимание, когда я спросил сочинения Палладио. Пока хозяин лавки разыскивал книгу, они стали расхваливать ее достоинства, сравнивая оригинал и копию. И самое сочинение, и заслуги его автора были им хорошо известны. Принимая меня за архитектора, они похвалили меня за то, что я начал изучать творения этого художника раньше, чем других: для использования и применения он дает даже больше, чем сам Витрувий; он основательно изучил древних и древности и пытался приблизить их к нашим потребностям. Я долго разговаривал с этими любезными людьми, узнал еще кое-что, касавшееся достопримечательностей города, и откланялся[24].

Первая фраза говорит об осуществлении желания: такова цель любого посещения книжного магазина. Последняя – о приобретении знания, но не из книг, а от людей, которые их читают. Больше всего немецкого эрудита и путешественника удивляет то, что все издания сшиты в тетради и доступны, благодаря чему посетители могут общаться и друг с другом, и с книгами. Единообразный переплет получил распространение в Европе лишь около 1823 года, с появлением необходимой для его изготовления машины. После этого книжные магазины стали всё больше походить на библиотеки, потому как предлагали готовый продукт, а не полуфабрикат, во времена Гёте речь могла идти о кустарных переплетах. В «Сентиментальном путешествии» (1768) Лоренс Стерн посещает книжную лавку на набережной Конти, чтобы купить собрание сочинений Шекспира, но книготорговец отвечает, что такого издания у него нет. Возмущенный путешественник берет то, что лежит на столе, и восклицает: «Как! Вот же» Тогда продавец объясняет, что эта книга принадлежит не ему, а одному графу, который прислал ее на переплет: сей esprit fort[25] «любит английские книги» и дружит с островитянами.

В 1802 году Шатобриан, получив известие о подделке четырех томов «Гения христианства», отправился в Авиньон. В своих воспоминаниях он сообщает, что, «переходя от одного книжного к другому, сумел обнаружить автора подделки, который не знал, кто я такой». Таких было много в каждом городе, и о большинстве не сохранилось никаких воспоминаний. Мы склонны видеть в литературе абстракцию, хотя на самом деле речь идет о необъятной сети предметов, тел, материалов, пространств. Наши глаза, которые читают; руки, которые пишут, переворачивают страницы и держат тома; нервные импульсы, возникающие в мозгу; ноги, несущие нас в книжные магазины и библиотеки (или оттуда); биохимически обусловленное желание; деньги, которыми мы расплачиваются; бумага, картон и ткань; полки, которые вмещают книги; перемолотая древесина и исчезнувшие леса; еще больше глаз и рук, ведущих грузовики, загружающих коробки, расставляющих тома, любопытствующих, поглядывающих и листающих; договоры, буквы и цифры, фотографии; склады и места продажи; квадратные метры города; знаки, экраны, слова из краски и пикселей.

От глагола poiéin – «делать» происходит слово поэзия, которое в Древней Греции – до появления прозы – было по сути синонимом литературы. Социолог Ричард Сеннет исследовал в своей работе «Мастер» сокровенную связь между рукой и глазом: «Любой хороший ремесленник поддерживает диалог между конкретными приемами и мышлением; развиваясь, этот диалог становится опорой для привычек, а привычки, в свою очередь, задают ритм, с которым проблемы решаются и обнаруживаются». Он говорит прежде всего о плотниках, музыкантах, поварах, скрипичных мастерах – тех, кого мы обычно понимаем под словом «ремесленники». На самом деле его рассуждение можно перенести на бесчисленное количество профессионалов, создающих книгу, а именно: изготовителей бумаги, типографов, печатников, переплетчиков и иллюстраторов. Как и на любого читателя – на расширение его зрачков, на способность сосредоточиваться, на положение тела, на память кончиков пальцев. Само письмо, если оно каллиграфическое, то есть выполненное вручную, всё еще подчиняется законам совершенства в таких цивилизациях, как китайская или арабская. А по меркам истории культуры переход от ручного письма к клавиатурному набору совершился совсем недавно. Хотя книготорговец не участвует непосредственно в создании предмета, его образ напоминает читателя-ремесленника, который, после десяти тысяч часов, необходимых, согласно различным исследованиям, чтобы стать экспертом в каком-либо деле, становится способным сочетать ремесло с совершенством, производство с поэзией.

Некоторые книжные магазины уделяют большое внимание тактильной стороне, чтобы бумага и дерево оставались свидетелями этой традиции читателей-ремесленников. Например, три английских магазина Topping & Company оборудованы стеллажами, изготовленными местными плотниками; и маленькие надписи, указывающие секции, и карточки с рекомендуемыми наименованиями сделаны вручную. Богатый отдел поэзии в магазине Бата демонстрирует, как важно, чтобы книжный сохранял и приумножал интересы общества, в которое он вписан. «Люди этого маленького города гордятся своей любовью к поэзии, – рассказал мне Сабер Хан, один из местных продавцов, – а мы гордимся тем, что предлагаем одно из самых значительных собраний поэзии в стране». Поскольку читатели и плотники в каждом месте разные, у каждого магазина Topping & Company «свой характер, как у братьев и сестер, но кофе во всех бесплатный, потому что в чашке кофе никому нельзя отказывать». Там я видел, как читатели часами засиживались на деревянных стульях за деревянными столами. И видел подстилку и миску собаки, которая бродила по книжному магазину – своему и нашему дому. Его девиз «A proper old-fashioned bookshop» можно было бы перевести как «Настоящий книжный на старинный лад» или «Книжный, каким он должен быть вне зависимости от моды».

Как сказал мне Жозе Пиньу, отец-основатель лиссабонского Ler Devagar, книжный магазин способен восстанавливать социальную и экономическую ткань того места, где находится, поскольку представляет собой чистое настоящее, ускоренный двигатель изменений. Отсюда понятно, что многие книжные становятся частью социальных проектов. Я вспоминаю магазины во многих городах Латинской Америки, поддерживающие контакт с Элоизой Картонерой и ее аргентинской лавкой, и книги, переплетенные безработными, которые собирают на улицах бумагу и картон. Я вспоминаю ресторан La Jícara в мексиканской Оахаке, где подают вкуснейшую местную еду, совмещенный с книжным для детей и взрослых – там продаются только книги независимых издательств. Я вспоминаю Housing Works Bookstore Cafe, которым руководят исключительно волонтеры и который отдает все доходы от продажи книг, сдачи в аренду помещений и кафетерия на нужды самых обездоленных жителей Нью-Йорка. Это книжные магазины, протягивающие руку, чтобы выстроить цепочки между людьми. Нет лучшей метафоры книжной традиции, ведь мы читаем не только глазами, но и руками. Когда я путешествовал, мне много раз рассказывали одну и ту же историю. Магазину нужно было переезжать, и клиенты, уже ставшие друзьями, предлагали свою помощь. Такая человеческая цепочка соединила старое помещение памплонского Auzolan с новым. Или помещения RiverRun в Портсмуте. Или Robinson Crusoe в Стамбуле. Или Nollegiu в барселонском районе Побленоу.

Романо Монтрони, несколько десятилетий проработавший в магазине Feltrinelli на болонской площади Порта-Равеньяна, писал в «Десяти заповедях продавца книг», что «клиент – самый важный человек в компании». С его точки зрения, в центре повседневной деятельности книжного магазина находится пыль: «Ее нужно вытирать каждый день, и этим должны заниматься все! – восклицает он в „Продать душу. Ремесло продавца книг“. – Пыль – это жизненно важная тема для продавца книг. Он вытирает ее с утра, в течение первого получаса, сверху вниз и по часовой стрелке. Вытирая ее, продавец запоминает, где находятся книги, и познаёт их физически».

По меньшей мере со времен Древнего Рима книжные представляют собой пространства, в которых текстуальность, будучи динамичной, становится и физически ощутимой – не то что в аудитории или в библиотеке. И именно читатели больше, чем кто-либо, двигаются, связывают выставленные экземпляры с прилавком, а значит, и с продавцами, достают монеты, банкноты или кредитные карты и обменивают их на книги, наблюдают в своем движении, что ищут или покупают другие. Книги, книготорговцы и сами книжные воплощают статичность рядом с клиентами, которые постоянно заходят, выходят и роль которых состоит именно в движении. Они путешественники по миниатюрному городу, и их задача – сделать так, чтобы буквы, пребывающие внутри книги в состоянии покоя, стали подвижными на время чтения, потому что, как писал Малларме: «Книга как предельное расширение буквы должна непосредственно извлекать из нее некую подвижность». Однако книжный обладает собственными сердечными ритмами, независимо от того, наполнен он покупателями и любопытствующими или нет. Эти ритмы не ограничиваются лишь распаковкой, раскладыванием, возвращением книги в магазин или на полку. Или сменой персонала. У книжных магазинов также складываются конфликтные отношения с помещениями, где они пребывают и которые их отчасти определяют, но не образуют. И со своими собственными названиями, которые часто меняются с приходом новых собственников. Внутри и снаружи книжные магазины – подвижны и изменчивы. Поэтому титул «самого старого книжного», согласно «Книге рекордов Гиннесса», принадлежит Livraria Bertrand: ведь только он может доказать непрерывность своей многолетней деятельности с самого момента основания. Обычно же книжный магазин меняет название всякий раз, как переходит в другие руки.

«Самый старый книжный в Италии» иллюстрирует это положение: Libreria Bozzi был основан в 1810 году и по-прежнему находится на запущенном генуэзском перекрестке, но его первого владельца, пережившего Французскую революцию, звали Антонио Бёф; в 1927 году магазин приобрел Альберто Коломбо, отец первой жены Марио Боцци, который дал магазину свое имя, сохраняющееся и сейчас, когда им руководит Тонино Боцци. Книжный Lello в Порту – другой тому пример. Компанию под названием Livraria Internacional основал Эрнесто Шардрон на улице Клеригуш; в 1881 году Жозе Пинту де Соуза перевел ее на улицу Алмада; тринадцать лет спустя Матье Луган продал ее Жозе Леллу и его брату Антониу, которые переименовали ее в Sociedade José Pinto Sousa Lello & Irmão. На этом перемены не закончились: в 1906 году было построено нынешнее здание в стиле неоготики и ар-деко, а свое окончательное имя, Livraria Lello & Irmão, книжный приобрел лишь в 1919 году. В углу здесь всё еще висит статья, которую посвятил ему Энрике Вила-Матас, назвавший этот магазин самым красивым в мире. Карточка с фиолетовой эмблемой и адресом, сохранившаяся у меня после посещения магазина в 2002 году, напечатана на элегантной, немного шероховатой бумаге. Под эмблемой название – Livraria Lello. Управляет магазином компания Prólogo Livreiros, S. A.

Схожая история у другого широко известного магазина, ровесника предыдущего – туринского Luxemburg. Хотя он был основан в 1872 году – если, подчеркиваю, мы согласимся с тем, что смена собственника, помещения и даже названия не уничтожают индивидуальности книжного, – на протяжении большей части его существования у Luxemburg, как и у Librería de Ávila, было другое название. Libreria Casanova, управлявшийся видным пьемонтским издателем Франческо Казановой, являлся культурным центром первостепенной значимости в последние десятилетия XIX – начале ХХ века. Среди его завсегдатаев были неаполитанская журналистка Матильде Серао, декадент Антонио Фогаццаро и основатель веризма[26] Джованни Верга. Казанова стал близким другом Эдмондо де Амичиса и опубликовал его Gli Azzurri e i Rossi[27] в 1897 году. Под руководством Казановы магазин шел в ногу со временем. Когда в 1963 году за дело взялся писатель Анджело Пеццана, переименовавший книжный в Hellas, он также смог почувствовать новые веяния. Пеццана основал первое движение итальянских гомосексуалистов, и потому неудивительно, что именно здесь 17 февраля 1972 года в сопровождении поэтических чтений и музыкального представления был презентован контркультурный и психоделический журнал Tampax, который позднее дал начало другому – Zombie International. Пятью годами ранее в подвале этого книжного читал отрывки из своих произведений Аллен Гинзберг, которого сопровождала Фернанда Пивано, популяризатор американской литературы в Италии. Когда в 1992 году Гинзберг вернулся в Турин, он прочитал продолжение поэмы «Хум Бом!», начатой им в 1971 году, – героями в ней выступали Буш и Саддам (пока пишу эти строки, я слушаю запись на YouTube: это эхо сердцебиения книжного магазина семидесятых годов). Именно Пеццана в 1975 году снова сменил название книжного на Luxemburg Libreria Internazionale. Его политическая и культурная деятельность не прекращалась: он стоял у истоков как Международной ассоциации лесбиянок и геев и Итало-израильского фонда, так и Туринского книжного салона. На втором этаже, в глубине под деревянной лестницей, находится маленький кабинет книготорговца, украшенный флагами Израиля и Италии, а в еврейской секции ассортимент почти так же разнообразен, как в разделе международных журналов при входе или в разделе книг на европейских языках на верхнем этаже. На фотографии изображен поэт-битник на белом фоне, а пожелтевшая вырезка из газеты сообщает о его посещении магазина. В шкафу-витрине выставлены квитанции и заказы Франческо Казановы. Сам Пеццана, в очках, съехавших на самый край носа, пробивает мне чек за экземпляр последнего романа Алессандро Барикко, который я купил, чтобы подарить Марилене. Проход в подвал закрыт.

Сохранился каталог Bertrand Livreiros 1755 года, когда в Лиссабоне произошло землетрясение. На его страницах братья-французы перечисляют почти две тысячи наименований, одна треть которых – книги по истории, вторая – книги о науках и искусствах, а третья посвящена праву, теологии и литературе. Бóльшая часть этих книг написана по-французски и издана в Париже. Спустя несколько месяцев после землетрясения многие итальянские и французские книготорговцы, работавшие в Лиссабоне, возобновили свою деятельность, и, хотя каталоги Bertrand Livreiros тех лет не сохранились, есть бланки заказов наименований, отправленных Святой инквизиции и в цензурное ведомство, которое впоследствии унаследовало ее функции. В 1773 году на одном из публичных аукционов, где распродавались пустующие участки, братья приобрели место для книжной лавки на улице, тогда называвшейся Портаж-де-Санта-Катарина. Компания оставалась в семейном владении до 1876 года, когда последний прямой наследник Жоао Аугусто Бертран Мартин передал ее фирме Carvalho & Cia, ставшей первой из многих торговых компаний, которые с тех пор владели маркой, дополненной числом 1732, чтобы никто не сомневался в ее древности.

«Fondata nel 1872»[28] – гласит карточка, которую Пеццана дарит мне на прощание.

Потому в этот раз, следуя привычке, я в первое же утро по прибытии в Саутуолд направился в Reading Room, чтобы записать впечатления минувшего дня. Как и в прежние разы, я машинально перелистал судовой журнал сторожевого корабля «Саутуолд», который осенью 1914 года стоял на якоре у причала. ‹…› Каждый раз, разбирая такую запись, я удивлялся, что здесь, на бумаге, можно воочию увидеть след, давно исчезнувший в воздухе или на воде.