Пришел, чтобы читать. Раскрыты

две, три книги; историки, поэты.

Но почитав десять минут,

отвлекся. На диване

он полуспит. Им полностью владеют книги –

но ему лишь двадцать три, и он красивый очень.

По Афинам можно бродить, как по диковинному базару с книжными лавками. И диковинность обусловлена не окружающим тебя упадком и не осязаемым ощущением древности, а языком, на котором написаны как названия магазинов, так и указатели на стеллажах, не говоря уже о заголовках книг и именах авторов. Для западного читателя Восток начинается там, где он видит неизвестные ему алфавиты: в Сараево, Белграде, Афинах. На полках гранадских или венецианских книжных магазинов не оставила следа письменность древних пришельцев с Востока: мы всё читаем в переводах на наши языки, позабыв, что и языки пришельцев служили когда-то средством перевода. Значение древнегреческой культуры, философии и литературы возможно понять, лишь учитывая, что возникли они там, где встречаются Средиземноморье и Азия, между этрусками и персами, рядом с ливийцами, египтянами и финикийцами. Эллинство – место встречи посланников цивилизаций, перекрестье цивилизационных потоков. И цепь, связующая различные алфавиты.

После долгих поисков в интернете при помощи визитной карточки одного из магазинов, которую я храню с лета 2006 года, я наконец нахожу упоминание искомого места на английском языке: Books Arcade. «Галерея книги», или «Книжный пассаж», – двадцать лавок с дверями кованого железа, где представлены сорок пять издательских марок, в том числе Kedros и Издательство Национального банка. Сидя в одном из многочисленных кресел, расставленных в проходах, под потолочным вентилятором, перемалывавшим жаркий воздух словно в замедленной съемке, я набросал несколько заметок о соотношении между книжными магазинами и библиотеками. Потому что пассаж Pesmazoglou – так его тоже называют по одной из прилегающих к магазину улиц – расположен напротив Национальной библиотеки Греции.

Проход напротив Здания. Галерея без даты открытия напротив Памятника, обладающего задокументированной историей: первый камень Национальной библиотеки в неоклассическом стиле, строительство которой финансировалось братьями Валлианосами, был заложен в 1888 году, а открытие состоялось в 1903. Там хранится около четырех с половиной тысяч рукописей на древнегреческом языке, христианские кодексы и важные документы времен Греческой революции (недаром идея основать библиотеку принадлежала, судя по всему, Иоганну Якобу Майеру, любителю эллинской культуры и товарищу по оружию лорда Байрона). Но ведь библиотека – не просто сооружение, это собрание книг. Прежде чем занять нынешнее здание, Национальная библиотека располагалась в приюте для сирот на острове Эгина, в банях римского рынка, в церкви Святого Элевтерия и в Университете Оттона. Скоро она переедет в новое монументальное здание на морской набережной, спроектированное архитектором Ренцо Пьяно. А Александрийская библиотека[14] – лишь слабый отзвук древнего гимна. Хотя ее архитектура потрясает, вступая в диалог с плещущимся поблизости морем и графемами ста двадцати письменных систем, нанесенными на мраморную облицовку, хотя туристы со всего мира приезжают ею полюбоваться, стены здания всё же не вмещают достаточного числа томов для того, чтобы она могла стать новым воплощением той библиотеки, у которой позаимствовала имя.

Густая тень Александрийской библиотеки затмила собой все предшествующие, современные и будущие библиотеки, стерев из коллективной памяти книжные лавки, что ее питали. А ведь она родилась не из пустоты, в III веке до н. э. она была главным клиентом книготорговцев Восточного Средиземноморья. Библиотека не может существовать без Книжной лавки, которая изначально связана с Издательством. Книготорговля получила развитие еще до V века до н. э. К этому времени в греческой культуре письменная составляющая начинала преобладать над устной, значительная часть Восточного Средиземноморья уже знала произведения философов, историков и поэтов, которых мы сегодня считаем классиками. Афиней упоминает утраченное произведение «Лин», которое было написано Алексидом в IV веке до н. э. Его главный герой говорит молодому Гераклу:

Геракл выбирает поваренную книгу, не оправдывая ожиданий своего наставника. Потому что в книжной лавке имеются тексты на любой читательский вкус: речи, поэмы, заметки, книги по технике или праву, сборники острот. А также самого разного качества: прообраз современного издательства представлял собой группу переписчиков. От их усидчивости, дисциплины, ответственности и степени загруженности зависело количество изменений и ошибок, которые будут содержаться в тех копиях произведений, что попадут к читателям. Ради экономии времени кто-то из них диктовал, а остальные записывали. Поэтому на римский рынок выпускались сотни текстов одновременно. Находясь в изгнании, Овидий утешался мыслью о том, что он самый читаемый автор Рима, потому что копии его произведений добирались до самых далеких уголков империи.

Альфонсо Рейес в «Книгах и книготорговцах Античности» (своего рода резюме труда «Мир книг в классической древности» Г. Л. Пиннера, опубликованного уже после смерти автора) говорит о «книжных коммерсантах» – первых издателях, распространителях и книготорговцах вроде Аттика, друга Цицерона, который занимался всеми аспектами книжного дела. Первые греческие и римские книжные представляли собой, по-видимому, либо передвижные лотки и навесы, где продавались или выдавались на время книги, либо лавки при заведениях переписчиков. «В Риме книжные лавки были известны по меньшей мере со времен Цицерона и Катулла, – пишет Рейес. – Они находились в лучших торговых районах и служили местом встречи эрудитов и библиофилов». Среди множества предпринимателей, державших лавки поблизости от Форума и в других районах Рима, были братья Созии, издатели Горация, Секунд, один из издателей Марциала, и Атрект. У дверей лежали списки, рекламировавшие новинки. И за скромную плату можно было ознакомиться с самыми ценными томами. То же происходило в крупных городах империи, таких как Реймс и Лион, чьи великолепные книжные лавки поразили Плиния Младшего, когда он удостоверился в том, что там продавались и его произведения.

Чтобы римские богачи могли хвастать своими библиотеками, получили распространение не только купля-продажа ценных экземпляров, но и приобретение книг на вес, дабы поразить окружающих внешними атрибутами культурности. Частные собрания, зачастую собиравшиеся библиофилами, пополнялись непосредственно из книжных лавок и служили образцом для собраний общественных, то есть библиотек, которые возникли отнюдь не при демократии, а при тирании: основание первых из них приписывается Поликрату, тирану Самоса, и афинскому тирану Писистрату. Библиотека – это власть: благодаря добыче, полученной во время далматской кампании, полководец Азиний Поллион основал в 39 году до н. э. Римскую библиотеку. Там впервые были представлены как греческие, так и римские произведения. Четыре столетия спустя, на закате империи, в столице насчитывалось двадцать восемь библиотек. Как и от Пергамской и Палатинской библиотек, от них остались лишь руины.

Александрийская библиотека, видимо, создавалась по образцу частной библиотеки Аристотеля – возможно, первой в истории библиотеки, где появилась некая классификация. Поэтому диалог между частными и общественными собраниями, между Книжной лавкой и Библиотекой так же стар, как и сама цивилизация, но чаша весов Истории всегда склоняется в пользу тяжеловесной Библиотеки, а не легковесной Книжной лавки. Легкость настоящего противостоит тяжести традиции. Нет ничего более далекого от понятия книжной лавки, чем понятие наследия. В то время как Библиотекарь накапливает, собирает, в лучшем случае на время одалживает товар, который перестает им быть или ценность которого застывает, Книготорговец приобретает, чтобы избавиться от приобретенного, покупает и продает. Его стихия – движение и оборот. Библиотека всегда находится на шаг позади: она укоренена в прошлом. Книжная лавка, напротив, привязана к настоящему, живет им, подпитывается присущей ему тягой к переменам. Если История обеспечивает преемственность Библиотеки, Будущее постоянно угрожает существованию Книжной лавки. Библиотека основательна, монументальна, она привязана к власти, к городским властям, к государствам и их армиям: так, Питер Бёрк в своей «Социальной истории знания» пишет о полутора тысячах рукописей, вывезенных армией Наполеона из австрийских Нидерландов, и еще полутора тысячах, вывезенных из Италии, «в основном из Болоньи и Ватикана», чтобы удовлетворить запросы французских библиотек. Библиотека – это устойчивость. Книжная лавка, напротив, текуча, временна, она существует столько же, сколько длится ее способность поддерживать с минимальными изменениями определенную идею. Книжная лавка распространяет, Библиотека – хранит.

Книжная лавка – это постоянный кризис, подчиненный конфликту между новинками и остатками тиражей, и именно поэтому она находится в центре споров о культурных канонах. Великие римские авторы осознавали, что влияние человека зависело от доступа публики к его творениям. Гомер олицетворяет собой столетия, предшествовавшие становлению книжного дела. Его центральное место в западном каноне прямо связано с тем, что произведения Гомера сохранились лучше всего. Иными словами, его больше всех переписывали. Больше всех распространяли, продавали, дарили, крали, покупали коллекционеры, обычные читатели, книготорговцы, библиофилы, управляющие библиотеками. От папирусных и пергаментных свитков, от кодексов из греческих и римских книжных лавок, от всего текстового капитала, который был пущен в обращение, а затем на время заточен в частных и общественных пространствах и по большей части уничтожен в бесчисленных войнах, пожарах и переездах, зависит наше представление о культурной традиции, наш список авторитетных авторов и названий. Местонахождение книжной лавки играет ключевую роль в структурировании этих канонов: некогда Афины и Рим служили центрами всех возможных миров. На этой их утраченной и недостижимой столичности зиждется последующая человеческая культура.

После падения Римской империи торговля книгами сократилась. Средневековые монастыри взяли на себя задачу распространения письменной культуры посредством переписывания, пока изобретенная в Китае бумага совершала свой долгий путь в Европу. Пергамент был так дорог, что многие тексты стирали, а на их месте записывали новые: мало какие метафоры культурных путей могут сравниться по выразительности с метафорой палимпсеста. Некоторые средневековые книги насчитывали порядка ста рукописных копий, их могли читать тысячи людей, а слушать – намного больше, так как изустная передача вновь стала более значимой, чем индивидуальное чтение. Всё это не означало, что книготорговля прекратилась, ведь потребность в чтении испытывали не только духовенство и знать. После того как в XI–XIII веках были основаны старейшие европейские университеты (Болонский, Оксфордский, Парижский, Кембриджский, Саламанкский, Неапольский), в книгах нуждалось всё большее число студентов. Как писал Альберто Мангель в «Истории чтения»:

Приблизительно с конца XII века книги уже рассматривались как товар, и в Европе стоимость книг настолько возросла, что ростовщики стали принимать их в качестве залога; упоминания о таких сделках встречаются во многих средневековых книгах, особенно в тех, что принадлежали студентам[16].

Выдача книг за деньги была привычным явлением до расцвета ксерокопирования в середине прошлого века. Копировальные центры вокруг Национальной библиотеки Греции и соседней с ней Афинской академии сосуществуют с университетами, издательствами, культурными центрами и наиболее компактной частью книжного базара, потому что все эти институции взаимосвязаны. Я помню, как в просторном пиано-баре книжного магазина Ianos, части цивилизационной сети, с его стеллажами цвета красного дерева и белыми указателями на зеленом фоне, читал сборник стихов Кавафиса, который носил с собой в рюкзаке, потому что не мог прочесть названия ни единой из окружавших меня книг. Из тысяч изданий на греческом, стоявших на темных деревянных полках книжного магазина Politeia, я часами выуживал несколько сотен книг на английском. У магазина, занимающего два этажа и мансарду, четыре входных двери. Это одно из тех пространств, где света в избытке: бесконечное количество окон и всего шесть круглых ламп озаряют суперобложки, названия книг и свободную поверхность пола. Полития (politeia) – это обозначение государственности.

Наконец я зашел в Librairie Kauffmann. Не только потому, что это афинский магазин французской книги, а значит, там есть то, что я смогу прочесть, но и потому, что посещение его – как штамп в воображаемом паспорте. Первоначальный облик Librairie Kauffmann впечатляет: на черно-белом снимке, датируемом 1919 годом, виден киоск, у которого стоит женщина с частично покрытой головой, одетая на восточный манер, а над ней вывеска – Librairie Kauffmann. Так начинал свое дело Герман Кауфман – с уличной лавки, где продавал подержанные французские книги. Десять лет спустя он обосновался на улице Зоодохос Пигис; там его лавка с течением времени расширялась, пока не превратилась в большое помещение с видом на проспект и не включила благодаря договоренности с издательством Hachette в свой ассортимент новые книги. Вскоре этот книжный магазин стал местом, куда приходили самые образованные жители Афин, чтобы раздобыть книги на французском, где их дети покупали учебники и книги, обязательные для прочтения во франкоязычных школах и лицеях. На стене, идущей вдоль лестницы, среди фотографий Фриды Кало или Андре Мальро висит диплом, присужденный Кауфману на Exposition Internationale de Arts et des Techniques de París[17]. С помощью Hachette он создал Эллинское агентство дистрибуции. После смерти Кауфмана в 1965 году управление компанией взяла на себя его вдова, с именем которой связаны такие важные начинания, как Confluences[18], серия произведений греческой литературы на французском языке или публикация Dictionnaire français-grec moderne[19]. В магазине, специализирующемся на иностранных книгах, обязательно должен быть как минимум двуязычный словарь.

Сайт Kauffmann не работает. В интернете нет информации о том, что магазин всё еще существует. После долгих бесплодных поисков я обнаруживаю оранжевую карточку, оставшуюся после того путешествия, с оттиснутым деревом под греческими и латинскими буквами, словно расплывчатый архипелаг на морском дне. Набираю телефонный номер. Два, три раза. Никто не отвечает. Блуждая по поисковикам от одной интернет-страницы к другой, я натыкаюсь на политические фотографии, которых не хотел видеть. На одной из них – пассаж Pesmazoglou (или Книжная галерея), сожженный в ходе беспорядков начала 2012 года за то, что в нем располагались частные компании и филиал Издательства Национального банка. А библиотека в то же время, вопреки заявлениям международной прессы, осталась нетронутой и от пожаров не пострадала: она государственная и старинная, у нее есть дата открытия и планы на переезд, ее прошлое и будущее максимально ясны, она никуда не денется.

А из занимавшихся чародейством довольно многие, собрав книги свои, сожгли перед всеми, и сложили цены их, и оказалось их на пятьдесят тысяч драхм.