Я предпочитал киоски Ронды, роскошные кипы комиксов в Энкантес-де-Сан-Антонио и романы, которые можно было взять напрокат в книжном Torrades и в маленьком, незаметном книжном на Принсипе-де-Виана: он был ближе и стопки книг в нем возвышались, словно хрупкие вавилонские башни.

Дж. Р. Р. Толкин опубликовал свои «Ноги гоблина» в сборнике поэзии, изданном оксфордским книжным Blackwell’s, который списал ему скопившийся долг взамен на аванс за авторские права. Потому что Толкин был постоянным клиентом этого магазина, основанного в 1879 году Бенджамином Генри Блэквеллом и ставшего культурным и издательским проектом благодаря его сыну Бэзилу, первому выпускнику университета в семье и первому издателю автора «Властелина колец». По мере того как росло число магазинов и Blackwell’s превращался в книготорговую сеть, каждый новый филиал обзаводился множеством посетителей, постоянных покупателей, для которых Blackwell’s в Эдинбурге, Кембридже, Ливерпуле или Белфасте становились повседневными книжными.

Разглядывая и перебирая книги в главном магазине Оксфорда, начавшегося с нескольких квадратных метров, представляешь себе, как он постепенно поглощает всё окружающее пространство, объединяя несколько помещений в единый, чудовищный очаг. Когда заходишь внутрь, слева видишь камин XIX века и деревянные стропила – следы старинного интерьера. Подле камина верхнего этажа восстановлен кабинет основателей, чьи трубки, очки и разрезательные ножи разложены по столу так, будто с момента, когда их там оставили, прошло всего несколько часов, а не целое столетие. Заняв эти два небольших помещения, владельцы Blackwell’s постепенно скупили все апартаменты в здании и расширили магазин. Самым последним приобретением стал огромный погреб в задней части, занимающий подвальный этаж сада Тринити-колледжа. У погреба есть собственное название: The Norrington Room. Он похож на олимпийский бассейн, заполненный стеллажами и книгами. В шестидесятые и семидесятые годы, когда часто отключали свет, здесь были керосиновые лампы, позволявшие читать вопреки любым напастям. Мне кажется, я наяву вижу тех читателей, что укрывались здесь, словно в бомбоубежище. Несмотря на свою прямоугольную форму, сверху он похож на овальную площадь или гигантский мозг – коллективный мозг его восьмидесяти сотрудников, по большей части продавцов книг. Оксфордский университет тоже расширяется пространственно и интеллектуально подобно своему лучшему книжному.

Когда я последний раз посещал Берлин, перед тем как отправиться фотографировать разлагающиеся останки книжного Karl Marx, мне случайно встретился Сесара Айру. Мы зашли в ближайшее кафе поболтать о последних новинках аргентинской литературы. «Мы собираемся почти каждый день, – сказал он мне посреди разговора, – в La Internacional Argentina, книжном Франсиско Гарамоны, вместе с Раулем Эскари, Фернандой Лагуной, Эсекьелем Алемианом, Пабло Катчаджианом, Серхио Биццио и другими друзьями». Магазин издательства Mansalva с диваном и столиком, на который посетители ставят бокалы с вином, является, возможно, единственным книжным на Земле, где можно купить бо́льшую часть вещей Айры, в том числе и переводных, хотя, разумеется, всегда найдется десяток-другой книг, которые не сможет раздобыть даже Гарамона. Это одно из тех новых мест, где укоренились привычки другой эпохи. Как и в Ballena Blanca, книжном Алехандро Падрона в венесуэльской Мериде, где ежедневно собираются университетские профессора вроде Диомедеса Кордеро и писатели, такие как Эднодио Кинтеро, чтобы поговорить о крупных поэтах страны, о японской литературе или об испанской и аргентинской литературной полемике, пока они готовят очередное издание знаменитого Литературного биеннале имени Мариано Пикона Саласа, послужившего источником вдохновения для приключений Айры и для целой армии клонов Карлоса Фуэнтеса в «Литературном съезде». Потому что литература – это полемика, и будущее, и тексты, в которых можно фантазировать.

«В послеобеденный час Лавка наша напоминала клуб, куда приходили ученые, литераторы, художники – повидаться, поговорить, отвести душу от прозы нашего тогдашнего быта»[96], – писал Михаил Осоргин о легендарном московском кооперативе «Книжная лавка писателей». Хотя разговоры о литературе в издательствах и книжных так же стары, как и западная культура, именно с XVII–XVIII веков складывается понятие кружка. Неудивительно поэтому, что книжный и кафе постепенно начинают сливаться в единую сущность, как это описано в «Природе книги» Эдриана Джонса. Служащие были членами семьи, а границы между частным пространством и общественным делом оставались размытыми; в результате стулья, кресла и диваны, сидя на которых можно было насладиться чтением за бокалом вина, попадали туда из дома хозяина книжного. С тех пор многие книготорговцы становятся ключевыми фигурами салонов и кружков, где проходят культурные встречи и ведется купля-продажа: «Самым характерным образцом amphibious mortal[97] явно был Джейкоб Джонсон», которого аристократы воспринимали как «книготорговца, а книготорговцы – как аристократа». Сближению частной и общественной жизни сопутствует сближение книжной лавки с библиотекой. Сэмюэл Пипс в своих дневниках рассказывает о книжных, где «ставили стулья, чтобы посетители могли читать столько времени, сколько пожелают». И именно книготорговцы XVIII века дали толчок развитию библиотек, которые выдавали книги на время: они были намного более демократичными, чем литературные общества, и представляли собой единственную возможность для подмастерьев ремесленников, студентов или женщин получить доступ к чтению, не выкладывая за книги круглых сумм. Можно было бы сказать, что, несмотря на ограниченность пространства, четко очерченных границ у книжного магазина никогда не было.

Во время поездок многие книжные магазины становились для меня прибежищами, очагами домашнего уюта. Я помню, как ежедневно ходил в подвал Leonardo da Vinci, пока путешествовал по Рио-де-Жанейро; и в Seminary Coop, когда жил в Чикаго; и на Книжный базар Стамбула – с целью заполучить книгу о турецких путешественниках; и в книжный Ross в Росарио, всякий раз как оказывался в этом городе у безбрежной реки. При этом полное собрание сочинений Эдгардо Козаринского я обнаружил в соседнем магазине El Ateneo, а в его кафе читал «Ринконете и Кортадильо» и «Лиценциата Видриеру»[98]. Приезжая в Мадрид, я посещаю La Central при Центре искусств королевы Софии и книжный магазин в Кальяо, стараюсь выпить кофе в Tipos Infames, баре и галерее искусства, откликающейся на последние тенденции развития международных книжных. Я захожу поздороваться с Лолой Ларумбе, очаровательной управляющей книжного Rafael Alberti, спроектированного поэтом и писателем в 1975 году (в подвале, судя по всему, постоянно протекают трубы). Заглядываю и в La Buena Vida к Давиду Гарсии Мартину, разделяющему мою любовь к документалистике, и в Antonio Machado, занимающий подвал Общества изящных искусств. Подборка книг, выпускаемых небольшими испанскими издательствами, здесь всегда восхитительна, а на выкладке у кассы я на протяжении многих лет находил интереснейшие издания о книжных магазинах, которые использовал для написания этой работы. Пару раз за год я езжу в Неаполь и обязательно посещаю Feltrinelli на Центральном вокзале и Libreria Colonnese на улице Сан-Пьетро-а-Майелла, окруженный церквями, остатками стен и алтарями, посвященными святому Диего Марадоне, мастерскими, где изготавливают рождественские вертепы.

Книжный магазин, без сомнения, становится намного более гостеприимным, когда либо в результате частых посещений, либо случайно завязываешь дружбу с одним из его продавцов. Когда я жил в Буэнос-Айресе и Росарио и мне каждые три месяца приходилось выезжать из страны, я отправлялся собирать по крупицам впечатления от Уругвая по морю, реке и суше. Все мои маршруты заканчивались книжным La Lupa, где каждый раз Густаво Гуарино, один из владельцев, рассказывал мне об уругвайской литературе; ведь только оказавшись на месте событий, ты получаешь доступ ко всему тому, что не хочет демонстрировать себя в интернете. Одним из удовольствий, ожидавших меня в Пальма-де-Майорке, было посещение La Biblioteca de Babel, где я терялся среди отделов художественной и non-fiction литературы; Los Oficios Terrestres, где я всякий раз восхищался сосуществованием парикмахерской, поэзии и политической эссеистики; и Literanta, за прилавком которого стоит критик и бунтарь от мира культуры Марина П. Де Кабо. Когда мы познакомились, она многое рассказала мне о творчестве Кристобаля Серры. На протяжении нескольких лет я каждую пятницу вечером посещал La Central del Raval в Барселоне, зная, что там Сесар Солис посоветует мне новинки латиноамериканских издательств или раздобудет последнюю опубликованную книгу Зебальда или о Зебальде на одном из основных европейских языков. С тех пор как в Мадрид переехал Дамиа Гальярдо, я могу приходить к нему в книжный Laie при Центре современного искусства, чтобы искать решения своих читательских проблем. Потому что во всяком хорошем продавце книг есть что-то от врача, фармацевта или психолога. Или бармена. Франсиско, Алехандро, Густаво, Марина, Сесар и Дамиа составляют часть моего собственного мира книготорговцев, беспокойного мира привычек, которые легко вспоминаешь, стоит тебе оказаться в далеких городах.

Решающий момент жизни Аустерлица, героя романа В. Г. Зебальда, наступает в букинистическом магазине близ Британского музея, принадлежащем красивой женщине, имя которой символизирует домашний покой: Пенелопа Писфул[99]. Пока она решает кроссворд, а он рассеянно листает гравюры с архитектурными памятниками, две женщины рассказывают по радио «о том, как они, девочками, были отправлены летом 1939 года специальным транспортом в Англию»[100]. Некий транс охватывает Аустерлица: «Я, забыв о лежащих передо мною гравюрах, застыл как изваяние, боясь пропустить хотя бы один слог, идущий из недр шуршащего аппарата». Потому что этот язык внезапно позволяет ему воссоздать собственное детство, свое путешествие, свое прибытие в Англию из Европы, охваченной огнем, свое изгнание – несколько лет, начисто стершиеся из его памяти. В книжном магазине Аустерлиц внезапно вспоминает, кто он, с какой Итаки он родом.

Детство и особенно отрочество – тот возраст, когда человек проникается любовью к книжным магазинам. Я провел так много субботних вечеров, разглядывая полки Rogés Llibres, на первом этаже Ciudad Jardín в Матаро, превращенного в букинистический магазин, что теперь не могу выстроить их хронологию или поместить между двух дат. Помню одно: я ходил туда только по выходным и во время каникул, потому что на протяжении учебного года мой путь лежал в обратном направлении, к центру города. По дороге в библиотеку Caixa Laietana, где я прочитал все комиксы об Астериксе и Обеликсе и Тинтине, где брал все романы из серии «Альфред Хичкок и Три Сыщика» и рассказы о Шерлоке Холмсе, или возвращаясь домой к ужину, я заходил в Robafaves. Как я обнаружил намного позже, он был кооперативом и одним из лучших книжных Каталонии, где почти каждый вечер проходили презентации книг. Я слушал, словно в церкви или на уроке, эти слова, которые, несмотря на то что витали между устами и микрофоном и были почти такими же осязаемыми предметами, как и окружавшие их книги, казались мне очень далеким, непонятным лепетом, никак не связанным с моим твердым намерением стать писателем.

Лет в четырнадцать или пятнадцать я сопровождал моего отца, когда он обходил дома другого района Матаро, рядом с Центральным парком, Велодромом и городским бассейном, где я в детстве видел королевских павлинов, бегунов и велосипедистов и где я сам бросался бы в воду, если бы меня не пугали эти кубические метры голубого хлора. Отец по восемь часов в день трудился в Telefónica[101], а после работал представителем Читательского кружка. Сначала мы раздавали новые журналы и собирали карточки, на которых все местные члены кружка записывали свои заказы; потом обрабатывали информацию; через несколько недель в наш дом доставляли книги, и мама помогала с их распределением по улицам; наконец, издания нужно было отнести новым владельцам и собрать деньги. Некоторые клиенты заставляли нас возвращаться по два, три и даже четыре раза, потому что у них никогда не находилось девятисот пятидесяти или двух тысяч ста пятнадцати песет, составлявших стоимость заказа. Другие же, напротив, покупали пять, семь, девять книг каждые два месяца, и у них были наготове десять тысяч триста или двенадцать тысяч пятьсот песет, потому что они нас ждали, томимые жаждой чтения. Наверное, в одной из этих квартир, где жили незнакомые семьи, старушки или холостяки, я впервые увидел внушительные частные библиотеки и решил, что однажды, когда я стану писателем, у меня тоже будет такая библиотека. Первое было чем-то слишком абстрактным, плохо различимым; второе, напротив, обретало зримый облик в осязаемых структурах, которые, как и девичьи тела, были чистым воплощением желания.

«Стоит ребенку научиться ходить и читать по складам – и он уже отдан на произвол любой скверно вымощенной улице, товару любого торговца, который черт знает почему метнулся в продажу книг, – пишет Элиас Канетти в „Ослеплении“. – Мальчишкам надо бы расти в солидных частных библиотеках …»[102] Очень вероятно, что он прав, ведь я не способен припомнить ни единой книги, купленной в Rogés Llibres или Robafaves, которая изменила бы мою жизнь: все главные свои книги я прочитал позже (или, вернее, поздно), когда уже уехал из Матаро. Тем не менее Robafaves – самый важный для меня книжный, потому что там я испытал нечто близкое тому, что видел в тех квартирах: возможность сосуществования с книгами. «Вероятно, эта книга попалась мне в Laie, – думает Амальфитанец в „2666“, – или в La Central». То же самое я мог бы сказать о значительной части моей библиотеки, пожалуй, о ее трети, к которой затем добавились названия книг, купленных в Altaïr, и комиксы, приобретенные в Arkham. Две оставшиеся трети появились благодаря пресс-релизам издательств и путешествиям. Из Росарио, Буэнос-Айреса и Чикаго я отправил десятки коробок: не могу представить библиотеку без мысли о кочевничестве. Мой собственный городской опыт формируется из переплетения прогулок и посещения книжных, вследствие чего у большей части моих привычных маршрутов узловыми точками выступают определенные магазины. Из улицы, книжного, площади и кафе складываются пути современности как сферы двух важнейших действий: беседы и чтения. Литературное сочинительство, которое еще несколько десятилетий назад можно было наблюдать за столиками кафе, постепенно замыкалось в частном пространстве или в лучшем случае в библиотеке. Но разговор и чтение, запланированные или случайные встречи, газета, роман или журнал оставались важными элементами, вокруг которых выстраивалась общественная сторона городского существования. Потому что блоги и социальные сети позволяют тебе обмениваться данными и мыслями в Космополисе, но тело-то твое по-прежнему находится в том или ином конкретном месте.

С точки зрения Боланьо, книжные Буэнос-Айреса живут: книги теряются «на краю последних полок или заваленных столов букинистических лавок» или «слоняются по буэнос-айресским книжным», читаем мы в «Путешествии Альваро Русло», одном из рассказов сборника «Нестерпимый гаучо». То есть не только читатели движутся по книжным магазинам различных городов, но и сами книги подвижны, они блуждают, убегают, прокладывают маршруты. Этой мыслью вдохновлялся барселонский театральный режиссер Марк Каэльяс, когда предложил адаптировать «Прогулку» Роберта Вальзера к маршруту, пролегающему по аргентинской столице. Внезапно страницы воплотились в актере, в прохожем, который, как и в романе, блуждает по различным символичным пространствам современного города. Одним из них, разумеется, является книжный магазин:

Поскольку внимание мое приятным образом привлек большой и известный своим отменным выбором книжный магазин, я поддался искушению и не замедлил нанести краткий и беглый визит, прикинувшись человеком с хорошими манерами, причем отдавал себе отчет в том, что способен лишь скорее на роль инспектора и ревизора, собирателя справок или утонченного библиофила, а вовсе не обожаемого долгожданного богатого покупателя и хорошего клиента. Вежливым, предельно осторожным голосом и, понятное дело, в самых изысканных выражениях я осведомился о последних и лучших новинках изящной словесности.

– Не позволите ли, – застенчиво спросил я, – взглянуть на самое-пресамое из заслуживающего внимания в области наисерьезного чтения и потому, разумеется, наиболее читаемое, и сразу почитаемое, и вмиг раскупаемое? Буду вам премного и необычайно благодарен, если окажете особую любезность и соблаговолите показать мне ту книгу, которая завоевала рьяную любовь не только у читающей публики – кому, как не вам, об этом лучше знать, – но и у внушающей страх и оттого, несомненно, столь улещиваемой критики и которая будет почитаема и потомством. Вы просто не поверите, до какой степени мне не терпится узнать, какое из творений пера, затерявшихся в этих стопках, является той самой искомой любимой книгой, один вид которой, скорее всего, как я живейшим образом предполагаю, заставит меня тут же раскошелиться и превратиться в восторженного покупателя. Меня всего пробирает до костей от нетерпения узнать, кто же этот любимец просвещенной публики, сочинивший сей заласканный и захваленный шедевр, и, как сказано, может быть, даже таковой и приобрести. Позвольте же обратиться к вам с просьбой указать мне на сию прославленную книгу, чтобы я мог утолить эту жажду, охватившую всё мое существо, и на том успокоиться.

– Извольте, – ответил книгопродавец. Он стрелой исчез из поля моего зрения с тем лишь, чтобы через мгновение вновь предстать перед алчущим клиентом с книгой, пользующейся наивысшим спросом и обладающей поистине непреходящей ценностью. Этот драгоценный результат духовной работы он держал столь бережно и торжественно, будто нес священную реликвию. С благоговением, с блаженнейшей улыбкой, которая может осенить лишь уста верующих и просветленных, явил он мне призывающе свое подношение. Взглянул я на книгу и спросил:

– Клянетесь, что это и есть самая-пресамая книга года?

– Без сомнения.

– Но вы уверены, что это именно та книга, которую обязательно нужно прочитать?

– Безусловно.

– И это правда хорошая книга?

– Что за совершенно излишний и неуместный вопрос?

– Сердечно благодарю, – произнес я холодным тоном, оставил книгу, которую все покупают, потому что ее обязательно нужно прочитать, лежать себе там, где она лежала, и тихо удалился, не произнеся больше ни слова.

– Темнота! Невежа! – долетели до меня слова по праву раздосадованного книгопродавца, брошенные мне в спину[103].

Прохожий швейцарца Вальзера, следуя указаниям каталонского режиссера, в любом книжном района Боэдо смеется с аргентинским акцентом над общепринятыми нормами, над литературой, подчиненной критериям прибыли, над абсурдностью культурного мира. Периферийные центры и центральные периферии, упраздненные границы, переводы, переезды из города в город, квантовые скачки, межкультурные взаимодействия: добро пожаловать в любой книжный.

Ту же непростую связь между периферией и центром, которую я, сам того не замечая, ощущал, заходя в Rogés Llibres и Robafaves, букинистический и антикварный книжный и книжный, где продавались новинки, можно установить между книжными центра Барселоны и теми, что определяют лицо ее предместий. Первым барселонским магазином, куда я попал, был Gigamesh. Вскоре я начал исследовать магазины комиксов, научной фантастики и приключений, окружавшие его тогда и окружающие теперь, словно инопланетная язва, с годами расползшаяся по окрестностям бульвара Сан-Хуан. Орбита этого невозможного центра, который занимают Laie, Documenta, Altaïr, Alibri, La Central и многие другие книжные, лежит близко, по ней можно пройти. До конца 2015 года, чтобы оказаться на одном из углов Барселонеты в Negra y Criminal, почти пятнадцать лет находившемся в управлении Пако Камарасы, нужно было просто пересечь Борн, район, где книжных магазинов нет. Теперь осиротевших районов стало два. Книжные мимикрируют под пространства, в которых располагаются: такой магазин мог существовать только посреди рыбацких домов, а в Грасиа, что в пятнадцати минутах ходьбы от Триумфальной арки, Taifa и остальные тридцать книжных можно представить только в контексте виллы, окруженной окрестностями. Камараса и Хосе Батльо, отцы-основатели магазина Taifa (сегодня принадлежащего их наследникам Жорди Дуарте и Роберто Гарсиа), относятся к числу важнейших фигур книжного мира Барселоны: этот мир, мифом об истоках которого являются посвященные ему страницы сервантесовского «Дон Кихота», всегда обыгрывал литературное двуязычие города. С 1993 года Taifa является главным книжным магазином к северу от проспекта Диагональ, так же как Negra y Criminal – главный книжный к югу от Ронда Литораль[104]. Батльо – поэт, издатель и легенда. Широко известна его образованность, его сильная привязанность к друзьям и стычки с покупателями, которых он может отругать, если те интересуются абы чем. В последние два десятилетия самыми продаваемыми у него книгами были «Игра в классики» и «Город чудес». Уцененные книги размещены внутри небольшого отдела в глубине, напоминая нам, что нет ничего необычного в том, что романы и очерки перестают продаваться, что издательства закрываются, что о нас забывают.

На втором круге, внешней стороне орбиты, находятся другие барселонские книжные, обретшие популярность за последние годы. Здесь я имею в виду, например, книжный магазин и ресторан +Bernat на улице Буэнос-Айрес, рядом с площадью Франсеска Масиа, находящийся под руководством Монтсе Серрано и определяющий себя как «культурный склад» – берлогу Энрике Вила-Матаса с тех пор, как он переехал в этот район. Или Llibreria Calders с его пианино и вечно насыщенным графиком на улице Парламент в районе Сан-Антони. Или Nollegiu в Побленоу, превращенный Шави Видалом тоже в важный культурный центр. Или Malpaso, находящийся недалеко от мексиканского ресторана и от одноименного издательства и встречающий тебя девизом, звучащим как приглашение: проходите и читайте. К счастью, это не единственные книжные, которые, развиваясь вдали от центра города, создают городскую ткань. Ведь, хотя важно сохранять оси, вдоль которых располагаются книжные, такие как популярная улица Порт-Альба, с подачи Массимо Гатты получившая прозвище «Чаринг-Кросс-роуд Неаполя». Или элегантная площадь Спёй и прилегающие к ней улицы в Амстердаме, ведь они сами по себе ценное наследие демократического города, представляющего собой сеть общественных и частных библиотек, больших и маленьких книжных магазинов – так осуществляется диалог между читателями центра и читателями периферии.

Иногда во время прогулки я оказываюсь на улице Льибретериа, бывшем Декуманусе в Барцино[105], где находится магазин ремесленных изделий Papirvm и La Central при Музее истории города, одном из тех мест – к числу которых относится и книжный, занимающий подвал Колледжа архитекторов, – где Барселона хранит архивы своей памяти. В 1553 году было основано религиозное братство «Сант-Жерони делс Льибретерс»[106]. Если святого Лаврентия, одного из первых казначеев Церкви, считают покровителем библиотекарей, потому что он занимался классификацией документов, то святого Иеронима, одного из первых литературных негров Церкви (он сочинял письма папы Дамасия I), почитают как покровителя переводчиков и книготорговцев. Святой Лаврентий, который в некоторых легендах отождествляется с таинственным персонажем, сокрывшим Святой Грааль, чтобы защитить его от уничтожения, умер мученической смертью, будучи сожжен заживо на решетке в предместье Рима. Каждый год 10 августа реликварий, где хранится его голова, выставляется в Ватикане для поклонения – не знаю, только ли библиотекари ему поклоняются. Святой Иероним, напротив, стяжав славу переводчика, удалился в Вифлеем, где, живя в пещере, подвергал нападкам европейские пороки в своих писаниях и бил себя камнем в знак покаяния. Изображают его обычно с лежащей перед ним Вульгатой, то есть Библией, переведенной им с древнееврейского (сам он был знатоком древнегреческого и латыни), с черепом, символизирующем vanitas[107], и с этим камнем, который, как утверждают злые языки, использовался им в качестве никому доселе не известного средства перевода: он бил себя, и Бог ipso facto[108] раскрывал ему латинское соответствие еврейского слова.

Твой город проникает в книжные магазины через витрины и шаги покупателей – пространство-кентавр, не до конца частное и не полностью общественное. Город входит и выходит из книжного, поскольку один невозможно понять без второго, отчего тротуары перед входом в Pequod или в Negra y Criminal субботними вечерами или утром по воскресеньям заполняются людьми, приходящими сюда выпить стакан вина или поесть мидий, приготовленных на пару. И книги о Барселоне входят во все книжные города, потому что это место, естественным образом им принадлежащее. А когда романы, очерки, биографии и поэтические сборники, которые горожане трогали и держали у себя, начинают стареть, то их возвращают в город, на рынок Сан-Антонио, в букинистические магазины или в тот книжный пассаж с уралитовой крышей, находящийся в глубине Лос Энкантес[109], где прохожий обнаруживает в себе коллекционера, антиквара, старьевщика.

По воскресеньям на рынке Сан-Антонио или в дни работы Лос Энкантес книжное измерение города особенно чувствуется. Но есть один день в году, когда во всех своих уголках он воспроизводит то ощущение, которое вынес отсюда Дон Кихот: город дышит печатным словом. Инициатором Дня испанской книги был валенсиец Висенте Клавель, еще смолоду осевший в Барселоне и владевший издательством Cervantes: заручившись поддержкой Книжной палаты и министра труда, каталонца Эдуарда Ауноса, он добился того, что его проект в 1926 году, в самый разгар диктатуры Примо де Риверы, стал королевским указом. Хотя замысел заключался в том, чтобы поддержать испаноязычную книжную культуру на всех уровнях администрации и привлечь все библиотеки и все города Испании к участию в торжествах в той или иной форме, с самого начала произошла поляризация между барселонскими народными празднованиями и академическими и институциональными мероприятиями в Мадриде. Гильермо Диас Плаха отмечал в статье, написанной после смерти Клавеля:

Почти полвека спустя указ остается в силе с одной-единственной поправкой, внесенной в 1930 году (указ от 7 сентября), согласно которой дата, изначально назначенная на 7 октября (за два дня до той, что можно прочесть в свидетельстве о крещении Сервантеса), переносится на 23 апреля, достоверную дату его смерти. Из-за этих соображений исторической точности в Барселоне День книги совпадает с Днем святого Георгия. Обратив на это внимание, Густаво Хили заметил Клавелю: «Неважно. Розы святого Георгия будут цвести всегда. А вот память о Сервантесе мы рискуем потерять». Прошедшие годы показали, что сочетание двух этих дат в барселонском праздничном календаре оказалось удачным. Город графов, безусловно, опережает всю Испанию по масштабу и укорененности Дня книги.

В 1930 году издатели стали выпускать новые книги на каталонском языке ко Дню святого Георгия (Сант-Жорди), и общественность начала проникаться этим праздником, пока в Мадриде предпринимались первые шаги для организации собственной Книжной ярмарки, назначенной на другую дату. День Сервантеса в остальных частях страны тоже постепенно предавался забвению. Гражданская война парализовала издательское дело, а франкизм запретил каталонский язык и уничтожил книжные палаты, объединив их воедино под эгидой Национального института испанской книги. Лишь в пятидесятые годы День книги в Каталонии снова обрел значимость. В 1963 году с официальным заявлением выступил Мануэль Фрага Ирибарне, министр информации и туризма, который настаивал на необходимости поощрять литературу на каталонском языке (sic!). На обложке La Vanguardia Española от 23 апреля 1977 года (15 песет), рядом с фотографией запруженной людьми улицы, были напечатаны на каталонском стихи Жозепа Марии де Сагарры: «La rosa li ha donat gaudis i penes / i ell se l’estima fins qui sap a on; / i amb ella té més sang a dins les venes / per poder vèncer tots els dracs del món»[110]. С 1964 года, благодаря Первому латиноамериканскому съезду книжных ассоциаций и палат, 23 апреля стало Днем книги во всех испано- и португалоязычных странах, а с 1996 это еще и Всемирный день книги и авторского права. Возможно, потому, что 23 апреля скончались не только Сервантес и Шекспир, но и другие писатели с мировым именем, такие как Гарсиласо де ла Вега, Эухенио Ноэль, Жюль Барбе д’Орвильи и Тереса де ла Парра.

Мне очень нравится посещать мои любимые книжные в дни, предшествующие Сант-Жорди, и бездумно делать покупки, а во время диады[111] просто гулять и наблюдать, «как хороший бездельник, утонченный бродяга и лодырь или транжира времени и заядлый путешественник», выражаясь словами Вальзера. Как и все писатели, и издатели, так себя называющие, я использую эти блуждания и любую другую возможность для того, чтобы проверить, выставлены или нет мои книги, и чтобы правильно расположить их на полках моих повседневных книжных. И в тех, которые к их числу не относятся. Вплоть до книжного отдела El Corte Inglés. Вплоть до третьего этажа Fnac в самом центре города, где я думаю, что многие из этих молодых сотрудников, бакалавров, магистров и кандидатов филологических наук были бы великими продавцами книг в другом, без сомнения лучшем, мире … Или что они, быть может, уже являются ими в этом, – хотя он и переживает кризис, но другого у нас нет.

Магазины Fnac, Corte Inglés и Casa del Libro, где книги Мануэля Виласа продают только в неврологическом центре Города Виласа.