Никто, даже восьмидесятидевятилетний владелец, третье поколение, г-н Л. – никто не знает настоящих масштабов книжного.

В первые месяцы 2013 года я увидел, как книжный магазин с почти столетней историей превращается в «Макдоналдс». Метафора, разумеется, очевидная, но от того не менее убедительная. Вполне вероятно, магазин Catalònia, открывшийся поблизости от площади Каталонии в 1924 году, – не первый книжный, ставший рестораном быстрого обслуживания, но это единственная метаморфоза подобного рода, которая произошла у меня на глазах. В течение трех лет я по утрам проходил мимо стеклянной двери и иногда заглядывал внутрь, покупал какую-нибудь книгу, что-нибудь выяснял, пока вдруг ставни не перестали подниматься и кто-то не повесил скромное объявление, простой лист бумаги, на котором по-каталонски было написано следующее:

Книжный магазин Catalònia

После 88 лет, прошедших с момента открытия, и 82 лет деятельности на Ронда де Сант-Пере, 3, после Гражданской войны, разрушительного пожара, конфликта по вопросу недвижимости барселонский книжный Catalònia навсегда закроет свои двери.

Нынешний кризис, особенно сильно затронувший сферу книг, привел к такому падению продаж, что в тех условиях и обстоятельствах, в которых мы находимся, поддерживать далее деятельность книжного оказалось невозможно.

Это грустное, болезненное и уже окончательное решение далось нам очень тяжело. Мы испробовали все возможные способы, быть может, слишком поздно, но выхода либо нет, либо мы его не нашли.

Мы также не можем далее оставаться в этом положении. Магазин закроется организованно и по мере возможности выполнит все взятые на себя обязательства: продолжение его деятельности привело бы лишь к еще худшим результатам.

Публично объявляя об этом решении, мы также хотим вспомнить обо всех людях, работавших на протяжении стольких лет в книжном Catalònia, о компаниях, с ним связанных, особенно Editorial Selecta, о клиентах – некоторые оставались ими в течение десятилетий и поколений, – обо всех авторах, издателях, распространителях ‹…› которые в течение многих лет с нами сотрудничали. Благодаря всем им книжный Catalònia внес существенный вклад в культуру Барселоны и Каталонии.

Сейчас и в будущем при наличии всех новых форм распространения культуры есть и будут люди, ассоциации, коллективы и фирмы, которые обеспечивают и будут обеспечивать сохранение литературы и в целом письменной культуры. К сожалению, это будущее без книжного Catalònia.

День за днем я был свидетелем того, как исчезают книги, пустеют полки и накапливается пыль – пыль, этот великий враг книг. Книг, которых теперь не было, которые были лишь призраком, воспоминанием и предавались забвению: однажды в среду у них уже не было стеллажей, потому что из магазина всё вынесли. Его заполнили рабочие, разобравшие полки и открытые витрины и заполонившие всё визжащими дрелями и шумом, тем шумом, который так удивлял меня в течение нескольких недель, потому что когда я заходил в этот книжный, он излучал тишину и чистоту, а теперь из него выплывают облака пыли, тачки, полные строительного мусора, обломков. И обещание чтения, занятие чтением постепенно начинает напоминать потребление белков и сахаров, заведение быстрого обслуживания.

Я ничего не имею против фастфуда. Мне нравится «Макдоналдс». Более того, «Макдоналдс» мне интересен: в большинстве поездок я искал эти забегаловки, чтобы попробовать местные блюда, потому что там всегда есть какой-нибудь завтрак, ролл, гамбургер или десерт, представляющий собой макдоналдсовскую версию одного из популярных местных блюд. Но от этого уничтожение книжного не становится менее болезненным. Поэтому на протяжении нескольких месяцев я по утрам наблюдал за разрушением маленького мира, присутствовал при том, как его пространство заполняет мир совершенно иной, а по вечерам читал о чтении и завершал работу над этой книгой.

В Турине есть красочный традиционный книжный магазин под названием La Bussola[112]. Все книжные – своего рода компасы: с их помощью отыскиваешь более утонченные истолкования современного мира, чем те, что предлагают иные образы или пространства. Если бы мне пришлось выбрать другой книжный, объясняющий – частично, ибо исчерпывающих объяснений не бывает, – раскол, в который погрузилась книготорговля нашего времени, то им бы стал стамбульский магазин Pandora. Это два помещения, расположенные друг напротив друга и предлагающие широкий ассортимент изданий: в одном продаются исключительно книги на турецком, в другом – на английском. В одном ценники в турецких лирах, в другом – в долларах. Pandora воплощает определенную символическую реальность: все книжные находятся между двумя мирами – местным и тем, что навязали Соединенные Штаты, миром традиционной торговли (шаговой доступности) и миром больших торговых центров (сетей), миром физическим и миром виртуальным. Эта метафора не так очевидна, как метафора старого, классического книжного со своими традициями. Книжного, который был основан Жозепом Лопесом, Мануэлем Боррасом и Жозепом Мария Крузетом, пережил ядерную зиму диктатуры и методичные преследования со стороны одной строительной фирмы, но после ожесточенного политического и нравственного сопротивления пал жертвой неумолимой, холодной и абстрактной экономики: магазин Catalònia закрылся, и его помещение, расположенное в двух шагах от Apple Store, в двухстах метрах от Fnac и напротив El Corte Inglés, превратилось в «Макдоналдс». Действительно, метафора Pandora менее очевидна, но она внушает надежду, потому что этот магазин не закрывается, а выживает. Все книжные, я говорю это совершенно серьезно, разделены по крайней мере двумя мирами и вынуждены думать о других возможных мирах.

Green Apple Books, как напоминает Дэйв Эггерс в главе, написанной им для антологии «Мой книжный», занимает здание, устоявшее несмотря на два землетрясения, которые пережил Сан-Франциско в 1906 и 1989 годах. Быть может, поэтому среди его полок испытываешь «ощущение того, что если книжный настолько же нетрадиционен и странен, как и книги, писатели и сам язык, то всё вроде бы в порядке». Там я купил книжечку-билингву, изданную организаторами одного поэтического фестиваля в Гонконге, по-английски она называется «Bookstore in a Dream» («Книжный во сне»). Особенно меня привлекли строки, описывающие книжный как квантовый вымысел: его тиражирование в пространстве, ментальная сущность, существование в параллельных мирах интернета, маниакальная живучесть при любых землетрясениях. Если рассказчица Данило Киша мечтает о невозможной библиотеке, где находится бесконечная «Энциклопедия мертвых», то Ло Чжи Чжэн – о книжном магазине, который нельзя обозначить на карте. Обычном книжном, успокаивающе физическом и ужасающе виртуальном. Виртуальные книжные – потому ли, что они цифровые, или потому что существуют в уме, или же потому что перестали существовать? Книжные, которые рождаются, как Lolita в Сантьяго-де-Чили, Bartleby & Co. В Берлине или Librería Bartleby в Валенсии, как Librerío de la Plata в захолустном Сабаделе, как Dòria Llibres, заполнивший пустоту, оставшуюся от Robafaves, в маленьком каталонском Матаро, – когда проекты полностью реальны? Книжные, задержавшиеся в памяти, но всё больше поглощаемые вымыслом.

В романе «Сто лет одиночества» книжный ученый каталонец, посетивший Макондо в разгар банановой кампании, открывает магазин и начинает обращаться и с классиками, и с покупателями как с членами своей семьи. Приход Аурелиано Буэндиа в этот храм познания описан Габриэлем Гарсией Маркесом в категориях богоявления:

… и всё так же днем посещал книжную лавку ученого каталонца, где однажды встретил четырех молодых пустозвонов, с пеной у рта споривших о том, чем травили тараканов в Средние века. Старый книготорговец, знавший о пристрастии Аурелиано к фолиантам, которые прочел один лишь Бэда Достопочтенный, по-отцовски уговорил того – не без задней мысли – выступить третейским судьей в их диспуте, и Аурелиано на одном дыхании прочел им лекцию о том, что тараканы – самые древние жесткокрылые на земле – уже в Ветхом Завете упомянуты как излюбленные жертвы тех, кто давил Божьих тварей сандалиями, но весь род тараканий нельзя взять решительно никаким измором, не поддаются они никакой отраве – ни резаным томатам с борной кислотой, ни сладкому печенью, ибо тысяча шестьсот три их разновидности устояли против всех самых давних, самых упорных и жестоких гонений, которым люди подвергали начиная с каменного века какие-либо живые существа, включая самих себя, и особо надо отметить, что если роду человеческому приписывается неодолимый инстинкт размножения, то человеку следует приписать еще более неодолимое и ярко выраженное стремление убивать тараканов, и если последним удалось спастись от человеческого изуверства, то лишь по той причине, что тараканы прячутся в темноте, где им не грозит опасность, ибо страх тьмы – врожденное свойство человека, но зато в лучах ясного дня тараканы становятся уязвимы, а потому и в Средневековье, и в нынешнюю эпоху, и во веки веков единственным действенным методом борьбы с тараканами остается их ослепление солнечным светом. Подобный энциклопедический фатализм положил начало большой дружбе. Аурелиано каждый день встречался с четырьмя спорщиками, которых звали Альваро, Херман, Альфонсо и Габриель, – его первыми и последними друзьями в жизни. Для такого человека, как он, знавшего лишь книжную действительность, эти кипучие дискуссии, начинавшиеся в шесть часов в книжной лавке и завершавшиеся в борделях к рассвету, стали настоящим откровением[113].

Тем ученым каталонцем на самом деле был Рамон Виньес, книготорговец и популяризатор культуры из Барранкильи, основатель журнала Voces (1917–1920), испанский эмигрант, профессор, драматург, рассказчик. Его книжный R. Viñas & Co., замечательный культурный центр Баранкильи, что сгорел в 1923 году, до сих пор считают одной из легенд карибского побережья Колумбии. Интеллектуал-республиканец, он эмигрировал в Южную Америку, проехав через Францию. На новом месте Виньес занялся преподаванием, написанием статей и стал наставником целого поколения, получившего известность как «Группа Барранкильи» (Альфонсо Фуэнмайор, Альваро Сепеда Самудио, Херман Варгас, Алехандро Обрегон, Орландо Ривера Фигурита, Хулио Марио Санто Доминго и Гарсиа Маркес). Однажды очень странным утром на автовокзале Барранкильи я попросил таксиста отвезти меня по следующему адресу: улица Сан Блас, между Прогрессо и 20 де Хулио. Librería Mundo. По пути он сообщил мне, что наименования улиц давно изменились, навел справки и выяснил – я имел в виду 35-ю улицу между Каррера 41 и Каррера 43. Туда мы и отправились. Книжный магазин Librería Mundo Хорхе Рондона Эдерича, где в сороковые годы собиралась легендарная группа интеллектуалов, – духовный наследник R. Viñas & Co., сгоревшего дотла двумя десятилетиями ранее. По прибытии я обнаружил, что и его уже не существует. Это было очевидно, но об этом не подумал ни Хуан Габриэль Васкес, который рассказал мне о нем, ни я сам. Там должен был находиться книжный магазин, но его не было, потому что он уже давно существовал только в литературе:

В любом случае осью, вокруг которой крутились наши жизни, была книжная лавка «Мундо», в двенадцать дня и в шесть вечера, в самом многолюдном квартале улицы Сан Блас. Херман Варгас, близкий друг владельца, дона Хорхе Рондона, убедил того устроить предприятие, которое через небольшое время превратилось в центр объединения журналистов, писателей и молодых политиков. Рондону не хватало опыта в делах, но он быстро обучился, с энтузиазмом и щедростью, которые превратили его в незабываемого мецената. Херман, Альваро и Альфонсо были его советниками в заказах книг, особенно новинок из Буэнос-Айреса, чьи издатели начали переводить, печатать и распространять в массе литературные новинки со всего мира после Второй мировой войны. Благодаря им мы могли читать в то время книги, которые другим образом не попали бы в город. Издатели воодушевились клиентурой и добились того, чтобы Барранкилья вновь стала одним из самых читающих городов, после очевидного перерыва, с тех пор как перестала существовать легендарная книжная лавка дона Рамона. Прошло немного времени с моего приезда, когда я вступил в то братство, которое ждало как посланников небес странствующих продавцов аргентинских издательств. Благодаря им мы стали ранними обожателями Хорхе Луиса Борхеса, Хулио Кортасара, Фелисберто Эрнандеса, английских и североамериканских романистов, хорошо переведенных командой Виктории Окампо. «Как ковали одного мятежника» Артуро Бареа было первым вселяющим надежду посланием из далекой Испании, замолкшей после двух войн[114].

Так говорит Гарсиа Маркес в «Жить, чтобы рассказывать о жизни» об этих двух книжных, один из которых он не видел, а второй мог посещать; оба они слились воедино в виртуальности его шедевра. На просторах сети я не нашел ни единой фотографии Ramón Viñas & Co. или Librería Mundo (лавки «Мундо») и теперь понимаю, что этой книге задавали ритм поиски, которые велись в материале письменном и в имматериальности экрана, – этакий синтаксис ухода и возвращения, последовательный и прерывистый, подобно самой жизни. Какое удовольствие получал бы Монтень от заблуждений поисковых систем, от их способности порождать ассоциации, связи, плодотворные оплошности, аналогии. Сколько бы узнал из них его последователь Альфонсо Рейес, о котором рассказчик первой части «Диких сыщиков» говорит: «Рейес мог бы быть моим убежищем. Читая только его или тех, кого он любил, можно было бы стать бесконечно счастливым». В «Книгах и книготорговцах Античности» мексиканский мудрец отмечал:

Пергамент был долговечнее и дешевле папируса, но он не был легко воспринят в книжной торговле. ‹…› Всё античное производство книг предпочитало эту легкую и элегантную форму, а увесистость и грубость пергамента вызывали некое неприятие. Гален, великий врач II века н. э., полагал, исходя из гигиенических соображений, что из-за своего блеска пергамент вредит глазам и утомляет их больше, чем матовый и мягкий папирус, не отражающий света. Юрист Ульпиан (скончавшийся в 229 году н. э.) рассматривал как юридическую проблему вопрос о том, следовало ли считать книгами кодексы из тонкого или обыкновенного пергамента, указывавшиеся в завещаниях, – этот вопрос даже не возникал, когда речь шла о папирусах.

Почти два тысячелетия спустя медленный переход от бумажного чтения к чтению цифровому вновь актуализирует эти периодически возникающие споры. Теперь мы задаемся вопросом, являются ли экран и излучаемый им свет более вредными для зрения, чем электронные чернила. Или должен ли предусматривать закон, чтобы после смерти человека его наследники получали наряду с книгами и виниловыми пластинками, компакт-дисками и жесткими дисками песни и тексты, купленные их родителями на нетрадиционных материальных носителях. Или вредны ли телевидение и видеоигры для детского и подросткового воображения, потому что они стимулируют его рефлексы, но угнетают умственную деятельность, прививают жестокость. Как отмечает Роже Шартье в «Писать и стирать. Письменная культура и литература в XI–XVIII веках», определение опасности, которую представляет собой художественная литература для читателя, было дано в Кастилии времен Золотого века, причем главным литературным выражением этого социального страха был «Дон Кихот»: «В XVIII веке дискурс приобретает медицинские черты и выстраивает патологию избыточного чтения, которое рассматривается как индивидуальное заболевание или коллективная эпидемия». В ту эпоху недуг связывался как с возбужденным воображением, так и с телесной неподвижностью: угроза носит как умственный, так и физиологический характер. Придерживаясь этой линии, Шартье исследует дебаты, разгоревшиеся в XVIII веке вокруг традиционного чтения, прозванного интенсивным, и чтения современного, которое определяется как экстенсивное:

Согласно этому делению, предложенному Рольфом Энгельсингом, интенсивный читатель имел дело с ограниченной совокупностью книг, которые он читал и перечитывал, запоминал и декламировал, слушал и знал наизусть, передавая следующим поколениям. Такой способ чтения нес на себе сильный отпечаток сакральности, подчиняя читателя авторитету текста. Экстенсивный читатель, появляющийся во второй половине XVIII века, очень от первого отличается: он читает множество книг, новых, преходящих, поглощая их жадно и быстро. Он смотрит на них отстраненно, критическим взглядом. Так на смену общинному, уважительному отношению к написанному пришло чтение непочтительное и непринужденное.

После сотен лет текстуальности наш способ чтения, неотделимый от экранов и клавиатур, представляет собой интенсификацию этого расширения на информационных и познавательных аудиовизуальных платформах и ведет к политическим последствиям. Утрата способности концентрироваться на одном-единственном тексте подразумевает обретение яркого спектра, иронической и критической отстраненности, способности связывать и истолковывать единовременные явления. Тем самым она означает освобождение от властей, сковывающих чтение, десакрализацию деятельности, которая на настоящем этапе эволюции человека уже должна быть почти что естественной: читать – это всё равно что ходить, дышать, это что-то, что мы делаем не задумываясь.

В то время как приверженцы апокалиптических сценариев снова и снова повторяли заезженные доводы, ссылаясь на уже несуществующие миры, вместо того чтобы признать, что постоянные изменения суть неизменный двигатель Истории, магазины сети Fnac заполнялись видеоиграми и телесериалами, и многие другие книжные запускали в продажу брошюры, посвященные видеоиграм и телесериалам, наряду с электронными книгами и устройствами для их чтения. Потому что, когда тот или иной язык перестают считать модой или веянием, он становится ведущей тенденцией и, вероятнее всего, однажды испытает процесс художественного усложнения, который рано или поздно приведет его на полки книжных магазинов, библиотек и в музейные залы. Как культурный продукт. Как художественное произведение. Как товар. Презрение к возникающим языкам и мейнстриму довольно распространено в мире культуры, где, подобно другим сферам, господствуют мода, эго и экономика. Бóльшая часть книжных, которые я упоминаю в этой книге, культивируют представление о некоем сообществе, классе, всё еще остающемся уделом меньшинства, хотя, к счастью, уже миллионы и миллионы человеческих существ получили к нему доступ. Мы являемся расширенной версией тех избранных людей, которых Гёте увидел в итальянской книжной лавке. Это представление, как и все прочие, определенно укоренено в экономике, пусть и кутается в одежды более или менее элитарного образования. Нам не следует обманываться: книжные магазины – это культурные центры, легенды, места для бесед и споров, где завязывается дружба и даже рождается любовь, отчасти под влиянием их псевдоромантического наследия. Пусть их возглавляют читатели-дилетанты, любящие свою работу, или же интеллектуалы, издатели и писатели, осознающие себя частью истории культуры, но в первую очередь это всё-таки торговые предприятия. И их владельцы, зачастую являющиеся харизматичными книготорговцами, вынуждены выступать и в роли руководителей, выплачивающих зарплаты своим сотрудникам и следящих за соблюдением их трудовых прав, в роли боссов, менеджеров, предпринимателей, блестяще осведомленных о лазейках трудового законодательства. Один из самых эмоциональных и искренних текстов, собранных в «Улице Одеон», как раз связывает свободу с покупкой книги:

Для нас торговля обладает волнующим и глубоким смыслом. С нашей точки зрения, магазин – это настоящая волшебная комната: в то мгновение, когда прохожий переступает через порог двери, которую может открыть каждый, когда он проникает в это безличное место, можно сказать, что ничто не искажает выражения его лица или интонации его голоса; с чувством полной свободы он совершает действие, полагая, что у него не будет никаких непредвиденных последствий.

Но это действие чревато как раз последствиями. Джеймс Босуэлл познакомился с Сэмюэлем Джонсоном в книжной лавке Тома Дэвиса на Расселл-стрит. Именно в книжном магазине Джойс нашел издателя для «Улисса», а Ферлингетти решил открыть в Сан-Франциско собственный книжный. Жозеп Пла, ребенком посетивший книжный магазин Canet в Фигерасе, заключил свой союз с литературой; Уильям Фолкнер работал продавцом книг; Варгас Льоса купил «Госпожу Бовари» в одной из лавок Латинского квартала Парижа намного позднее, чем увидел фильм в Лиме; Джейн Боулз нашла свою лучшую подругу в Танжере. Хорхе Камачо купил «Селестино перед восходом солнца» в книжном Гаваны и стал главным защитником Рейнальдо Аренаса во Франции. Психиатр посоветовал молодому преступнику по фамилии Лимонов посетить книжный № 41 одного провинциального российского города[115], в результате чего тот стал писателем. Франсуа Трюффо нашел роман Анри-Пьера Роше под названием «Жюль и Джим» в букинистическом отделе парижского Delamain, а Ян Синклер 23 апреля 1971 года, посетив Compendium в Камдене, купил книгу Уильяма Блейка, которая изменила его жизнь (его искусство). Как-то ночью 1976 года Боланьо продекламировал в книжном магазине Gandhi в Мехико «Первый манифест инфрареалистов». В книжном Кортасар открыл для себя творчество Кокто, а Вила-Матас – произведения Борхеса. Быть может, лишь один раз история культуры выиграла от того, что кто-то не попал в книжный: в 1923 году, желая купить подарок сестре, Акира Куросава отправился в знаменитый токийский Maruzen, который располагался в возведенном Рики Сано здании 1909 года и торговал иностранными книгами. Книжный оказался закрыт, и Куросава ушел; два часа спустя магазин был разрушен землетрясением, и весь район объяло пламя. Литература – это волшебство и обмен, на протяжении веков она, как и деньги, имела хождение на бумажном носителе и потому становилась жертвой стольких пожаров. Книжные магазины – это две плоскости, одновременно параллельные и пересекающиеся: экономическая и неосязаемая. Это продажа экземпляров, сотворение и разрушение славы, утверждение преобладающих вкусов или насаждение новых, вклады и кредиты. В книжных магазинах всегда встречались и сталкивались каноны, делая их ключевыми точками на геополитической карте культуры. Местами, где литература обретает плоть, а значит, и становится более манипулируемой. Пространством, где от района к району, от селения к селению, от города к городу решается, к каким книгам будут иметь доступ люди, какие получат распространение и потому будут поглощены, выброшены, переработаны, скопированы, адаптированы, переведены, станут жертвами плагиата, пародий или же предметами восхищения. По большей части именно в магазинах решается, окажутся ли книги влиятельными. Неслучайно первое название, которое Дидро дал своему «Письму о книжной торговле», звучало так: «Историческое и политическое письмо к магистрату о книжной торговле, ее прежнем и нынешнем состоянии, ее регламентах, ее привилегиях, о негласных разрешениях, о цензорах, о разносчиках книг, о переходе через мосты и о других предметах, касающихся управления книжным делом».

Интернет меняет эту демократию – или, в зависимости от точки зрения, диктатуру – в распределении и в выборе. Часто я покупаю на Amazon или на других сайтах книги, изданные в городах, где я побывал, но не смог их приобрести. В прошлом году по возвращении из Мехико, где я пропахал десяток магазинов, разыскивая книгу Луиса Фелипе Фабре, опубликованную небольшим мексиканским издательством, я решил зайти на сайт Casa del Libro и обнаружил там издание по более низкой цене, чем в месте его публикации. Если Google – это Поисковик, а Barnes & Noble – это Книжная Сеть, то не стоит и говорить, что Amazon – это Виртуальный Книжный по определению. Хотя здесь есть одна большая неточность: несмотря на то что он появился в 1994 году как книжный под названием cadabra.com и вскоре превратился в Amazon, чтобы оказаться на вершине алфавитного списка, который господствовал в интернете до Google, он уже давно стал крупным универмагом, где книги обладают тем же статусом, что и фотоаппараты, игрушки, обувь, компьютеры или велосипеды. Правда, способность этого бренда привлекать клиентов зиждется на символических аппаратах вроде Kindle – ридера, или электронной книги, привязывающей покупку текстов к самому Amazon. В 1997 году Barnes & Noble обвинила его в недобросовестной рекламе: слоган «Самый большой книжный магазин в мире» не соответствовал действительности, потому что речь идет не о «bookstore», а о «book broker»[116]. Теперь Amazon торгует всем чем угодно, за исключением электронных ридеров, не носящих логотип Kindle.

Мы – искатели, рожденные в физическом мире (а поиск несуществующего книжного в Барранкилье представляет собой лишь один пример из тысячи), не можем не быть ими и в мире виртуальном: история электронной книги затягивает, словно триллер. Она появилась в сороковые годы; приобрела популярность в шестидесятые благодаря системам гипертекстуального издания; обрела свой формат благодаря Майклу С. Харту в семидесятые и название (electronic book) благодаря профессору Андриесу Ван Дамме из Университета Брауна в середине восьмидесятых. Когда компания Sony выпустила на рынок свое устройство для чтения книг с проигрывателем компакт-дисков под названием Data Discman в 1992 году, она стала рекламировать его как «библиотеку будущего». Ким Благг получил первый ISBN для электронной книги в 1998. Две эти даты, возможные точки отсчета, подсказки, внушающие ощущение, будто мы находимся между двумя мирами, как современники Сервантеса в XVI веке, Стефана Цвейга в веке XX или жители Восточной Европы в конце восьмидесятых. В медленном апокалипсисе, где книжные магазины являются оракулами, уникальными наблюдательными пунктами и вместе с тем полями сражений и мрачными, неумолимо меняющимися горизонтами. Как говорит Алессандро Барикко в «Варварах»:

Речь идет о мутации. О чем-то, что касается нас всех, всех без исключения. Даже у инженеров, там, в крепостных башнях, уже появляются соматические черты тех кочевников, против которых они – теоретически – сражаются: и в кармане у них варварские деньги, а на накрахмаленных воротниках осела степная пыль. Речь идет о мутации. Не о легком изменении, не о необъяснимом вырождении, не о таинственном заболевании: это мутация, совершаемая ради выживания. Коллективный выбор иной, спасительной ментальной среды обитания. Знаем ли мы хотя бы приблизительно, что могло ее породить? Мне приходят в голову технологические новшества, сыгравшие, вне всякого сомнения, решающую роль: те, что сжали пространство и время, сжимая и мир. Но, возможно, этого было бы недостаточно, если бы они не совпали с событием, распахнувшим двери социальных декораций: с падением барьеров, которые до тех пор удерживали значительную часть людей вдали от осуществления желаний и от потребления.

Вновь в этой книге появляется слово желание, эта платоническая и химическая энергия, которая, словно магнит, притягивает нас к определенным телам и определенным предметам, ведущим к множественному познанию. В мире, сложившемся после 1989 года, в условиях неолиберализма, усиленного крахом Советского Союза, в мире, становившемся всё более цифровым и оцифрованным, это желание стало потреблением пикселей, мельчайшей разумной величины для развертывания наших текстов, наших фотографий, наших разговоров, наших видеороликов, карт, где отмечены пути, по которым мы едем на машине или летим на самолете, в которых мы потеем или читаем. Поэтому у книжных есть сайты: чтобы продавать пиксельные книги и чтобы мы потребляли еще и образы, рассказы, новинки, приманки. Всё это не простая случайность, а нечто сущностное: наши мозги мутируют, наши формы общения и взаимоотношений меняются, мы такие же и совсем другие. Как объясняет Барикко, за период последнего десятилетия изменилось то, что мы понимаем посредством опыта, и самая ткань нашего существования. Последствия этой мутации таковы: «Поверхность вместо глубины, скорость вместо размышления, последовательности вместо анализа, серфинг вместо погружения, коммуникация вместо выражения, многозадачность вместо специализации, удовольствие вместо усилия». Полное разложение буржуазного аппарата мышления XIX века, истощение последних остатков краха божественного в повседневной жизни. Политический триумф иронии над сакральностью. Тем редким старым богам, которые пережили на бумаге две мировые войны, очень трудно по-прежнему терзать нас в сиянии монитора.

Культура не может существовать без памяти, как не может существовать без забвения. В то время как задача Библиотеки – запомнить, Книжный магазин отбирает, отбрасывает, приспосабливается к настоящему, предавая что-то неизбежному забвению. Будущее выстраивается посредством устаревания, мы должны избавляться от тех верований прошлого, что оказываются ложными или устаревшими, от вымыслов или дискурсов, которые перестали излучать какой-либо свет. Как писал Питер Бёрк: «Отбрасывать таким образом знания может быть желательным или даже необходимым, по крайней мере, до определенной степени, но нам следовало бы помнить не только о приобретениях, но и о потерях». Поэтому, когда осуществляется некоторый отбор или отсеивание, являющиеся неизбежным процессом, стоит «исследовать то, что отсеивалось на протяжении веков, этот интеллектуальный мусор», людские ошибки, то ценное, что было предано забвению среди множества других сведений и мнений, которые действительно должны были исчезнуть. После стольких веков долговременного выживания, с появлением электронного носителя книга вступает в логику рассчитанного устаревания, обретает срок годности. Это еще глубже изменит наши отношения с текстами: мы сможем их переводить, изменять, индивидуализировать в масштабах, которые еще только предстоит представить. Речь идет о временной кульминации пути, открывшегося благодаря гуманизму, когда филология поставила под вопрос известные и бесполезные авторитеты, а библии начали переводиться на наши языки при помощи рациональных критериев, а не под диктовку суеверий.

Если среди нас так много тех, кто собирает бесполезные штампы в воображаемом паспорте книжных магазинов мира, то это потому, что таким образом мы отдаемся служению культурному, заменившему религиозное, потому что со времен романтизма книжные, как и кладбища, археологические руины, некоторые кафе, многие библиотеки, а позднее и кинотеатры, и музеи современного искусства, были и остаются ритуальными пространствами. Зачастую они имеют значение для туризма и других институтов, поскольку помогают понять историю современной культуры, ее топографию, знаковые места, из которых мы можем черпать материалы, выстраивая свое пространство в мире. Если со смертью Якоба Менделя или появлением гипертекста Борхеса эти физические места, за которые можно зацепиться, стали более хрупкими, менее трансцендентными, то с развитием интернета они стали намного более виртуальными, чем мы могли себе представить. Это заставляет нас создавать новые ментальные инструменты, читать более критически и ангажировано, чем когда бы то ни было, представлять и связывать, как никогда прежде, анализируя и блуждая по интернету, углубляя и ускоряя, превращая привилегию неслыханного доступа к Информации в новые формы Знания.

Воскресными вечерами я часто роюсь в сети, разыскивая книжные магазины, которые еще только открываются мне, но уже меня ждут. На протяжении нескольких лет я был читателезрителем магазинов, которые еще не посетил. Недавно по воле случая я познакомился с двумя такими заведениями. В Корал Гейблс – этот топоним был для меня лишь чем-то в стиле Хуана Рамона Хименеса – пересадка с одного авиарейса на другой, занявшая двадцать четыре часа, дала мне возможность посетить Books & Books, чудесный книжный в Майами, занявший здание двадцатых годов, оформленное в средиземноморском стиле. Не имея никаких планов на выходные в Буэнос-Айресе, я сел на паром и отправился в Монтевидео, где наконец смог побывать в еще более красивом книжном Más Puro Verso: внутри здания той же эпохи ар-деко над имперскими лестницами возвышалась огромная витрина. Я жаждал оказаться в этих пространствах, но в то же время годами собирал сведения и о других: в книгах, газетах, журналах, видеороликах или на сайтах. О других, которыми я тоже хочу обладать. В числе этих книжных Tropismes в брюссельском пассаже XIX века. И Le Bal des Ardents в Лионе с большой дверью, составленной из книг, с восточными коврами, словно зовущими почитать на полу. И Mollat в Бордо, который недавно воплотил мечту всех любителей книг, предоставив им возможность провести ночь в книжном магазине. Его идеальный сайт всегда изобилует советами и сообщениями о мероприятиях – чистая семейная традиция, превращенная в две тысячи пятьсот квадратных метров печатной культуры, заполняющие тот самый дом, где жил, писал и читал в начале XVIII века ни много ни мало сам Монтескье, философ-путешественник. Это Candide – легкое, словно бамбуковые заросли, здание в Бангкоке, которым управляет писательница, издательница и общественная деятельница Дуангруэтай Эсанасатанг. И три сеульских магазина сети Kyobo, куда на выходных приходят тысячи человек что-нибудь купить или просто почитать, превращая их в просторные читальные залы. К ним относится и амстердамский Athenaeum Boekhandel, который мне с жаром советовал Сейс Нотебоом, – он обладает классической эстетикой и прежде всего является значимым культурным центром и местом встреч писателей. А также Pendleburys, загородный дом, поглощенный уэльским лесом, и Swipe Design в Торонто, потому что с его потолка свисает старинный велосипед и между двумя читальными креслами установлена шахматная доска. И, конечно же, Ram Advani Booksellers, легендарный книжный в Лакхнау (Индия), хотя мне уже не удастся познакомиться с Рамом Адвани, который скончался в конце 2015 года в возрасте 95 лет и память о котором хранит его невестка Анурадха Рой. И наконец, Atomic Books – любимый книжный сценариста и критика комиксов Сантьяго Гарсии, поведавшего мне по электронной почте, что в Соединенных Штатах это один из лучших магазинов для любителя графических романов, хотя здесь есть также художественная литература, контркультурные фэнзины и даже панковские игрушки и диски: «К тому же там можно встретить Джона Уотерса, когда он приходит забрать свою почту». Другие магазины просто пленили меня на фотографиях, но я не располагаю сведениями об их истории или значении, потому что все данные о них приводятся на языках, которых я не знаю, например, на японском. Я говорю о токийском Orion Papyrus с его паркетными полами, лампами, достойными Мондриана, и со смесью дерева и металла на полках, заполненных книгами по искусству и дизайну, и о токийском же Shibuya Publishing & Booksellers с его невероятной геометрией стеллажей. Если я когда-нибудь вернусь в Гватемалу, то, с благоговейным трепетом посетя Sophos, неизбежно испытаю ностальгию по исчезнувшему Librería del Pensativo. Я наверняка буду делать записи обо всех них, как человек, расплачивающийся с долгами, в тетрадке, похожей на ту, что использовал в прежние времена: я быстро отказался от приобретенной было привычки делать это в приложении Moleskine на моем айпаде, а мобильным телефоном предпочитаю пользоваться как фотоаппаратом, а не как записной книжкой. Посмотрим, на самом деле главное – это желание архивировать.

В рассказе Клариси Лиспектор «Тайное счастье» мы встречаем девочку, «толстую, низенькую, с веснушками и чересчур вьющимися волосами», у которой, однако, есть «то, что хотелось бы иметь всякой девочке, жадно поглощающей истории: папа, владеющий книжным магазином». Уже много лет со всех купленных книг я отклеиваю ярлык, где указаны цена и штрих-код, и приклеиваю его на внутреннюю строну обложки, рядом с чипом-«антикражей». Так я сохраняю почти что родственную связь с местом покупки. Дэвид Марксон, умерший в Нью-Йорке в июне 2010 года, завещал, чтобы его библиотека была целиком распродана в Strand, рассеяна среди множества других библиотек бесчисленных и безымянных читателей. Чтобы за один, двадцать, пятьдесят долларов его книги вновь вернулись на рынок, которому когда-то принадлежали, ожидая своего шанса, своей судьбы. Марксон мог завещать свою библиотеку какому-нибудь университету, где она покрывалась бы пылью и где к ней обращались бы лишь редкие исследователи его творчества, но он сделал диаметрально противоположное: велел раздать библиотеку, разделить, подвергнуть риску совершенно неожиданного прочтения. Когда весть об этом распространилась, десятки почитателей Марксона пришли в манхэттенский магазин, разыскивая эти книги, полные его пометок и подчеркиваний. Образовалась интернет-группа. Пользователи начали выкладывать отсканированные страницы. В экземпляре «Писца Бартлби» Марксон подчеркнул каждое появление фразы «I would prefer not to»[117]; в «Белом шуме» он чередовал пометки «удивительно, удивительно, удивительно» со «скучно, скучно, скучно»; в биографии Пастернака он пишет на полях: «Это факт, что Исаак Бабель был казнен в тюремном подвале в Москве. Очень велика вероятность того, что рукопись одного романа, изданного после его ареста, всё еще лежит в архивах Сталина». На основе всех его примечаний можно было бы написать целый фрагментарный роман в его же стиле, где заметки на полях, поэтические впечатления и размышления следуют друг за другом, словно переключаемые каналы. Но это роман нереализуемый, ведь мы не сможем найти все книги, некогда составлявшие его библиотеку: многие из них купили или покупают прямо сейчас в Strand люди, которые понятия не имеют, кто такой Марксон. Этот жест стал частью его наследия. Последний и заключительный жест, в котором соединились смерть, наследство, отцовство и лишь один из бесчисленных книжных, который, тем не менее, связан со всеми остальными, как один-единственный рассказ – со всей мировой литературой.

Идеи есть только в вещах.