Но еще была книжная лавчонка на улице Шерш-Миди, и был теплый вечер, налетавший порывами, и был вечер и час, была пора цветенья, и было Слово (вначале было Слово), и был человек, который считал себя человеком. Какая глупость, боже мой, какая глупость. Она вышла из лавчонки (только теперь понимаю, что это – почти метафора: она выходит не откуда-нибудь, а из книжной лавки), мы перебрасываемся парою слов и идем выпить по рюмочке pelure d’oignon в кафе на углу Севр-Вавилон.

Livraria Leonardo da Vinci в Рио-де-Жанейро – должно быть, самый поэтизированный книжный. Марсиу Катунда посвятил ему стихотворение A livraria[59], где описывается улочка, ведущая к магазину в подземном уровне Edifício Marquês de Herval, к витринам, ярко-ярко освещенным в попытке создать иллюзию дня. Ксерокопию этого стихотворения сделала для меня Милена Пираччини, директор книжного, с которой я, помнится, беседовал об истории магазина; годом ранее – дело было в конце 2003 года – книжному исполнилось полвека. Мы стояли около огромных письменных столов, на которых два больших калькулятора выполняли роль кассовых аппаратов, рядом с полной коллекцией La Pléiade. Ее мать – итальянка по матери, румынка по отцу – Ванна Пираччини официально возглавила книжный в 1965 году, после смерти мужа Андрея Душиаде, но именно она была у руля с самого начала существования магазина. Ванна столкнулась с самыми невероятными проблемами в истории торговли и преодолела их: экономические рецессии, долгая военная диктатура и пожар, полностью уничтоживший магазин в 1973 году. Ее друг Карлос Друммонд де Андраде написал: «Подземный магазин / выставляет свои сокровища / как будто защищая их / от настигающего голода».

С 1994 года в той же подземной галерее, прямо напротив, располагается другой книжный, которому также суждено стать историческим: Berinjela. Основанный Даниэлем Хомски, рассказывает мне издатель Анибал Кристобо, живший в Рио в начале нашего столетия, «этот магазин напоминает тот, что показан в фильме „Дым“: место встречи писателей, он может превратиться как в звукозаписывающий лейбл, так и в издательство (он выпустил четыре номера Modo de usar – быть может, лучшего журнала о современной бразильской поэзии) или же в почти что тайный оплот для организации чемпионатов по загадочному виду спорта под названием футеботао». Между двумя книжными возникает энергия сродни, как мне кажется, той, что некогда ощущалась на улице Одеон. Но энергия подземная.

Магазину Livraria Leonardo da Vinci посвящено и другое стихотворение, «A cidade e os livros»[60] Антониу Сисеру, ксерокопию которого я храню:

Таков взгляд подростка на город, его пространства и культуру. Пожирающий, полный эротики взгляд. Для Хуана Гарсии Мадеро поэзия сначала сосредоточена на факультете философии и филологии Национального автономного университета Мексики и внутри комнаты в пригороде Линдависта, но вскоре перемещается в определенные инфрареалистические бары, кафе, дома и книжные, где, если нет какого-либо собеседника, можно обезболить голод. На первых страницах «Диких сыщиков» Роберто Боланьо литература обретает сексуальность: иначе и быть не могло, ведь речь идет о героях-подростках. Хуан обнаруживает стихотворение Эфрена Ребольедо, декламирует его, представляет, как на нем скачет официантка, и несколько раз мастурбирует. Вскоре одно из литературных собраний заканчивается минетом. Если пьянки и секс преобладают в ночной литературе, то характерной чертой литературы дневной становятся книжные, в лабиринте которых он пытается найти «двоих исчезнувших друзей»:

Поскольку делать мне было нечего, я решил пуститься на поиски Белано и Улисеса Лимы в книжных магазинах Мехико. Я обнаружил букинистический книжный Plinio el Joven на улице Венустиано Карранса. Книжный Lizardi на Донселес. Букинистический книжный Rebeca Nodier на Месонес, рядом с Пино Суарес[61]. В Plinio el Joven единственным сотрудником был старичок, который, подобострастно обслужив «ученого из Колехио де Мехико», тут же задремал на стуле, стоявшем рядом с кипой книг, величественно игнорируя меня; я украл у него антологию «Астрономики» Марка Манилия с предисловием Альфонсо Рейеса и «Дневник безымянного автора» одного японского писателя времен Второй мировой войны. В книжном Lizardi я, как мне показалось, увидел Монсивайса. Незаметно для него я приблизился посмотреть, какую книгу он листает, но, когда подошел к нему, Монсивайс повернулся, прямо посмотрел на меня, вроде бы изобразил улыбку и, твердо держа книгу и пряча ее название, отправился поговорить с одним из сотрудников. Заинтригованный его поведением, я стянул книжечку арабского поэта по имени Омар ибн аль-Фарид, изданную университетом, и антологию молодых американских поэтов, опубликованных City Lights. Когда я ушел, Монсивайса уже не было.

Этот фрагмент относится к серии (8, 9, 10 и 11 декабря первой части «Диких сыщиков»), посвященной книжному измерению города Мехико. И библиоклептомании – столь же старой, как и сами книги. Одно за другим следуют описания посещений книжных магазинов Rebeca Nodier, Sótano, Mexicana, Horacio, Orozco, Milton, El Mundo и Batalla del Ebro, хозяин которых – «старенький испанец по имени Криспин Самора». Герой признается ему, «что воровал книги, потому что не было денег». Итог – две книги, подаренные доном Криспином, и двадцать четыре, украденные за три дня. Одна из них принадлежит перу Лесамы Лимы, ее названия мы никогда не узнаем. Само собой разумеется, что в романе о становлении появляется книжный магазин, связанный с всепоглощающим желанием. Один из персонажей романа «Рай» страдает сексуальной дисфункцией, связанной с книгами, и друг разыгрывает его в магазине:

Когда вошел владелец книжного, он спросил: «Вам уже завезли „Гёте“ Джеймса Джойса, которого только что издали в Женеве?» Книготорговец подмигнул ему, понимая шутливый тон вопроса. «Нет еще, но мы ждем его со дня на день». «Когда его привезут, отложите мне один экземпляр», – сказал ему человек, разговаривавший с Фосионом, не понимавшим шутки, потому что она относилась к ненаписанному произведению. Голос был низкий, со слюновыделением, как от затвердевшего безе, а пот, выступивший на руках и на лбу, выдавал силу его нейровегетативных кризов. «В той же серии издан китайский Сартр VI века до нашей эры, – сказал Фосион, – попросите продавца, чтобы он вам и его отложил». «Китайский Сартр, должно быть, обнаружил некую точку соприкосновения между у-вэем и „ничто“ сартрианских экзистенциалистов».

Бессмысленный разговор продолжается, придумываются новые книги, пока собеседник продавца не покидает книжный и, пройдя по улице Обиспо, не поднимается в гостиничный номер, где живет. Тогда рассказчик сообщает нам, что тот страдал от «сексуального кризиса, который проявлялся в ложном и торопливом культурном беспокойстве, становившемся патологией, когда он слышал о книжных новинках и издании редких произведений». Фосион знает об этом и наслаждается преходящим безумием в «лабиринте», как он называет книжные магазины. Эрекция. Фетиш. Накопление товара. Накопление эротических впечатлений подобно приумножению прочтенных книг: их след носит виртуальный характер, это чистая память. Воровать, покупать или получать книги в подарок означает обладать ими. Систематически читающий человек считывает конфигурацию своей библиотеки если не как модель всей своей жизни, то хотя бы как параллель становления своей личности в юности, когда это обладание играет решающую роль.

Гильермо Кихасу было восемнадцать лет, когда его дед, учитель и книготорговец Вентура Лопес, попросил его отнести рукопись одной книги чертежнику, затем сходить в типографию и, наконец, забрать экземпляры. Словно по волшебству, из невидимых байтов возникла книга со страницами, запахом и весом. На самом деле это издание не появилось из ничего: его существование было частью цепи смыслов, восходившей к тридцатым годам ХХ века, когда юноша Вентура Лопес сделал всё возможное, чтобы добиться стипендии и получить диплом преподавателя в сельской местности, а некоторое время спустя – преподавателя начальных учебных заведений. За развитие сельского кооператива и вступление в 1949 году в коммунистическую партию его уволили с должности доцента. Тогда Лопес и несколько его товарищей, оказавшихся в сходной ситуации, создали общий фонд, который позволил ему открыть магазин книг и канцелярских товаров, ставший культурным очагом и центром по распространению грамотности. Позже он начал издавать книги, связанные с местной культурой. Учитель скончался в 2002 году, но Proveedora Escolar в Оахаке существует и по сей день благодаря усилиям его внука. Два унаследованных магазина и пять новых сосуществуют с личным проектом Кихасу, издательством Almadía.

Если в магазинах, где продают новые книги, как правило, царит порядок, то букинистические погружены в хаос: беспорядочное нагромождение знания. Зачастую об этом говорят и сами названия книжных. На Донселес и прилегающих к ней улицах мы обнаруживаем Inframundo («Инфрамир»), El Laberinto («Лабиринт») или El Callejón de los Milagros («Переулок чудес») – некомпьютеризованные книжные, где успех поиска зависит исключительно от примитивных каталогов, твоей удачи или опыта и прежде всего от памяти и интуиции продавца. Эхо катакомбы или пещеры, книжной лавки Заратустры, описано Валье-Инкланом в «Огнях богемы»: «Груды книг громоздятся, заслоняя стены. Четыре стекла одной двери залеплены четырьмя ужасающими иллюстрациями длинного романа, выходящего по главам в газетах. В пещере веселятся кот, попугай, пес и книготорговец». В Каракасе находится книжный La Gran Pulpería del Libro, где реальность подземного магазина принимает крайние формы: стопки книг громоздятся на полу, словно они хлынули с полок стеллажей, которые многие годы пытались их сдержать. Владельца магазина, историка и журналиста Рафаэля Рамона Кастельяноса, основавшего La Gran Pulpería del Libro в 1976 году и с тех пор совмещающего работу книготорговца и писателя, в одном интервью спросили о каталогизации продаваемых им книг. Он ответил, что попытки информатизировать книжный закончились провалом и что всё было сосредоточено у него, Кастельяноса, в «памяти, в памяти моих помощников и моего сына Ромуло».

Обедая с Улисесом Мильей в середине 2012 года в каракасском ресторане, я подумал, что он был ближе всего (по крайней мере, с фонетической точки зрения) к Улисесу Лиме. Он рассказал мне историю об изгнанниках из Испании и Латинской Америки, историю многочисленных странствий по этой земле, образовавших культуру, карту которой Боланьо набросал рваными чертами. Книжные магазины, преобразующие боль, долгую, естественную и всегда побеждающую, в личную память, человеческую, короткую и постоянно ускользающую. Бенито, Леонардо и Улисес – три поколения издателей и книготорговцев, чья фамилия ассоциируется со скоростью, расстоянием и переводом[62]. Улисес Милья – подумал я в том ресторане, где подают мясо под сливочным сыром с авокадо, – это почти тавтология. В течение пятнадцати лет он занимался графическим дизайном – с его помощью Милья пытался ускользнуть от семейного дела. Но это был дизайн книг. И в итоге он всё-таки стал издателем и книготорговцем.

Бенито Милья родился в Вильене, в Аликанте, в 1918 году и, будучи секретарем «Молодых анархистов Каталонии», в 1939 присоединился к республиканской эмиграции. После нескольких лет жизни в Париже, где родился его старший сын Леонардо, жена убедила его («Моя бабушка стояла за всеми переездами моего деда») переехать в Монтевидео. Там он начал с книжного лотка на Пласа Либертад и закончил тем, что основал издательство Alfa и руководил различными журналами о культуре на протяжении шестнадцати лет, с 1951 по 1967 год, в период уругвайского экономического кризиса и политических конфликтов, которые через десять лет привели к установлению военной диктатуры. «Мой дед уехал из Монтевидео в 1967 году и отправился в Каракас, где возглавил только что созданное издательство Monte Ávila Editores, – рассказал он мне. – Alfa в Монтевидео осталось у моего отца, а в 1973 году мы вместе с издательством перебрались в Буэнос-Айрес, откуда нам пришлось свалить, когда после смерти Перона к власти пришли военные; лишь в 1977 году Леонардо очутился в Каракасе – так начался венесуэльский период Alfa, которому вследствие административных причуд пришлось назваться Alfadil». У проекта деда Мильи начался и третий этап – в Барселоне («Моя бабушка – каталонка»), где он был компаньоном издательства Laia с 1980 до своей смерти в 1987 году. Дело закончилось плохо. Кружок закрылся. Как если бы кружки, являющиеся конкретными пространствами, могли закрываться в множественных измерениях параллельных вселенных. Он издавал Хуана Карлоса Онетти, Эдуардо Галеано, Марио Бенедетти, Кристину Пери Росси (в голосе Улисеса звучит гордость). От анархизма Милья перешел к гуманизму, ключевым словом которого – как напоминал Фернандо Аинса – был мост: между людьми и тем, что они читают, между странами Латинской Америки, между обоими берегами Атлантики. И между различными поколениями одной семьи: Леонардо Милья, который в детстве не завтракал до тех пор, пока не продавалась первая книга, в восьмидесятые годы сделал издательство Alfa издательской группой и расширил сеть своих книжных («Но я никогда не осознавал, что это можно считать сетью») двумя магазинами Ludens и тремя Alejandría 332 В. C. («Александрия, 332 год до н. э.»; это год, когда после побед в Египте Александр Великий приступил к созданию города и легенды о себе).

В пору изобретения собственного языка на основе тахиграфии, который он назвал «тахи» и на котором написаны многочисленные, до сих пор не расшифрованные фрагменты, Фелисберто Эрнандес и его супруга, художница Амалия Ньето, открыли в 1942 году в гараже ее родителей книжный магазин El Burrito Blanco («Белый ослик»). Разумеется, их ждал провал. Монтевидео – город таинственный, столица таинственной страны, где подобных историй множество. В ее размерах и скоростях есть что-то от Швейцарии или от Португалии. Живя в Аргентине, я каждые три месяца ездил в Уругвай, чтобы продлить свою туристическую визу, получить гонорар за мои заметки для приложения о культуре газеты El País и посетить книжные магазины города. Магазины, полные некаталогизированных аргентинских книг и книг уругвайских, которые можно было купить только в Уругвае, равно как и издания местного филиала Alfaguara или Trilce. В каждой поездке мне открывались новые повороты истории вынужденных и добровольных переселений, изгнаний и возвращений. Поэтому я не удивился, обнаружив их следы в Перу, когда несколько лет спустя первый и единственный раз посетил столицу этой страны.

В углу El Virrey de Lima между двух кресел есть шахматная доска. Медленно, словно миксер на минимальной скорости, вращаются потолочные вентиляторы. Кругом дерево, книги и дерево. Смутное воспоминание об изгнании. Мне захотелось узнать историю этого книжного, и я спросил у владелицы, существуют ли какие-то письменные ее свидетельства. Владелицу звали Малена. Она сказала, что мне нужно поговорить с ее матерью, и дала имейл Чачи Сансевьеро, который я охотно записал, намереваясь взять у нее интервью. Мне это не удалось: она сослалась на потерю голоса, но приложила к своему ответу текст, написанный ею по просьбе журнала Cuadernos Hispanoamericanos. El Virrey de Lima открылся в 1973 году на сбережения, отложенные для переезда в Уругвай. На логотипе изображен Инка Атауальпа с книгой в одной руке и кипу[63] в другой – как символ, объединяющий две системы коммуникации двух культур, привнесенную и аутентичную. По легенде, инкский правитель, узнав, что эту книгу выдавали за правдивую историю настоящего бога, бросил ее на землю в знак того, что истинными являются его боги. Чачи пишет о книготорговце как о человеке, который всегда недооценивает чтение и делает книги «вечными кандидатами», «потому что, за некоторыми особенными исключениями, он их никогда не дочитывает». Он их листает, начинает читать, берет с собой, идя к прилавку, и, возможно, даже домой, кладет на письменный или прикроватный стол, но так и не доводит дело до конца.

Семейная традиция совершила неожиданный поворот в 2012 году, когда Малена и ее брат Вальтер открыли собственный книжный Sur, стремясь следовать по пути, предначертанном их отцом Эдуардо. В интернете я вижу, что это чудесный книжный, где прямые линии стеллажей вдоль стен и изгибы столов с новинками объединяются, превращая книгу в главного героя. Иногда я думаю, что интернет – это преддверие рая, где меня ждут книжные магазины, которые я еще не успел посетить. Преддверие виртуальных призраков.

«В 1999 году, когда я вернулся из Венесуэлы, – писал Боланьо по случаю получения премии Ромуло Гальегоса, – мне приснилось, что меня ведут в дом, где жил Энрике Лин, в стране, возможно, Чили, в городе, возможно, Сантьяго, если считать, что Чили и Сантьяго когда-нибудь походили на ад». Родившийся в Чили Боланьо провел отрочество в Мехико. В 1973 году он предпринял путешествие по маршруту, обратному тому, по которому следовал Эрнесто Гевара двадцатью годами ранее, и добрался до Чили, намереваясь поддержать демократическую революцию Сальвадора Альенде. Через несколько дней после переворота Пиночета Боланьо задержали, и спасся он от вполне вероятной гибели с помощью одного из охранявших его полицейских, своего бывшего однокашника. Писатель вернулся в Мексику, также по суше, где пережил всё то, что впоследствии составило основу его первого шедевра. Я оказался в чилийской столице через три месяца после его смерти. В книжном магазине Fondo de Cultura Económica я купил его «Каток» и «Нацистскую литературу в Америке», выпущенные издательством Planeta. «Нацистская литература в Америке» включает два пространных жизнеописания, посвященных «фантастическим братьям Скьяффино» (Итало и Архентино, он же Эль-Граса) и Карлосу Рамиресу Хоффману (он же Подлец). Два аргентинца и один чилиец.

Бóльшую часть жизни Боланьо провел в Мексике и Испании, и если для его творчества они оказываются преобладающим географическим и биографическим фоном, то литературные его корни – в Южном конусе[64]. Как латиноамериканец по происхождению, Боланьо основательно изучил литературу своего континента, как каталонец и испанец по месту жительства – читал своих испанских и каталонских современников, как страстный поклонник французской поэзии – изучал ее великих мастеров, как заядлый читатель – набрасывался на любое произведение мировой литературы, оказывавшееся у него под рукой. В годы своей мексиканской молодости он противостоял Октавио Пасу, точнее, тому, что олицетворяла его фигура в категориях культурной политики. На протяжении своей взрослой жизни Боланьо периодически встречал врагов, литературные ипостаси тех армий, с которыми сражался на встречах в Бланесе вместе с любителями военных и стратегических игр. Ощущал он себя в первую очередь частью традиции Южного конуса, если такая традиция действительно существует, и в его честолюбивом писательском уме эта традиция делилась на поэтическую и прозаическую. На Чили и Аргентину. Как поэт, Боланью ощущал близость к Лину и Никанору Парре. И одновременно близость и удаленность от Пабло Неруды, который для чилийской поэзии представляет собой то же, что Борхес для аргентинской прозы: они – Чудовища, Отцы, Сатурны, пожирающие детей. Любопытно, что мексиканские писатели второй половины ХХ века не воспринимали так Рульфо – в отличие от Октавио Паса или Карлоса Фуэнтеса. Часто я спрашиваю себя, что произошло бы, стань Рульфо эталоном для латиноамериканских писателей рубежа прошлого и нынешнего века и займи он то место, которое история отвела Борхесу. Хуан Рульфо – деревенский, анахроничный, минималистический, смотревший в прошлое, веривший в Историю, сказавший «нет». А не Хорхе Луис Борхес – горожанин, современный, точный, глядевший в будущее, презиравший Историю, говоривший «да». В «Билете на танец» Боланьо рассказывает историю своего экземпляра «Двадцати поэм о любви и одной песни отчаяния», который проделал долгий путь «по различным селам на юге Чили, затем по различным домам в Мехико, потом по трем городам Испании». Он пишет, что в восемнадцать лет прочитал великих латиноамериканских поэтов, что его друзья делились на приверженцев Вальехо и Неруды, что сам он «был приверженцем Парры в пустоте, без тени сомнения» и что «родителей нужно убивать, поэт – по природе сирота». Чилийская поэзия в этом тексте выстраивается танцевальными дуэтами: «Нерудианцы в геометрии с уидобрианцами в жестокости, мистралианцы в юморе с рокианцами в смирении, паррианцы в костях с линеанцами в очах». Его любовь к Парре и Лину ущемляется безмерностью Неруды, чьего влияния не может избежать ни один поэт, пишущий на нашем языке. Повествование «Билета на танец» переходит от констатации политических противоречий Неруды к потрясающему экскурсу о Гитлере, Сталине и самом Неруде, рассказу об институциональном подавлении, братских могилах, Интернациональных бригадах и пыточной дыбе:

58. Когда он вырастет, он хочет быть нерудианцем в синергии. 59. Вопросы на сон грядущий. Почему Неруде нравился Кафка? Почему Неруде не нравился Рильке? Почему Неруде не нравился де Рока? 60. А Барбюс ему нравился? Судя по всему, да. И Шолохов. И Альберти. И Октавио Пас. Странная компания для путешествия в Чистилище. 61. Но ему нравился и Элюар, писавший поэмы о любви. 62. Если бы Неруда был кокаинистом, героиновым наркоманом, если бы его убил осколок в 36-м году в осажденном Мадриде, если бы он был любовником Лорки и совершил самоубийство после его смерти, история была бы другой. Если бы Неруда был тем неизвестным, которым он, по сути, и является!

Когда сестра подарила Боланьо книгу Неруды, он читал полное собрание сочинений Мануэля Пуига. Свою приверженность идейной, левой, художественной аргентинской прозе он лучше всего выразил в рассказе «Сенсини» (из «Телефонных звонков») через образ Антонио Ди Бенедетто. В «Блужданиях зануды» чилиец Боланьо определяет собственное место в аргентинской прозаической традиции и рассматривает проблему литературного канона. Он неоднократно подчеркивал, скольким он обязан Борхесу и Кортасару, без которых невозможно понять направленность его творчества, его работу с самовыражением, с повествованием или со структурами «Диких сыщиков» и «2666». Именно в этом последнем романе Боланьо подверг резкой критике своих аргентинских современников (хотя и позиционировал себя как их наследника), уловки и отговорки, к которым они прибегали, отрицая значение Борхеса – тех, кто последовал за Освальдо Сориано, кто видел в Роберто Арльте Антиборхеса, кто почитал Освальда Ламборгини. То есть Рикардо Пилью, Сесара Айру и многих писателей, имена которых не называются.

За те три или четыре дня, что я провел в Сантьяго, я опрометчиво решил, что из всех книжных города больше всего меня интересует Libros Prólogo. Тогда я записал:

Он не так велик, как университетский книжный Аламеды (пол которого устлан ковровым покрытием и в котором царит стиль семидесятых годов) или сеть Feria Chilena del Libro, и рядом с ним нет букинистических магазинов, как те, что есть на улице Сан-Диего, но у Libros Prólogo хороший ассортимент, и находится он на улице Мерсед, рядом с кинотеатром, театром и кафе и недалеко от антикварных лавок и букинистических магазинов, что на улице Ластаррия.

Других заметок у меня не сохранилось. Я запомнил Libros Prólogo как место сопротивления, центр, оплодотворявший культурную жизнь при диктатуре, но доказать, а значит, и знать этого я никак не могу. В поисковиках – ни следа. Возможно, это был бред путешественника, плененного «Чилийским ноктюрном» – романом, где Боланьо воспроизводит ошеломительную речь священника Себастьяна Уррутии Лакруа. Под псевдонимом Ибакаче он восхваляет реакционные и примитивные стихи Рамиреса Хоффмана в «Далекой звезде», а конец романа посвящен его воспоминаниям об уроках политической теории для военной хунты и литературных вечерах в доме Марианы Кальехас. Прообразом этого персонажа послужил Хосе Мигель Ибаньес Ланглуа, священник из «Опус Деи», подписывавшийся псевдонимом Игнасио Валенте в журнале El Mercurio, автор книг по теории философии и теологии («Марксизм: критический взгляд», «Социальное учение Церкви»), по литературной критике («Рильке, Паунд, Неруда: три ключа к современной поэзии», «Чтобы читать Парру», «Хосемария Эскрива как писатель») и поэтического сборника «Догматические поэмы». Он не только был самым значимым литературным критиком периода диктатуры и перехода к демократии, но и вел семинар по марксизму для военной хунты. То есть Пиночет был его учеником. Пиночет – читатель, писатель, любитель книжных. Рикардо Куадрос писал:

Ибаньес Ланглуа никогда не признавал, но и не отрицал своего присутствия на литературных вечерах Марианы Кальехас в огромном доме, который она делила со своим мужем Майклом Таунли, сотрудником ДИНА[65], в богатом районе Сантьяго, эти собрания действительно проходили, а в подвалах дома среди прочих был замучен до смерти Кармело Сориа, испанский чиновник ООН.

Этот подвал захваченного дома представляет собой точную антитезу того, чем было, есть и будет большинство книжных в мире. В разных городах (Боготе, Лиме, Пальма-де-Майорке) были и есть книжные, названные в честь рассказа Кортасара «Захваченный дом», потому что название это стало жить самостоятельной жизнью и обозначать «пространство, захваченное книгами». Но рассказ-то, напротив, о том, как книги исчезают. Герой, от лица которого ведется повествование, жалуется, что с 1939 года во французские книжные Буэнос-Айреса не поступает никаких новинок, так что он не может пополнять свою библиотеку. Если политическое истолкование рассказа верно и перонизм служит метафорой вторжения в сокровенные уголки души, то не случайно первая занятая часть дома отведена под библиотеку. Сестра рассказчика – вязальщица; он – читатель. Но начиная с первого захвата дома чтение постепенно исчезает из его жизни. Когда дом окончательно захватят и брат с сестрой навсегда закроют его двери, они заберут с собой лишь одежду, которая будет на них, часы – и ни единой книги. Нить оборвана: «Увидев, что клубки – там, за дверью, Ирене равнодушно выронила вязанье».

Когда десять лет спустя я вновь посетил Сантьяго-де-Чили, то внезапно впал в транс, словно лунатик, который по ночам продолжает идти, держась за нити, оставленные во время своего дневного пути. Был полдень, светило яркое солнце, но я шел по району Ластаррия почти бессознательно. Незадолго до этого я случайно наткнулся на гостиницу, где жил во время своего предыдущего приезда, и, быть может, вспышка связанных с ней любовных воспоминаний толкнула меня к этим блужданиям, во время которых я вдруг вернулся в свои двадцать с небольшим лет. Меня не удивило, что я неожиданно оказался в Libros Prólogo – книжном магазине, больше всего привлекавшем мое внимание во время предыдущего пребывания, в те дни, что следовали за ночами, проведенными в гостинице, с их играми, поцелуями и смятыми простынями. Как и не удивило меня то, что за прилавком я увидел Вальтера Сунигу, словно на протяжении десяти лет он ждал меня в той же рубашке и с теми же морщинами.

– Что вы так внимательно читаете? – спросил я его, побродив несколько минут по магазину.

– Биографию Феллини Туллио Кесича; я купил ее вчера на ярмарке, – ответил он; уж его-то стариковские уши, такие большие, умели слушать. – Самое смешное, что у меня здесь давным-давно стоят два экземпляра, и, как ни странно, я их так и не продал.

– Если она у вас есть, зачем же вы ее купили?

– Она была совсем дешевая …

Какое-то время мы говорили о других, закрывшихся, филиалах его магазина, и он признался мне, что хорошо дела идут у его книжных Karma, «специализирующихся на гаданиях, картах таро, нью-эйдже и боевых искусствах». Я попросил у него недавно изданную книгу о передовом кибернетическом проекте, запущенном при Сальвадоре Альенде …

– «Киберреволюционеры», – прервал он меня, стуча по клавиатуре. – Сейчас у меня нет ни одного экземпляра, но я тебе ее раздобуду через два дня, – и, сняв трубку, заказал ее у поставщика.

Через несколько минут он попрощался со мной, вручив свою карточку. Номер телефона был исправлен черной ручкой. Это была точно такая же карточка, что и хранившаяся в моем архиве книжных магазинов. Тот же шрифт с красными буквами. «Libros Prólogo. Литература-Кино-Театр». Иллюзия возвращения к той поездке десятилетней давности, к себе самому тогдашнему была пугающе реальной. В городе и во мне самом изменилось всё, кроме этой визитной карточки. Прикосновение к ней выводило меня из лунатического состояния, грубо вырывало из прошлого.

Тогда я прошел полсотни шагов, перешел улицу и вошел в Metales Pesados, в пространство настоящего, – это произошло само собой. Здесь не было ни кусочка дерева – лишь алюминиевые полки; книжный напоминал огромный конструктор, мало отличающийся от магазина хозтоваров или компьютерной лаборатории. Облаченный в черный костюм и белую рубашку, за столиком, какие стоят на террасах кафе, на раскладном металлическом стуле сидел Серхио Парра, сухопарый денди. Я попросил у него «Дровосека» Майка Уилсона – книгу, за которой уже несколько месяцев охотился по всему Южному конусу. Он мне ее протянул, пряча взгляд за очками в пластиковой оправе. Я попросил книги Педро Лемебеля, и тогда он на меня взглянул.

Позднее я узнал, что Парра возглавлял кампанию за присуждение Лемебелю Национальной премии по литературе; и что они друзья; и что они оба поэты; и что они соседи. Но в то мгновение я видел лишь большой постер, где изображались репортер, перформансист и были хорошо видны книги, потому что всякий книготорговец продает видимость. Он посоветовал мне пару документальных изданий, которых у меня не было:

– Metales Pesados – скорее не книжный, а аэропорт. Внезапно заходит Марио Бельятин или некто, кому Марио или кто-то другой посоветовал сюда зайти, друзья друзей со всего мира, многие оставляют тут чемоданы, потому что уже выписались из гостиницы и у них осталось еще несколько часов, чтобы съездить в горы или посетить Музей изящных искусств. Поскольку я тут практически живу, работая с понедельника по воскресенье, я превратился в своего рода ключевую фигуру.

Книжный – как аэропорт. Как перевалочный пункт для пассажиров и книг. Взад и вперед – чтение. Магазин Lolita, вдали от центра, на перекрестке жилого квартала, работает в расчете на то, что люди будут тут оставаться. За прилавком здесь тоже сидел писатель: рассказчик Франсиско Муа, чья страсть к футболу заставила его посвятить раздел книгам о спорте. В только что открытый книжный меня проводил репортер Хуан Пабло Менесес, объяснив, что там бывали Хуан Вильоро, Мартин Капаррос, Леонардо Фаччо и другие общие друзья, представленные книгами, которые они посвятили маленькому круглому богу. У Муа текучий взгляд и любезные, приветливые жесты, несмотря на устрашающий рост: меня не удивляет, что три его читательских кружка собираются полным составом каждый понедельник, среду и пятницу.

– По книге в неделю – неплохой ритм чтения, – говорю я ему.

– Мы и раньше его придерживались, в другом магазине; у меня есть читатели, которые приходят уже несколько лет; когда я открыл Lolita, то привел их в этот новый дом.

Преданность чтению выражена в девизе: «Без книг мы жить не можем». И отражена на логотипе: принадлежавшая семье Муа собака, которая смотрит на нас с корешков книг, выпущенных издательством Lolita.

В последний день пребывания в Сантьяго я наконец посетил Ulises, спроектированный архитектором Себастьяном Грайем, этот забитый книгами магазин, огромные зеркала которого, до бесконечности отражающие полки и книги, возносятся над тобой и приумножают тебя под великолепным зеркальным потолком. Быть может, потому, что я находился в одном из самых красивых и борхеанских книжных мира, в четвертом углу невидимого квадрата, я подумал, что остальные три – Libros Prólogo, Metales Pesados и Lolita – воплощают собой три эпохи любого книжного: архивное прошлое, переходное настоящее, будущее сообществ, объединенных желанием. Вместе они образовывали идеальный книжный, книжный, который я взял бы с собой на необитаемый остров.

И я вдруг вспомнил забытую сцену. Далекую и повторяющуюся, словно угасающее эхо или звонок из черного ящика со дна океана после катастрофы. Мне, должно быть, девять или десять лет, тем пятничным вечером или субботним утром моя мама отправилась в мясную лавку, булочную или супермаркет, и я провожу время в магазине канцелярских товаров нашего района Рокафонда на захолустной окраине Барселоны. Поскольку поблизости нет ни одного книжного, я пристрастился к киоскам с их комиксами о супергероях и журналами о видеоиграх, к табачной лавке Ortega, на витрине которой красуется внушительная коллекция книг и научно-популярных журналов, и к магазину канцтоваров на той же улице, где живут братья Васкес и другие школьные товарищи. В глубине, за стендами обычных и поздравительных открыток, моделей для вырезания, находятся книги – что-то порядка сотни. Меня очаровал учебник идеального детектива: я помню его синюю обложку, помню (и сила воспоминания прямо-таки давит меня, когда я выхожу из Ulises и сажусь в такси, чтобы отправиться в аэропорт), что каждую неделю стоя прочитывал пару страниц о том, как получить отпечатки пальцев или составить фоторобот. Каждую неделю до тех пор, пока наконец не наступило то ли Рождество, то ли Сант-Жорди[66] и родители не подарили мне вожделенную книгу. Прочитав ее дома, я понял, что знаю текст наизусть.

На протяжении почти всего детства (как я мог об этом забыть!) я ощущал в себе два призвания – быть писателем и частным детективом. Второе выражалось пристрастием коллекционировать истории и книжные магазины. И кто знает, не являемся ли мы, писатели, в первую очередь детективами, изучающими самих себя, персонажами Роберто Боланьо.

На террасе барселонского Café Zürich Нату Поблет, возглавляющая буэнос-айресский книжный Clásica y Moderna, рассказывала мне, что в 1981 году, когда она оставила архитектуру, чтобы заняться семейным делом, и до конца последней диктатуры оставалось еще два года, в ее магазине проходили курсы по литературе, театру и политике. Вели их люди, которым вход в университет был заказан, такие как Давид Виньяс, Абелардо Кастильо, Хуан Хосе Себрели, Лилиана Экер, Энрике Пеццони, Орасио Вербицкий. «Занятия превращались в вечеринки, мой брат и я приносили вино и виски, приходило много народу, и разговоры продолжались допоздна», – говорила она, потягивая стакан Jameson. На этих вечеринках родилась мысль объединить книжный магазин с баром. Это означало разворот на сто восемьдесят градусов. Ее дед, мадридский книготорговец Эмилио Поблет, основал в Аргентине в начале ХХ века сеть Poblet Hnos. Ее отец Франсиско в 1938 году открыл вместе со своей женой Росой Феррейро Clásica y Moderna, а сестра и брат Нату и Пако стали вести дела после 1980 года, когда умер их отец. Тогда же военная хунта приказала сжечь полтора миллиона книг, выпущенных Издательским центром Латинской Америки. В условиях возрожденной демократии, после семи лет подпольной деятельности, они поручили архитектору Рикардо Планту радикально преобразовать пространство, где сосуществуют бар и ресторан, книжный магазин, выставочный и концертный залы. «Первые три года мы были открыты круглые сутки, но потом у нас начались проблемы с некоторыми пьяницами по ночам, и мы решили ограничиться более традиционным расписанием», – продолжает Нату. С тех пор они принимали у себя актеров вроде Хосе Сакристана и певцов вроде Лайзы Миннелли. Пианино им подарил Сандро, завсегдатай Clásica y Moderna в сумасшедшие годы, чью биографию отражают названия его дисков: Beat Latino, Sandro de América, Sandro … Un ídolo, Clásico, Para mamá[67].

«Мне очень часто снится книжный папы», – поделилась со мной Нату Поблет, допивая свой стакан, перед тем как мы отправились гулять по барселонской ночи. В Рио-де-Жанейро Милена Пираччини говорила мне о том значении, которое ее мать Ванна придавала личному подходу к каждому ее клиенту, и о том, какие черты ее характера можно объяснить европейским происхождением. В Каракасе Улисес Милья вкратце обобщил историю своей уругвайской семьи и рассказал мне о других книготорговцах из Монтевидео и Каракаса вроде Альберто Конте, от которых он столькому научился. Чачи Сансевьеро пишет:

Моим учителем был Эдуардо Сансевьеро, великий книготорговец и ученик дона Доминго Маэстро, видного уругвайского книготорговца. Слабостью Эдуардо были шахматы, история и старинные книги. Но еще он любил поэзию и имел странную привычку на вечеринках выдавать стихи за анекдоты. Неисправимый коммунист, во времена деспотизма он получал удовольствие, устраивая в своем близком окружении конспиративные собрания. Однако в конце дня он возвращался к вытиранию пыли и расстановке книг.

Традиция книготорговли – одна из самых закрытых. Зачастую она носит семейный характер: Нату, Милена, Ромуло, Гильермо и Малена, как и многие другие, – книготорговцы во втором и даже третьем поколении. Почти все они начинали помощниками в книжных магазинах своих родителей и других предпринимателей, имевших дело с печатной продукцией. Рафаэль Рамон Кастельянос вспоминает, что, приехав в Каракас из внутренних районов Венесуэлы, он устроился работать в книжный Viejo y Raro, принадлежавший бывшему аргентинскому послу: «Позднее, в 1962 году, благодаря приобретенным знаниям я создал мой собственный книжный» – Librería de Historia, который стал предшественником La Gran Pulpería del Libro.

Разве не загадочна фигура книготорговца? Разве не более понятны писатель, типограф, издатель, распространитель, даже литературный агент? И не эта ли таинственность послужила причиной отсутствия жизнеописаний и воспоминаний? Эти парадоксы на мгновение, что горит спичка, озарил Эктор Яновер в «Воспоминаниях книготорговца»:

Это книга притязательного книготорговца. Это первые строки этой книги. Эти слова станут первыми словами первой страницы. И все слова, строки, страницы составят книгу. Представляете ли вы, гипотетические читатели, как ужасно книготорговцу писать книгу? Книготорговец читает, когда отдыхает; когда он читает – он читает книжные каталоги; когда прогуливается – останавливается перед витринами других книжных; когда едет в другой город, другую страну – посещает книготорговцев и издателей. И вот однажды этот человек решает написать книгу о своем занятии. Книгу внутри книги, которая присоединится к другим на витринах или полках книжных. Еще одну книгу, которую нужно поставить, отметить, которую придется чистить, ставить заново, окончательно исключить. Книготорговец – существо, лучше всех осознающее ничтожество книги и ее значение. Поэтому он – человек разрывающийся; книга – это товар, который продается и покупается, а он создает этот товар. Он покупает и продает самого себя.

Яновер управлял буэнос-айресским Librería Norte и, по словам Поблет, был величайшим книготорговцем города в последней четверти прошлого века. Теперь магазином руководит его дочь Дебора. Также Яновер выпустил знаменитую серию пластинок, на которых свои вещи читают, среди прочих, Кортасар и Борхес. Когда автор «Преследователя» приезжал на родину, то делал из Librería Norte свой оперативный штаб: здесь он проводил весь первый день пребывания в Аргентине, поклонники могли оставлять ему там письма и посылки с книгами. Я не знаю, находятся ли эти пластинки где-то в «Архиве Боланьо», слушал ли он их мертвые голоса, как оперу или джаз. На жизнь автора «Вымыслов», однако, наложил отпечаток книжный Librería de la Ciudad, находившийся рядом с его домом, на противоположной стороне улицы Майпу, в пассаже «Галерея Востока». Борхес ходил сюда каждый день. Здесь он прочел десятки бесплатных лекций, а в прилегающих к книжному помещениях представлял книги из серии «Вавилонская библиотека», которой руководил по поручению миланского издателя Франко Мария Риччи и в рамках которой частично издал свою собственную библиотеку. Борхес и Кортасар познакомились не в книжном магазине, а в частной квартире на улице Диагональ Норте, где младший из них узнал, что его рассказ «Захваченный дом» очень понравился мэтру и уже отправлен в типографию. Они вновь встретились в Париже много лет спустя, когда оба уже были признаны французским академическим миром. Путешествуя по Буэнос-Айресу, я не смог найти книжный магазин, где в 1932 году Кортасар купил «Опиум» Жана Кокто – книгу, изменившую его творчество, я имею в виду – его жизнь. Зато обнаружил интервью Уго Герреро Мартинеитца, где автор «Никарагуа, беспощадно нежного края» пытался оправдать поведение Борхеса во время военной диктатуры: Борхес верил, что она восстановит порядок, и тогда определил себя как «безобидного анархиста» и «революционера». Революционера, выступавшего, по словам его биографа Эдвина Уильямсона, «против государства и против границ между государствами». И решил умереть в Женеве. Риторические трудности Кортасара подобны тем, что мы обнаруживаем в строках Боланьо о Неруде: «Его рассказы среди лучших в мировой истории литературы; кроме того, он написал „Всемирную историю бесчестья“».

Она стала образцом для «Нацистской литературы в Америке» – книги, написанной Боланьо вдали, в Европе. Нет ничего труднее, чем оценивать сложность: Ибанес Ланглуа защищал Неруду и Парру, двух «отцов» поэта Боланьо, и дал толчок карьере Рауля Суриты, в чьих строках, написанных на небесах[68], виден след одиозного Рамиреса Хоффмана. Не будет преувеличением рассматривать всё творчество Боланьо как попытку осмыслить судьбу собственной библиотеки, разоренной, уничтоженной, вновь воссозданной, где потерь столько же, сколько приобретений. Библиотеки, отрезанной от него расстоянием, которое не позволяло поэту правильно оценить происходившее в Чили, но вместе с тем наделяло необходимой ясностью и критичностью ума для чтения между строк. Библиотеки, пострадавшей при переездах и восстановленной в европейских книжных. Вот фрагмент из одной статьи сборника «В скобках»:

С другой стороны, я не припомню и того, чтобы отец дарил мне какую-нибудь книгу, хотя как-то раз мы зашли в книжный и он по моей просьбе купил мне журнал с длинной статьей о французских поэтах. Все эти книги, включая журнал, вместе со множеством других книг потерялись в ходе моих путешествий и переездов, или я их кому-то одолжил и больше не видел, или продал, или подарил. Тем не менее есть одна книга, о которой я помню не только когда и где я ее купил, но и час, в который я ее купил, кто меня ждал на улице у магазина, чем я занимался той ночью, счастье (совершенно иррациональное), которое я испытал, взяв ее в руки. Это была моя первая купленная в Европе книга, и она до сих пор хранится в моей библиотеке. Речь идет о «Поэтических произведениях» Борхеса, которые были выпущены издательством Alianza/Emecé в 1972 году и которых уже не найти было в продаже. Я купил эту книгу в Мадриде в 1977 году и, хотя поэтическое творчество Борхеса было мне небезызвестно, начал читать ее в ту же ночь и не мог оторваться до восьми утра, словно чтение этих стихов было единственным возможным для меня чтением, единственным чтением, которое могло отвлечь меня от прежде необузданной жизни, и единственным чтением, которое могло заставить меня размышлять, потому что в природе поэзии Борхеса есть ум, есть храбрость и отчаяние, то есть единственное, что побуждает размышлять, и благодаря чему поэзия остается живой.

Нет идеологических сомнений. Нет нравственных подозрений. Борхес просто не принадлежит революционной традиции, но это не умаляет его ценности. Он менее проблематичен, чем Неруда. В «Советах ученика Моррисона фанатику Джойса» Боланьо и А. Г. Порта настойчиво говорят о книжных магазинах Парижа: книжный как проводник политического чтения (герой читает в ней El Viejo Topo[69]), книжный как приглашение нравственному вуайеристу («Мне всегда нравились витрины книжных. Изумление, испытываемое от того, что, глядя сквозь стекла, находишь последнюю книгу самого большого мудака или самого косноязычного из отчаянных»), книжный как красота сама по себе («Я побывал в двух или трех самых красивых книжных, которые когда-либо видел»). Одним из них, хотя это и не уточняется, был по-видимому Shakespeare and Company. Его ремейк. Из посещения рождается мысль снять «Улисеса» на «Супер-8»:

Париж. Места, где жил Джойс. Рестораны, Les Trianos, Shakespeare and Company – Left Bank Facing Notre-Dame[70] (хотя это не тот же самый. Первоначальный книжный располагался сначала в доме номер 8 по улице Дюпюитрен, а затем, с лета 1921 года, в доме 12 по улице Одеон).

В «Бродяге во Франции и Бельгии», одном из рассказов сборника «Шлюхи-убийцы», герой, которого зовут Б, ходит по букинистическим магазинам Парижа и в одном из них, на улице Вье-Коломбье, обнаруживает «старый журнал Luna Park». Имя одного сотрудника, Анри Лефевра, «вдруг вспыхивает подобно спичке в темной комнате»; он покупает журнал и выходит на улицу, чтобы потеряться, как до него поступили Лима и Белано. Другое имя вспыхивает на странице, которую я пишу: имя Berthe Trépat[71], которое Бруно Монтане и он выбрали для журнала, отпечатанного ими на ротаторе в Барселоне в 1983 году. Вспышка длится не очень долго, но ее оказывается достаточно, чтобы мы увидели некоторые традиции писателей и книготорговцев, некое родство, объединяющее историю литературы и историю книжных, то есть историю культуры. Они как географический разлом, как дрожание – между свечой и ночью, между маяком и ночным сводом, между далекой звездой и темной болью.

Грамши, Троцкий, Мандель, Ленин и, разумеется, Маркс. В 1976 году ветер переменился, а эти книги продолжали продаваться. А что было делать продавцам книг? Уничтожать то, что было деньгами, деньгами, которые им было нелегко заработать? Они клали их под прилавок и продавали тайком. Многие из-за этого пропали.