С одной стороны, текст осуществляет пространственную операцию – закреплять или смещать границы, определяющие культурные поля (знакомое против чужого) и вырабатывающие пространственное распределение, которое поддерживает и организует ту или иную культуру. Но для того, чтобы изменить, укрепить или поколебать эти социальные или этнокультурные границы, необходимо пространство игры.

Классический маршрут путешествия от побережья к побережью начинается в Нью-Йорке и заканчивается в Калифорнии. Поскольку и данный «опыт», незаконнорожденный сын Монтеня, – классический, мы последуем именно по этому маршруту с редкими промежуточными остановками. По маршруту, который неизбежно выльется в путешествие, текстуальное и аудиовизуальное, по легендам американской культуры, культуры, которая если чем-то и характеризуется, то как раз производством современных легенд.

Легенды эти связаны по большей части с личностями, но одновременно и со значимыми пространствами, зачастую имеющими коллективные коннотации. То есть Элвис Пресли – это человек, пребывающий в движении, а значит, он маршрут, биография; но он также и Грейсленд, и Лас-Вегас. А Майкл Джексон обрел пространственное измерение в Неверленде, так же как Уолт Дисней в своем первом калифорнийском тематическом парке. Аналогичным образом можно проследить культурную историю Соединенных Штатов прошлого века, перечисляя в хронологическом порядке некоторые характерные места, являющиеся примерами необъятного целого. В двадцатые годы ХХ века проходили знаменитые обеды в ресторане нью-йоркского отеля The Algonquin, где писатели, критики и издатели, такие как Джон Питер Тули, Роберт Шервуд, Дороти Паркер, Эдмунд Уилсон, Харольд Росс, спорили об эстетике и индустрии национальной и международной литературы. В тридцатые там же появился книжный Gotham Book Mart, который специализировался на распространении произведений авторов-экспериментаторов и проводил разнообразные литературные конференции и праздники. Здесь постепенно стали собираться эмигрировавшие из Европы авангардисты. В сороковые годы решающую роль в развитии абстрактного экспрессионизма, ставшего главной формой национального авангарда, сыграла нью-йоркская галерея Art of This Century Пегги Гуггенхайм, а в пятидесятые сан-францисский книжный City Lights взялся за распространение самых значимых книг эпохи, сопровождая его их презентациями и творческими вечерами. Манхэттенская «Фабрика» под руководством Энди Уорхола прославилась в шестидесятые как киностудия, художественная мастерская и место проведения вечеринок с наркотиками, а в последующее десятилетие и в начале восьмидесятых ее слава перешла к ночному клубу Studio 54.

Как можно заметить, речь идет о точечных хронотопах, имеющих отношение в первую очередь к Восточному побережью, хотя американскую культуру не понять без постоянного «Coast to Coast»: «Я люблю Лос-Анджелес. Я люблю Голливуд. Они такие красивые. Там всё из пластика, но я люблю пластик. Я хочу быть пластиковым», – сказал Уорхол. Если бы мне нужно было выбрать одно-единственное здание как символ интеллектуальной жизни Соединенных Штатов в течение ХХ века, то им стала бы гостиница Chelsea, открывшаяся в 1885 году и действующая до сих пор. Список связанных с ней знаменитостей и важных вех можно было бы начать Марком Твеном и завершить Мадонной (в клипе на песню «S. E. X.» появляются кадры номера 822). В него войдут некоторые люди, пережившие крушение «Титаника», Фрида Кало и Диего Ривера, самоубийство Дилана Томаса в 1953 году, написание Артуром Ч. Кларком «2001: Космическая одиссея», сочинение Бобом Диланом Blonde on Blonde, исполнение Леонардом Коэном Chelsea Hotel #2 и некоторые сцены из «Девяти с половиной недель». Отель, подобно книжному магазину, представляет собой значимое в истории идей пространство, служащее местом встречи мигрантов, местом интенсивного чтения и одиночества (его так хорошо описал Эдвард Хоппер), письма и творчества, обмена опытом. Он также находится в точке расхождения между уникальностью и клонированием, между независимостью и сетями, а его предназначение подобно предназначению музея. И находится отель за пределами институциональной среды, вследствие чего его история соткана из множества непоследовательностей. Казалось бы, сто двадцать пять лет существования Chelsea дают возможность выстроить историю этого отеля, повидавшего сотни художников, в хронологическом порядке, но рассказывать о нем можно, только отталкиваясь от великого множества биографий и дат.

Культовым пространством для представителей бит-поколения и их свидетелем стала гостиница Beat в Париже – городе, который, по словам Берроуза, является «омерзительной дырой для того, у кого нет ни гроша», и который полон французов, «настоящих свиней». Но именно здесь он закончил «Голый завтрак» и работал со своими cut-ups[51] благодаря возможности, представленной ему именно француженкой – госпожой Рашу, управлявшей безымянной гостиничкой по адресу улица Жи-лё-Кёр, 9, где он поселился вместе с Гинзбергом, Корсо и другими друзьями. В определенный момент, когда движение превратилось в течение бит, в моду бит, в битничество, эта гостиница получила название Beat. Тот же город, где полвека назад усилиями Хуана Гриса, Жоржа Брака и Пабло Пикассо родился кубизм, теперь встречал постмодернистский расцвет литературных нарезок и монтажа. После Танжера и Парижа употреблять наркотики и творить продолжили в нью-йоркской гостинице Chelsea. Берроуз писал, что это место «как будто специализировалось на смертях знаменитых писателей». Съемки «Девушек из „Челси“», экспериментального фильма Уорхола 1966 года, можно рассматривать как переход от некоего примитивно и по-разному понимаемого романтизма к началу серийного, зрелищного производства современного искусства.

Являлись ли битники хорошими клиентами книжных магазинов? Судя по тому, что о них известно, ответ будет отрицательным. Проще представить, как они одалживают друг другу книги, воруют их, на время берут с полок Shakespeare and Company, но не покупают. Действительно, книжный магазин Уитмена, судя по его обширной переписке, был для них прежде всего источником дохода: «Здешний книготорговец, друг Ферлингетти, держит на витрине пятьдесят экземпляров моей книги и продает несколько каждую неделю». Великим вором книг был Грегори Корсо, зачастую пытавшийся утром продать книги, которые стянул ночью в том же самом книжном магазине. Битникам определенно интереснее были букинистические лавки, чем магазины, торговавшие современными изданиями. И чтение оригиналов – ведь они испытывали пристрастие не только к химическим веществам, но и к эпистолярному искусству, к лирическому упоению в ритме джаза. Хотя легенды существуют прежде всего для того, чтобы их развенчивать: в Париже, например, битники пользовались доступом к книгам Olympia Press, приобретая произведения запрещенных американских и французских авторов. «Ферлингетти прислал мне вчера 100 долларов, так что мы пообедали, я дал Грегори 20 долларов в счет просроченного платежа за квартиру, и он временно переехал к нам, – пишет Гинзберг Керуаку в письме, датируемым 1957 годом, – мы купили грязную книжку Жене и Аполлинера, пакетик джанка, спичечный коробок гашиша и дорогой пузырек соевого соуса». Живя в Chelsea, они ходили по нью-йоркским книжным вроде The Phoenix Bookshop, который напечатал на стеклографе журнал Fuck You Эда Сандерса и инициировал издание поэтической серии карманного формата, составленной из произведений Одена, Снайдера, Гинзберга и Корсо. Сам Сандерс открыл в 1964 году в бывшем магазине кошерного мяса Peace Eye Bookstore. Помимо книг, контркультурные фетишисты могли приобрести там предметы вроде вставленных в рамку лобковых волос шестнадцати поэтов-новаторов или волоски из бороды Гинзберга за двадцать пять долларов. Вскоре этот книжный стал центром политической активности, среди прочего боровшийся за легализацию марихуаны. 2 января 1966 года полиция ворвалась в магазин и задержала владельца за то, что он держал непристойную литературу и развратные пластинки. Хотя судебный процесс он выиграл, конфискованный материал ему не вернули, поэтому магазин пришлось закрыть.

Если в результате сложной культурной, экономической и политической операции, осуществленной не без помощи ЦРУ, абстрактные экспрессионисты в пятидесятые годы превратились в наследников европейских художников-авангардистов, то благодаря слиянию новой социальной силы, новых способов понимания жизни, путешествия, музыки и искусства, перформативных, как мазки Джексона Поллока, бит-поколение стало наследником поколения потерянного и французских сюрреалистов, т. е. неблагонадежных завсегдатаев улицы Одеон. Вплоть до послевоенных лет Gotham Book Mart оставался американским аналогом Shakespeare and Company. В дневнике Анаис Нин мы можем прочесть, что книжный Фрэнсис Стелофф «играл ту же роль, что магазин Сильвии Бич в Париже». Тот же заразительный энтузиазм, та же поддержка нон-конформистских поэтических форм: самой Нин одолжили сто долларов и разрекламировали ее всеми возможными способами, чтобы собрать средства на издание ее книги «Winter of Artifice», выход которой был отмечен большим праздником. Но после Хиросимы Фрэнсис Стелофф не смогла или не захотела разглядеть мощь битников, и в ее знаменитом книжном сохранялся литературный дух довоенной эпохи. Чего не скажешь об искусстве: именно она разыскала для Дюшана ремесленника, изготовившего макет его знаменитого «музея в чемодане», именно на ее витрине выставлялась его инсталляция по случаю выпуска одной из книг Бретона, и именно она вместе с Пегги Гуггенхайм разработала дизайн другой витрины, посвященной Art of This Century. В 1947 году она основала Общество Джеймса Джойса, первым членом которого стал Т. С. Элиот. Почти десятилетием ранее, когда ирландский писатель был еще жив, Стелофф устроила в витрине сцену поминок – в честь «Поминок по Финнегану». Связь с умершим автором стала тем не менее приводить к нежелательным для книжного магазина ассоциациям с музеем. При этом книжный был еще относительно молодым: открывшись в 1920, он просуществовал до 2007 года. Его владелице, которой тогда было меньше пятидесяти, суждено было перешагнуть столетний рубеж.

Достаточно прочесть «В компании гениев. Воспоминания владелицы нью-йоркского книжного», для того чтобы констатировать – хотя Gotham Book Mart покровительствовал маленьким журналам и фэнзинам, поддерживал молодых авторов и высококачественную литературу, он всегда оставался верен своим корням – литературе первой половины ХХ века. Перечень ключевых произведений этой эпохи мы находим в мемуарах «We Moderns. 1920–1940», опубликованных в 1975 году. Они напоминают тексты Бич: неслучайно обе владелицы книжных родились в одном и том же 1887 году и посвятили жизнь распространению произведений одних и тех же авторов во главе с Джойсом. В своих текстах Стелофф подражает предшественнице, становится помощницей («Я никогда не обращалась к клиентам, если только мне не казалось, что им нужна помощь») и коллекционером именитых посетителей. С Бич она познакомилась в Париже, а затем они много раз встречались, о чем Стелофф рассказывает в одной из глав мемуаров, закачивающейся так: «Наши магазины зачастую воспринимались как схожие, хотя у меня никогда не было тех преимуществ, которыми пользовалась она».

В двадцатые и тридцатые годы Gotham Book Mart являлся прежде всего центром распространения запрещенных в стране книг, островом, где можно было найти сокровища вроде книг Анаис Нин, Д. Г. Лоренса и Генри Миллера: именно эти произведения он популяризировал, и именно на этой основе зиждилась его репутация. Мы находим упоминания о Gotham Book Mart в личной переписке этих авторов. Например, в одном письме автор «Тропика Рака» пишет Лоренсу Дарреллу:

Разумеется, продажи идут не очень бойко – ни «Черной книги», ни «Макса». Но они потихоньку распродаются. Я сам купил, заплатив из своего кармана, немалое число твоих книг, которые у меня просили друзья. А теперь, когда в Америке на них ополчилась цензура, мы можем кое-чего добиться, по крайней мере через Gotham Book Mart. Примерно через десять дней я должен получить от них интересные новости, потому что я рассказал им в письме, как обстоят дела. Предполагаю, что у Кэрнса не нашлось времени с тобой повидаться; пароход отходил на следующий день после его прибытия. Но он очень высокого мнения о тебе и обо всех нас; он хороший малый, честный и немного наивный, но в хорошем смысле. Я считаю его хорошим другом и, возможно, моим лучшим критиком в Америке.

Gotham Book Mart и его знаменитый девиз «Wise Men Fish Here»[52] появляются в комиксе «Ты моя мать?» Элисон Бекдел. Там говорится: «Этот книжный тут был всегда, это закон жизни». Культура всегда циркулировала и по собственным путям, альтернативным сложившемуся рынку, и по официальным каналам, но особое внимание заслуживает упоминание Хантингтона Кэрнса, которое помогает понять всю сложность отношений между искусством и политической властью в Соединенных Штатах. Ведь речь идет не только о великолепном читателе, но еще и об адвокате, дававшем советы Министерству финансов относительно произведений, которые могли счесть порнографическими. Иными словами, он был цензором. Возможно, самым важным цензором своей эпохи. Письмо, отправленное Миллером из Парижа в марте 1939 года, завершается ни больше ни меньше такими словами: «Здесь, в Париже, я – дзен, и я никогда не чувствовал себя лучше, более ясно мыслящим, уверенным, сосредоточенным. Только война могла бы меня от этого отвлечь». В другом письме того же времени, которое он отправил Стелофф и в котором предлагал ей последние первые издания «Тропика Рака» и «Черной весны», он заводит свои рассуждения еще дальше: «Мое решение не основывается на страхе перед войной. Не думаю, что она начнется в этом году, и не думаю, что она начнется в следующем». Хорошо, что он посвятил себя писанию, а не гаданию.

В 1959 году Гэй Талес освещал историю «Любовника леди Чаттерлей» – романа, который до этого времени был запрещен в стране. Федеральный судья отменил постановление о признании романа непристойным, вынесенное двумя годами ранее Верховным судом в ходе судебного процесса Сэмюэла Рота против Соединенных Штатов Америки по обвинению в распространении порнографии:

Освобождение романа началось благодаря усилиям, предпринятым в суде нью-йоркским издательством Grove Press, которое подало иск и выиграло процесс против Почтового ведомства Соединенных Штатов, до этого времени присваивавшего себе абсолютную власть в вопросах запрета отправок по почте «грязных» книг и других спорных материалов. Сторонники литературной свободы немедленно провозгласили судебный триумф Grove Press национальной победой над цензурой и подтверждением силы Первой поправки к Конституции.

Так завершилась одна из цензурных эпопей, каковых в истории культуры было множество, хотя уже в 1763 году появилось знаменитое «Письмо о книжной торговле» Дидро, где скрупулезно исследуется издательская система, от авторских прав до отношений писателя с типографом, издателем и книготорговцем. С некоторыми поправками его исследование применимо к немалому числу составляющих, на которые с юридической и концептуальной точки зрения по-прежнему делится торговля книгами. Тому же Дидро, продавшему свою библиотеку, чтобы дать приданое дочери, автору «Энциклопедии» и многих известных писем (например, «Письма о глухонемых» или писем к Софи Волан), Дидро, бывшему, возможно, любовником русской царицы и издавшему после ее смерти один из первых великих романов современности под названием «Жак-фаталист», принадлежат такие строки об обращении запрещенных книг:

Прошу, назовите мне хотя бы одну опасную и запрещенную книгу, незаконно напечатанную за границей или у нас в королевстве, которая за каких-нибудь четыре месяца не стала бы столь же ходовой, как и издание, выпущенное по привилегии. Найдется ли книга, более противная благонравию, религии, общепринятым философским и государственным воззрениям, короче – более противная всем распространенным предрассудкам, а значит, и более опасная, чем «Персидские письма»? Можно ли сочинить что-нибудь ужаснее? Тем не менее существует сотня изданий «Персидских писем», и любой ученик Коллежа четырех наций способен за двенадцать су раздобыть экземпляр этой книги на набережной. У кого нынче нет переводов Ювенала или Петрония? А уж переизданий «Декамерона» Боккаччо, «Басен» Лафонтена или романов Кребийона и подавно не счесть. ‹…› Разве наши, французские наборщики не могут проставить в нижней части титульного листа: «Издательство Меркюс, Амстердам» точно так же, как это делает работник Меркюса? ‹…› «Общественный договор» многократно перепечатывался и продавался всего за один экю у самых ворот королевского дворца. Что же это означает? А то, что подобных книг у нас не стало ни больше, ни меньше, но за их изготовление мы заплатили иностранным мастерам, хотя терпимое отношение магистрата и более разумные меры могли бы уберечь нас от этих трат. Теперь же приходится иметь дело с разносчиками, которые наживаются на запрете, удвоившем или даже утроившем любопытство читателей, и запрашивают слишком высокую цену в возмещение той действительной или мнимой опасности, коей они подвергаются, пытаясь это любопытство удовлетворить.

В то время как маленькие лавочки, зачастую существующие очень недолго, подпитывают литературное воображение вне рамок мейнстрима, книжные, кичащиеся огромными размерами, напоминают нам о том, что издательское дело основывается не на произведениях для избранных, публикуемых малыми тиражами, а на массовом производстве, подобном выпуску пищевых товаров. С нью-йоркской гостиницей Chelsea в смысле независимости, долговечности и значимости мог бы соперничать магазин Strand с его «18 милями книг». Его основал в 1927 году Бенджамин Басс, завещавший Strand сыну Фреду, который, в свою очередь, оставил его в наследство дочери Нэнси, а та уже передала его в 2006 году собственным детям Уильяму Питеру и Аве Роуз Уайден. «Семейное дело» – это сказано о них. Четыре поколения и два магазина: первый, в «Книжном ряду» на 4-й улице, оставшийся единственным из почти пятидесяти когда-то здесь торговавших, и новый – на углу 12-й улицы и Бродвея. Хосе Доносо красноречиво описывал его значение в статье под названием «Нью-йоркская одержимость»:

Тем не менее я хожу не по крупным книжным: мой путь непременно пролегает через Strand на углу 12-й улицы и Бродвея, это святилище букинистических книг, где можно найти всё или заказать всё и где субботними вечерами и по утрам в воскресенье можно увидеть знаменитостей из мира литературы, театра и кино в джинсах и без макияжа в поисках чего-то, что могло бы дать подпитку их пристрастиям.

Отмечу это дважды повторенное всё: мысль о том, что есть книжные, подобные Вавилонской библиотеке, в противоположность другим, которые похожи на стол Якоба Менделя в кафе Glück. Strand может похвастаться двумя с половиной миллионами наименований. Размер, количество, рекордную протяженность полок как инструмент рекламы используют многие книжные Соединенных Штатов – стране, которой по определению присуща мегаломания. И в соседней Канаде: «World’s Biggest Bookstore»[53] находится в Онтарио, а прежде здесь располагался большой боулинг. Двадцать километров его книжных полок увековечила эта запоминающая машина, этот читатель в режиме автопилота под названием Номер 5 в сиквеле «Короткого замыкания», когда его жадность до информации приводит к ужасной неразберихе в книжном. Реклама же к югу от американо-канадской границы сообщает, что самый большой академический книжный в мире находится в Чикаго. На протяжении тех месяцев, что я жил в чикагском Гайд-Парке, я был его завсегдатаем: Seminary Coop Bookstore на 57-й улице, рядом с университетской библиотекой, – лучшее укрытие в снежную погоду. Его визитной карточкой служил The Front Table – цветной буклет с перечислением самых интересных новинок; бесплатно раздавались и другие буклеты. В его залах можно было подолгу листать книги в полном одиночестве. Главным магазином тем не менее считался не тот, что на 57-й улице, а располагавшийся в подвале Теологической семинарии, посреди университетского кампуса, где теперь находится Институт экономических исследований имени Беккера и Фридмана. Чикагский университет заслуженно гордится двадцатью четырьмя Нобелевскими премиями по экономике, присужденными его преподавателям, приглашенным исследователям и выпускникам, но вот о пребывании в его коридорах и неоготических аудиториях Сола Беллоу и Джона Максвелла Кутзее поведать мне не смог никто. Зато в интернет-журнале Gapers Block я обнаруживаю рассказ книготорговца Джека Селлы, который вспоминает, что Беллоу с удовольствием копался в только что доставленных, еще не распакованных книгах, этих новейших обитателях книжного мира.

Prairie Lights, наоборот, сумел воспользоваться близостью к самым известным в стране курсам литературного письма – курсам Университета Айовы. На его сайте указаны имена и фамилии семи лауреатов Нобелевской премии по литературе, которые его посетили: Шеймас Хини, Чеслав Милош, Дерек Уолкотт, Сол Беллоу, Тони Моррисон, Орхан Памук и Дж. М. Кутзее. Речь идет о личном проекте Джима Харриса, выпускника факультета журналистики, решившего вложить небольшое наследство в книготорговлю и в 1978 году открывшего свой книжный. Нынешний магазин, принадлежащий его бывшим сотрудникам, по чистому совпадению занимает то же помещение, где в тридцатые годы располагалось литературное общество, куда входили Карл Сэндберг, Роберт Фрост и Шервуд Андерсон. Один из выпускников знаменитых писательских курсов, Абрахам Вергезе, в книге «Мой книжный. Писатели рассказывают об излюбленных местах для поисков, чтения и покупок» писал, что поставщиками книг в Prairie Lights служили также и преподаватели, «формировавшие наши вкусы, и – что еще важнее – обращавшиеся с нами как с серьезными писателями, с людьми, обладавшими большим потенциалом, хотя у нас самих в то время такой веры в себя не было». В той же книге Чак Паланик, рассказывая о Powell’s City of Books, иронизирует над презентациями издательских новинок: Марк Твен умер от стресса во время одного из рекламных турне.

Следующей остановкой в нашем книжном путешествии от побережья к побережью можно назначить Tattered Cover в Денвере, ведь здесь останавливаются все значимые авторы, совершающие поездки по Соединенным Штатам, в том числе Барак Обама. С 1973 года его возглавляет Джойс Мескис, настоящий гражданский лидер, которую ее соседи и клиенты уважают настолько, что около двухсот человек помогали Мескис при переезде магазина, перенося заполненные книгами коробки в близлежащие помещения. Она установила минимальную торговую наценку, от одного до пяти процентов, чтобы выдержать конкуренцию с сетевыми книжными и показать клиенту – именно он является главным героем и главным выгодополучателем. Ее открытость и дружелюбие проявляются и в наличии десятков кресел, которые, по мысли хозяйки, должны напоминать посетителю о том, что он находится в месте, похожем на гостиную его дома. Отличительной чертой Tattered Cover всегда была защита гражданских прав. В 2000 году эта его деятельность попала в национальные выпуски новостей: после того как полиция попыталась получить сведения о покупателе книги, содержавшей, по данным правоохранителей, инструкцию по изготовлению метамфетамина, книжный магазин, опираясь на всё ту же Первую поправку, добился от Верховного суда решения в свою пользу. Оказалось, что речь шла об учебнике японской каллиграфии.

Через две тысячи километров, оставив по левую руку Лас-Вегас и Рено, мы добрались бы до другого американского книжного, который в обязательном порядке посещает каждый писатель, рекламирующий свою новую книгу, – уже упоминавшегося Powell’s в Портленде. Его оформление в виде казино должно нравиться Паланику: бесчисленные связанные между собой торговые залы, лабиринт, где у каждого из девяти помещений есть свое имя (Позолоченный, Розовый, Пурпурный), как у персонажей «Бешеных псов». Или как в огромном борделе. Как и в Strand или других отличающихся мегаломанией книжных, качество – это сокровище, которое нужно искать среди бесчисленного количества. Полтора миллиона книг – ни больше ни меньше. Пройти его – значит совершить путешествие, используя карту магазина в качестве компаса: быть может, цель заключается в том, чтобы найти Rare Books Room с изданиями XVIII–XIX веков или просто добраться до кафе, отдышаться там и передохнуть. Ведь портлендский Powell’s настолько прославился своими размерами (быть может, это действительно самый большой книжный в мире), что стал туристической достопримечательностью и поэтому сюда стекаются посетители со всей огромной страны.

Калифорния находится на юге. Чтобы доехать до Лос-Анджелеса, где был снят шедевр Квентина Тарантино, где было спроектировано и даже построено так много книжных, торгующих художественной литературой, нужно проехать через Беркли и Сан-Франциско. В маленьком университетском Беркли стоит зайти в Moe’s Books – здание с двумястами тысячами книг, новых, букинистических, старинных. У этого книжного более чем полувековая история. Основанный Мо Московицем в 1959 году, он стал культурным центром в пропитанные политикой шестидесятые на фоне протестов против войны во Вьетнаме. В 1968 году книготорговца арестовали за продажу скандальных изданий (вроде комиксов Роберта Крамба и книг Валери Соланас). После смерти Московица в 1997 году у штурвала встала его дочь Дорис, которая теперь руководит магазином вместе со своим сыном Эли, представителем третьего поколения независимых книготорговцев. А в соседнем Сан-Франциско нас ждут четыре замечательных книжных: самый старый магазин Калифорнии Books Inc., самый популярный в стране City Lights, самый, быть может, восхитительный из известных мне Green Apple Books и, наконец, один из самых интересных, если говорить об отделах искусства и общественных наук, Dog Eared Books.

История первого восходит к середине XIX века, когда в самом разгаре была золотая лихорадка. В 1853 году швабский путешественник Антон Роман стал продавать книги и музыкальные инструменты шахтерам Шаста-Сити в магазине под названием Shasta Book Store напротив гостиницы El Dorado. Магазин вскоре расширился за счет художественной галереи, организованной Романом: в этой глуши еще только предстояло создать всё: культуру, историю, музыку, само представление о фронтире. Через четыре года магазин вместе с галереей переехал в Сан-Франциско, где при нем появились типография и издательство. С тех пор он менял месторасположение и название множество раз, и единственное, что ему принадлежит наверняка, это девиз: «Самый старый независимый книжный Запада».

О City Lights, которым и сегодня руководит поэт Лоуренс Ферлингетти, в этой книге уже говорилось, когда речь шла о связях с Францией, неоднократно прослеживаемых в истории культуры Соединенных Штатов. Разумеется, магазин расположен в центре города – рядом с китайским кварталом, Маленькой Италией и большинством туристических достопримечательностей.

Green Apple Books, напротив, разместился на периферии: на Клемент-стрит, главной транспортной артерии колоритного района. Он фигурирует в романе «Королевская семейка» Воллманна как место, куда стоит прийти в поисках ответов. Это происходит с героем романа, который открывает буддистские письмена и читает: «Вещи не уходят и не приходят, не появляются и не исчезают, их даже не приобретают и не теряют». Впервые посетив Сан-Франциско, я, словно паломник, отправился в City Lights, потому что тогда еще верил в силу виртуального паспорта, однако, когда десять лет спустя я вернулся и меня привели на Клемент-стрит, я почувствовал, что приобретаю нечто, чего никогда не потеряю.

Потому что гармония между новыми и букинистическими книгами, продуманный беспорядок, десятки коридоров, проходов, переходов и лестничных пролетов, десятки написанных от руки отзывов, служащих своего рода руководством для покупателей в их выборе, а также деревянный пол делают Green Apple Books тем, чем он является – книжным доступным и традиционным. Ведь книжный магазин состоит в первую очередь из того, что его отличает: из постеров, фотографий, рекомендуемых или выставленных на видные места изданий. В Green Apple Books можно увидеть окантованное «Открытое письмо» Хантера С. Томпсона, которого в середине шестидесятых годов привлек в Сан-Франциско магнетизм движения хиппи. Над лестницами раскинулась огромная карта Соединенных Штатов; но есть и отдел при входе под названием «Read the World» («Читай мир»), где выставлены переводные новинки. А правая стена первого этажа – настоящий музей африканских и азиатских масок, созданный Ричардом Савоем. Он открыл магазин в 1967 году, когда ему было всего двадцать пять, и работал до того радиотехником в American Airlines. Но прежде всего здесь читают. Лабиринты Green Apple Books полны скрывающихся, погруженных в молчание, словно запертых в кельях буддистского монастыря или катакомбах первых христиан, читателей – любого возраста и достатка, стоящих, опустившихся на корточки или сидящих. А это бесценно.

Книжный – община верующих. Это нигде не ощущается так явственно, как в магазине Dog Eared Books, создающем начиная с 1992 года атмосферу подлинного сопереживания с обитателями Мишн-Дистрикт. Помимо журналов, книг, дисков и произведений графики, мы обнаруживаем в витрине идеальное изображение той полной нежности и уважения связи, которую книжный магазин создает со своими клиентами-читателями: это алтарь мертвых, его каждую неделю обновляет художница Вероника де Хесус. В нем сосуществуют безымянные соседи, личные друзья, писатели и поп-звезды. Знаменитые или безвестные читатели, породненные смертью и почитаемые книжным магазином, ощущающим себя прежде всего частью района.

На один из стеллажей Green Apple Books кто-то приклеил фотографию Мэрилин Монро, читающей «Улисса». Телесная красота Голливуда и ирландская Душа. Душа писателя, уехавшего в Триест или Париж. Соединенные Штаты читают Европу. В старой музыкальной комедии «Забавная мордашка» эта ситуация получила любопытный поворот. По заданию издателя модный фотограф, которого играет Фред Астер, должен найти новую модель, соединяющую в себе красоту и ум, девушку, чьи мысли «так же хороши, как и внешность». Операция поиска и вербовки проводится в книжном магазине Embryo Concepts в Гринвич-Виллидж, придуманном на голливудской съемочной площадке: там он знакомится с Джо Стоктон, прекрасной девушкой, философом-любителем (которую играет Одри Хепбёрн), и убеждает ее поехать вместе в Париж на фестиваль моды. Она соглашается, но не потому, что ее привлекает перспектива съемок, а потому, что так она сможет посещать уроки философа, специализирующегося на «эмпатикализме». Любопытно смещение традиционных ролей в фильме 1957 года: он воплощает собой поверхностность, она – глубину. Но в конце, как и должно быть в мюзикле, они целуются, стирая или, по крайней мере, замораживая все предыдущие недоразумения. «Ноттинг Хилл» начинается с противоположной ситуации: он (Хью Грант) управляет независимым книжным, специализирующимся на путешествиях, а она (Джулия Робертс) – голливудская актриса. Пока она, впервые зайдя в этот книжный (вымышленный Travel Book Company – на самом деле обувной магазин, который теперь называется «Ноттинг Хилл»), разглядывает книги, он ловит вора и вежливо информирует его о том, что тот может оплатить покупку или вернуть экземпляр, спрятанный им в штаны. Именно вор узнает знаменитую актрису и просит у нее автограф; книготорговец же всего лишь влюбляется в нее.

Всякий книжный, эта территория любви, по определению выступает как место встречи: книготорговцев и книг, читателей и книг, читателей и продавцов, самих посетителей. Сближение между людьми здесь более вероятно, чем в других пространствах, ведь они по природе своей могут служить и убежищем, и путеводителем. Это странное ощущение, когда видишь издание Толстого или Лорки на арабском и японском, узнавая книгу по названию, фотографии автора или благодаря собственной интуиции. Этот взаимный опыт новой встречи с кем-то в каком-то книжном мира. Поэтому неудивительно, что любовь, зарождающаяся в библиотеке, – устойчивый литературный и кинематографический топос. В сиквеле «Перед рассветом» два героя первого фильма, рассказывающего о чудесных часах, которые они провели в Вене девятью годами ранее, путешествуя поодиночке на поезде по Европе, вновь встречаются в книжном Shakespeare and Company. Объективная случайность: он стал писателем, а именно здесь, в Париже, американские писатели представляют свои книги. Мгновение, когда он узнает ее, обладает магией классического эротического представления. Пока он излагает публике сюжет книги, которую намерен написать, книги, которая была бы соткана из минимума настоящего и максимума воспоминаний и длилась бы столько же, сколько какая-нибудь популярная песня, через флешбэки нам показывают историю, о которой эта другая поверхностная история на самом деле рассказывает, фрагменты предыдущего фильма, той ночи в Вене. Тогда он поворачивается вправо, видит ее и сразу узнает. Он начинает сильно нервничать. У них снова будет всего несколько часов, чтобы подхватить нить, которую они выпустили из рук почти десятилетием ранее. На рубеже прошлого и нынешнего веков преобладает романтизм, обволакивающий представление о книжном и превративший его в символ общения, дружбы, любви, как можно видеть на примере других образцов популярной культуры, от романов «Тень ветра» и «В погоне за Жасмин» до романтических комедий «Помни меня» и «Джули и Джулия» (в обеих присутствуют сцены, снятые в Strand) и особенно «Вам письмо». В последней независимому книжному угрожает недавно открытый поблизости сетевой магазин, и управляющая первым (Мег Райан), и директор второго (Том Хэнкс) поддерживают отношения по переписке, не зная друг друга ни в лицо, ни по имени.

Платоническая любовь – любовь при знакомстве. В одной из серий первого сезона телесериала «Западное крыло» показывается, как полицейские устраивают оцепление всякий раз, когда президенту Бартлету приходит в голову купить старые книги: к ним он питает настоящую любовь. Большинство книг, которыми он обзаводится, изданы в XIX – начале ХХ веков и довольно необычны: Федр, Лукреций, сочинения об охоте на медведя, о горных лыжах. В современном фильме книжный магазин представляет собой пространство знаний, недоступных в официальных учреждениях – Библиотеке или Университете, – потому что книжный, будучи заведением частным, свободен от регулирования и потому что книготорговцы – еще бо́льшие фрики, чем библиотекари или университетские профессора. Поэтому жанры «фантастика» и «ужасы» превратили книжный под руководством нетипичного мудреца, собирающего изысканные и запретные сведения, в антикварный магазин с тайной комнатой или подвалом. Многие современные комиксы изображают книжный как тайный архив, например, «Пацаны» Гарта Энниса и Дарика Робертсона, где подвал магазина комиксов хранит реальную память о мире супергероев, или «Неономикон» Алана Мура, в книжном которого можно купить самые разные предметы, имеющие отношение к магии и садомазохизму. Этот отрывок из рассказа «Битва, завершившая столетие» Лавкрафта идеально иллюстрирует представление о циркуляции субкультуры, находящейся за пределами системы:

Отчет мистера Талька о данном событии, иллюстрированный известным художником Кларкаш-Тоном (изобразившим бойцов в виде бескостных грибов – символика, понятная только посвященным), был напечатан после нескольких отказов придирчивым редактором журнала «Мешок с призами из Города Ветров» У. Питером Шеф-поваром. Этот отчет, усилиями Отиса Адальберта Клайна, был, наконец, выставлен на продажу в книжном магазине «Размытый и Текущий». Три с половиной копии, благодаря соблазнительному описанию в каталоге Самюэля Филантропа, эсквайра, были всё-таки проданы[54].

Но не только оккультизм, магия, религия и книги, запрещенные Инквизицией или диктатурами, находятся в кладовках или подвалах магазинов: любое издание, обладающее аурой таинственности, малоизвестности, книга для happy few[55], неисчислимого меньшинства, connaisseurs[56], посвященных, может занимать эту потайную нишу. Будучи изданными, книги по большей части оказываются доступны множеству читателей: их цена рассчитывается на основании факторов, действующих здесь и сейчас. С течением времени, в зависимости от удачи произведения и автора, в зависимости от его своеобразия или ауры, в зависимости от его принадлежности к числу классиков и сопутствующей ему славы, цена взмывает ввысь или обрушивается – книга попадает в аристократическое измерение или же опускается до уровня отбросов, мусора. Книга может быть предметом вожделения благодаря силе своего воздействия, или же вследствие силы рынка, причем первая зачастую тесно связана со второй. Например, Джордж Стайнер следующим образом вспоминает о том, как открыл для себя творчество Борхеса:

Помню, как один из первых знатоков борхесовского творчества в начале пятидесятых показывал мне в задних подвалах одной книжной лавочки в Лиссабоне борхесовский перевод «Орландо» Вирджинии Вулф, его предисловие к аргентинскому изданию «Превращения» Кафки, опубликованное 8 февраля 1942 года в газете La Nación важнейшее эссе об искусственном языке, изобретенном Джоном Уилкинсом, и редкое сокровище – «Пространство надежды», книжечку небольших эссе, вышедшую в 1926-м, но волей самого Борхеса больше не переиздававшуюся. Эти мелочи преподносились мне со скрытым превосходством. И поделом. Я прибыл к сокровищнице слишком поздно[57].

В парижском книжном магазине Алена Брие соседствуют книги и старинные листы с изображениями человеческих черепов и хирургических инструментов XIX века. Настоящая кунсткамера. Представление об антикварном книжном как складе диковинок основано столько же на реальности, сколько на нашем воображении, как и всё, что относится к сфере вымысла. Книжный Flourish & Blotts в Косом переулке, прямо за лондонской Чаринг-Кросс-роуд – одно из тех мест, куда Гарри Поттер и другие изучающие магию студенты приходят за учебными материалами в начале каждого курса. Прототипом, а позднее и декорацией для фильма служил книжный Livraria Lello & Irmão в Порту. Магазин Monsieur Labisse в столь же пленительном «Хранителе времени», напротив, был построен специально для фильма. Для этого потребовались сорок тысяч книг. На голливудской студии Альфред Хичкок воссоздал сан-францисский книжный The Argonaut, чтобы снять одну знаменитую сцену «Головокружения». Переименованный в The Argosy магазин описывается уже знакомыми нам категориями. Акцент на старине, сумрачный антураж, насыщение пространства старыми книгами, служащими источниками маргинального знания. А сосредоточенность на Калифорнии эпохи первопроходцев оправдывает посещение Скотти, собирающего данные о «грустной Карлотте», как ее определяет Поп Лейбел, вымышленный книготорговец. Образцом для него послужило реальное лицо – Роберт Д. Хейнс, ставший другом Хичкока, потому что последний часто посещал The Argonaut. «Она умерла», – говорит Лейбел. «Как?» – спрашивает Скотти. «Наложила на себя руки, – отвечает книготорговец и грустно улыбается. – Подобных историй так много …» В сноске отмечено: «Внутри книжного стемнело, и фигуры превратились в силуэты».

Из интернета я узнал, что голливудский книжный магазин Book City закрылся. Это был огромный склад подержанных и уцененных книг, своего рода копия Strand на Западном побережье рядом с Аллеей Славы. Здесь продавались и сценарии, лежавшие в больших картонных коробках, по десять, пять, одному доллару – по цене pulp, бумажной массы, отпечатанные на машинке, схваченные скрепкой сценарии, по которым никогда не снимались фильмы (возможно, их никто даже не читал), купленные на вес у продюсеров, которые получали и получают их в избытке, с черно-белыми обложками, матовыми и прозрачными, со спиральными пружинами из пластика – того самого, который так нравился Энди Уорхолу.

Она читает «Улисса» Джеймса Джойса в подозрительных обстоятельствах, поскольку читает одну и ту же книгу – один и тот же экземпляр – в разных местах и по-разному одетая, как если бы она к тому же читала одну и ту же страницу, от которой она не может оторваться, потому что не может выйти из себя или потому что не может вернуться внутрь книги, как если бы в первом случае она проживала конец некой эпохи чтения (расставание с последней страницей, которую можно прочесть), а во втором – начало другой (прибытие в мир нечитаемости).