Когда Абрам Флейшман узнал, что его хочет видеть писатель, у него от удивления вытянулась шея и вдвое увеличились коричневые пуговки глаз.

— Меня? Писатель?! — и вдруг не то в шутку, не то всерьез спросил: — А он, часом, какое-нибудь отношение к шиферному заводу имеет? Скажем, знакомство, связи? Нет? Очень жаль… Ну что ж, писатель, так писатель. Двери моего дома для всех открыты.

В воскресный вечер я направился к Флейшману. Познакомиться с ним мне посоветовал директор совхоза Хлебников. «Хороший завхоз, заботливый — и вообще личность», — охарактеризовал его Хлебников. А присутствовавший при этом секретарь парткома Вишневский добавил:

— Атеист с библейской мудростью. Тысяча историй. Кстати, не забудьте спросить у него о Дзюбе, есть у нас такой электрик.

Маленький, худощавый и не по годам подвижный хозяин дома встретил меня радушно и с излишней суетливостью, свойственной старым евреям.

Он перехватил мой плащ, повесил его, проводил меня в столовую, зачем-то протер ладонью совершенно чистый, поблескивающий лаком стул.

— Садитесь, садитесь, пожалуйста, сейчас поужинаем с нами… Нет-нет, обязательно поужинаете. Я вас угощу таким вином, которое идет прямо в кровь… Маруся! Марусенька! Неси рыбу, огурчики! И хренок, хренок не забудь.

В столовую вошла хозяйка дома: высокая, полная женщина, с большим смуглым лицом и гладко зачесанными седыми волосами.

— Познакомьтесь. Это моя жена, Мария Никаноровна, — представил ее Абрам.

Мария Никаноровна поставила на стол поднос с закуской и, протянув мне руку с массивным обручальным кольцом, как старому знакомому, попросту сказала:

— Давайте ужинать.

После ужина Флейшман увел меня в маленькую комнату: письменный стол, книжный шкаф, широкая тахта. Над ней портрет молодого летчика.

— Это мой сын, Лева, — похвалился Флейшман. — Он у меня известный летчик и большой скандалист. Да, да!.. Не удивляйтесь, сейчас я вам все объясню… В библии сказано: «Имеющий сына не раз вздохнет». Вот и я с Марусей… Одним словом, скандалист. Письма, телеграммы; требует в Москву… Хочет, чтобы его отец дезертировал с позиции… То есть, конечно, мне уже шестьдесят пять. Да, молодой человек, не удивляйтесь — шестьдесят пять! Но я всегда говорю: хочешь знать, сколько человеку лет — не в паспорт его смотри, а в душу. А душе моей, прямо скажу, — сорок, ну сорок с хвостиком, не больше. Уж вы меня извините, люблю похвалиться. И это не единственный мой недостаток…

Вы курящий? Минуточку, я вас угощу китайской сигаретой. Так о чем это я?.. Ну да, о сыне. Значит, телеграммы, письма… А в прошлом году сам приехал — и прямо в дирекцию, в партком: так и так, говорит, прошу уволить старую развалину. Как вам нравится? Это я старая развалина? Но наш директор Хлебников умница! Он сказал ему: «Не уволим. Флейшман полезный для нас человек».

Похвала — это мед, который никому не горек. И скажу вам больше: когда о тебе говорят «полезный» — забываешь, что в твоих костях уже гуляет ветер и что ты уже носишь очки «плюс пять». Словом, у Левы не вышел номер. Но в этом году — новость! Его жена Клава родила двойню. Две девочки-красавицы, жить им по сто лет. Я, конечно, доволен, но с другой стороны, прав мудрец, который сказал, что даже от самого сладкого вина остается привкус горечи. Словом, у сына увеличение семьи, а у меня предстоит сокращение штата на целых пятьдесят процентов. Потому что моя жена теперь спит и видит себя у корыта с пеленками и у кастрюли с манной кашкой. У меня болит душа — надо ее отпустить и не хочется, потому что я без своей Марии, как слепой без посоха.

Жена, конечно, говорит: «Поезжай со мной». Смешная женщина! Легко сказать — поезжай. На мне бетон, кирпич, гвозди — сто наименований. Снабжение большого строительства. Как это бросить и еще в такой момент, когда главный зерносклад не достроен, новая школа не закончена и вообще — много забот. Конечно, вы можете сказать: подумаешь, Абрам Флейшман — пуп земли. Он уйдет, другой на его место найдется. Конечно, найдется. Согласен. Но тогда я у вас спрашиваю: какая цена человеку, который бросает горячий участок и кладет руки в карман? Цена такому человеку три горошины из-под хвоста козы.

Флейшман присел на тахту, положил на мое колено руку с короткими, дряблыми пальцами.

— Так чем могу быть для вас полезен? Да! Чуть не забыл. Вы второй писатель, которого я вижу в лицо. Первым был Бялик. Не слышали такого? До революции он считался лучшим еврейским поэтом. Мало сказать лучшим — королем! Кудесником! Но мудрецы говорят: внимая гласу, вникай в деяние. И золото бывает дутым…

Словом, это было в Одессе, в седьмом году. Я тогда работал в типографии Клейзера. Набирал рассказы Фруга, Маранца и даже самого Шолом Алейхема. Однажды мне дали в набор стихи Бялика, и я полюбил его стихи. То есть мало сказать полюбил, я бредил ими. Музыка! Гимн человеку. И сам поэт через них мне казался земным богом, великим человеколюбом — и никак не меньше. Конечно, мне очень хотелось его повидать, сказать, как я ценю его перлы, и пожелать ему долгих лет здоровья. И что вы думаете? Я его таки повидал.

Так случилось, что как раз на меня пал выбор хозяина — отнести Бялику гранки его книги. Надо ли вам после этого говорить, что я не шел, а летел к нему. Я летел к нему и воображал, что он меня ласково встретит. Похвалит за то, что я знаю много его стихов и, кто знает, может быть за это даже даст мне еще и две копейки на халву с орехом. Ах, воображение! Оно сидит на золотых облаках, и горе тому, кто с них падает.

Словом, прихожу к Бялику и застаю его в садовой беседке. Чем бы вы думали он занимался? Отдыхал? Изучал изречения царя Соломона? Или сочинял для потомства свой новый шедевр?.. Миф! Мой прославленный поэт, мой земной бог и кудесник, одной рукой держал за косы свою жену, а другой со знанием дела толкал в нее свои кулаки, и при этом, как биндюжник, ругался на чистом древнееврейском языке. Я растерялся и сказал ему: «Здрасте». А он зарычал на меня: «Как ты сюда попал? Пошел вон, байстрюк!»

Скажите, что мне оставалось делать? Я таки пошел вон. Пошел и очутился у берега моря. Я сидел у берега того синего моря и, кажется, плакал.

Флейшман вздохнул, закурил сигарету и, пытливо ощупывая меня глазами, неожиданно спросил:

— Ну, а как вы с женой, с детишками? Дружно живете? Только правду. Ну, ну… это хорошо! Так чем могу быть полезен? И вы уж извините меня, что много говорю. Моя жена тоже говорит: «Абрам, ты много говоришь». Но я ей отвечаю историческим фактом:

— Маруся, — говорю я ей, — триста лет при династии Романовых евреи молчали. Накопилось!

Я попросил Флейшмана рассказать о Дзюбе. Он улыбнулся, пощелкал языком. Это означало: так, так… Вот что тебя интересует. Ну что ж, можно и о Дзюбе.

Он прошелся по комнате, помолчал немного и медленно произнес:

— Словом, было так. Я возвращался из города в совхоз поездом дальнего следования. В городе я решил один важный, очень важный вопрос. Там, наконец, утвердили образцы шлакоблочных кирпичей нашего совхозного производства. Это давало нам десятки тысяч рублей экономии и плюс еще большие удобства. Надо ли вам говорить, что при таком исходе у меня было самое хорошее настроение. То есть мало сказать — хорошее. Замечательное! Я сидел в купе, закусывал и что-то напевал из еврейских песенок, которых я знаю тысячу и еще столько.

А напротив меня сидел молодой человек в ватнике и в фуражке с поломанным козырьком. По его глазам я заметил, что он хочет кушать, и предложил ему ко мне присоединиться. Уговаривать его не пришлось, сидим, закусываем. Спрашиваю:

— Кто? Куда? Откуда?

Отвечает. «Я, — говорит, — папаша, Фомка, вор. Еду из заключения. Но вы, говорит, папаша, не бойтесь. Я бывший вор. Теперь с этим покончено».

Мне это понравилось, потому что откровение — это магнит и, как бы он ни выглядел, — притягивает. Ну, хорошо. Куда же едет Фомка?

Отвечает: «Еду искать счастье».

«Искать счастье» — как вам это нравится? Мне всегда кажется, что за такими словами прячется лодырь… первой гильдии.

«Нет, — говорю я Фомке, — счастье не ищут, а добывают трудом. Пчела, — говорю, — любит цветок, а счастье — потные плечи».

Словом, побеседовали мы так с Фомкой. И я под конец предложил ему начинать новую жизнь в нашем совхозе «Буревестник». И, недолго думая, он согласился.

На станцию Тургай мы приехали поздно ночью. До совхоза, как вы сами знаете, двадцать километров. Решили заночевать в доме приезжих. Дали нам отдельную комнату, тепло, не дует. Попили мы чайку, легли в постели, и вдруг Фомка спрашивает:

— А что это у вас, папаша, такое тяжелое в чемодане?

Он его нес со станции. А я возьми и скажи: «Большая ценность, Дзюба, государственная валюта», — а про кирпичи хитро промолчал. Недаром ведь мудрецы говорят, что у каждого человека есть свой чертик в голове. Оказался он и у меня. Проверить захотелось, как бывший вор будет реагировать. А он так реагировал: пожелал мне спокойной ночи и повернулся на другой бок. Скажу вам, приятно слышать, как бывший вор тебе желает спокойной ночи, но при всем этом на всякий случай я все-таки старался не спать. Старался и перестарался — уснул.

Как сейчас помню, приснилось, что меня укусила, как она называется… ну да, эта африканская муха цеце. Когда кусает такая муха, надо проснуться.

Я открыл глаза. Вижу: передо мной стоит бледный и сердитый Фомка.

«Вставай, — говорит, — старый хрыч. Я тебя поранил».

И верно. Я потрогал плечо — мокро.

«Бесстыжая, — говорю, — душа. Если ты меня поранил, так хоть имей совесть, перевязать мне рану».

А он отвечает:

«Чем я тебя перевяжу? Что тут больница имени Боткина или скорая помощь Склифосовского? Иди, — говорит, — к дежурной и заодно зови милицию. Не бойся. Не сбегу. Все равно мне крышка. Но только, — говорит, — старая портянка, знай, что во всем ты виноват. Ты, — говорит, — меня подло обманул. Кирпич за валюту выдал. Ты, — говорит, — свечной огрызок, пробудил во мне инстинкт. Потому, — говорит, — за обман и за этот самый инстинкт я тебя и пырнул. И скажи спасибо твоему богу Моисею, что нож тупой, и что у меня рука дрогнула, а то, — говорит, — был бы тебе уже каюк».

И что бы вы думали? Фомка таки меня убедил. Я почувствовал себя даже виновным за его инстинкт. К дежурной я не пошел. В милицию не звонил. Пустяковую рану с помощью Фомки перевязал своим шарфом и потом сказал бандюге: «Ладно, Фомка, забудем мелкий инцидент. Ты поедешь со мной в совхоз и станешь человеком, душа из тебя вон!»

И он поехал. И в том, что он стал теперь человеком — большая заслуга нашего секретаря парткома Сергея Сергеевича Вишневского. И вообще… народ у нас! Ну вот и все, что я могу рассказать вам о нашем лучшем электрике и, между прочим, замечательном баянисте Фоме Петровиче Дзюбе. И если вы им интересуетесь, советую лично к нему приглядеться. Про его жизнь можно написать, как это называется, целую троелогию. — И мечтательно заключил: — Да, молодой человек, — доброе дело — соль жизни. А без соли и курица не вкусна. Не так ли? А?