Саша Кулагин вернулся домой в седьмом часу вечера.

— Уже с работы? — удивилась его жена-толстушка Катя.

— Да, Катенька, и могу тебя порадовать: Вишневский дал мне выходной. Советует поехать в сосновый бор на озеро Благодатное. Чувствуешь? Как раз в День победы, 9 мая. Проведем его на славу: будем кататься на лодке, собирать ягоды, отдыхать в гамаке!

Катя усмехнулась:

— Обрадовался. За полгода один выходной выпросил. Что и говорить: чуткая душа твой Вишневский.

Саша кивнул:

— Поискать надо, — и чмокнул жену в щеку, — давай ужинать!

Катя терпеть не могла Вишневского за то, что, по его мнению, он как частный собственник эксплуатировал ее мужа, работавшего в парткоме шофером. И всякий раз, когда Саша лестно отзывался о нем, она приходила в негодование. Не сдержалась и сейчас, затараторила:

— Выдумал себе бога и носится с ним… Вишневский боевой! Вишневский настоящий… Ха!.. Деспот он, вот кто, деспот, который ни себе, ни людям покоя не дает. Позавчера к нам в мастерскую за костюмом пришел. Одна пуговица на пиджаке оказалась чуть выше, так он целую лекцию закатил: «Халатность… Некрасиво… Должно быть все красиво…» Ха! Говорит о красоте, а сам горбоносый и косой.

За год семейной жизни Саша хорошо изучил характер жены и знал, что, когда она чем-нибудь раздражена, лучше ей не перечить, а то совсем выйдет из себя и чего доброго заплачет. А Катины слезы подавляли его.

— С тех пор как ты работаешь у Вишневского, я тебя редко вижу, — продолжала Катя. — В машине житель, а дома гость. Да, гость!.. А говоришь — чуткий. Если бы твой Вишневский был чутким, то понял бы, что мы молодожены и что мне тоскливо без тебя. Нет, камень он, а не человек.

Саша, сам того не желая, машинально покачал головой.

— Ах! Ты не согласен! Ты опять со мной не согласен, — повысила голос Катя, — тогда скажи мне, что хорошего в твоем Вишневском, что? Или тебя устраивает такая жизнь: жена в одиночестве, муж на колесах?

— Хватит об этом, — отмахнулся Саша. И, меняя тон, похвалил жену. — Борщок у тебя сегодня на редкость вкусный.

— Нет, ты не хитри, — не унималась Катя, — отвечай мне наконец: устраивает тебя такая жизнь?

Калугин вздохнул.

— Нет. Не устраивает, Катенька. Но разве мы должны делать только то, что нас устраивает? Ведь на целине живем. Совхоз строим. Потом уладится. Меньше будем и ездить. А Вишневский? Ты его, дорогая, мало знаешь, совсем мало и судишь о нем… Только не сердись, ладно? Судишь о нем совсем неверно.

— Ах ты боже мой! — сокрушенно развела руками Катя.

— Нет, ты выслушай, — перебил Саша, — и не горячись. Говоришь, Вишневский — деспот, камень… А я тебе другое скажу, примерами. Помню, в начале апреля неожиданно сильный мороз, метель, а люди в степи, с ними дети. В полночь поднял меня Вишневский, ты тогда на курсах была. «Едем, Сашок, захвати с собой что есть теплое. Я, — говорит, — взял кожух, одеяло — там людям пригодится».

Выехали. Вижу: не пробиться в полевой стан, замело дорогу. Говорю: «Вернуться надо». А он ни в какую: «Давай вперед». Меньше полдороги проехали, застряли. И что бы ты думала? Вскинул он на плечи узел и пешком потопал, я, конечно, за ним. Кое-как доплелись. И вещички наши впору оказались. А случай с квартирой? Сама ведь знаешь — семья в Москве, тошно ему без нее, тоскует, а получил квартиру, и нате вам, отдал ее многодетному комбайнеру Баталову. Теперь еще месяца четыре, пока новый дом не достроят, без семьи будет. И вот еще не хотел тебе говорить — думал сюрпризом, но раз так вышло — скажу. Вишневский меня к поступлению в институт готовит. Да! Третий месяц готовит. Сам предложил. В машине едем — урок задает, проверяет. А когда жду его — «домашние» задания выполняю. Вот какой он. А что строгий, так это нужно… для пользы дела.

Когда Калугин умолк, Катя несколько миролюбиво сказала:

— Конечно, это хорошо, но и ничего особенного. И я бы так могла. А что он ни себе, ни людям не дает покоя, так это точно. Загонял тебя. И я больше так не могу. Просись на другую машину, хоть на грузовую, — меньше будешь загружен.

Саша усмехнулся и полушутя изрек:

— Создавая женщину, бог явно был не в духе.

— Болтун, — поморщилась Катя и, встав из-за стола, включила приемник.

«И тогда командир партизанского отряда по кличке Беркут, — передавали по радио, — сказал:

— Что ж, доктор, если другого выхода нет, возьмите роговицу у меня…»

Катя села на диван, позвала Сашу пальцем, диктор продолжал:

«Хирург впился глазами в Беркута и спросил у него:

— Кем вам приходится этот мальчик, что вы идете на такие жертвы?

— Сыном.

— Сыном? — пожал плечами врач. — Насколько мне известно, родители этого мальчика расстреляны фашистами?

— Доктор! — отрезал Беркут. — Давайте с вами условимся: дети, родители которых погибли от рук фашистов, — наши с вами дети и прошу приступить к делу».

— Вот это человек! Это подвиг! — сквозь слезы взволнованно произнесла Катя. — Случись мне встретить этого Беркута, я бы его крепко расцеловала.

— С моего разрешения, — покосился Саша.

— Ну, конечно! — ответила Катя, садясь на колени мужа. — А ты все носишься со своим Вишневским.

Зазвонил телефон. Саша выключил приемник, снял трубку. Слушал.

— Так… так… Нет, впервые. Это здорово! Очень хорошо… Спасибо…

— С кем ты говорил? — спросила Катя, когда Саша повесил трубку.

— С Зарембой, — ответил Саша, улыбаясь во весь рот.

— Ну и что он тебе сказал?..

— Он сказал, — рассмеялся Саша, — сказал, что ты у меня глупышка!

— И ты рад. Хорош муженек, — топнула ногой, — признавайся, о чем говорил?

Топнул ногой и Саша.

— А вот и не скажу — тайна!

— Ну и не говори, не нуждаюсь. — Катя надула губы.

Саша с хитрецой посмотрел на жену, заспешил снова включить радио, но передача уже закончилась.

На другой день в девятом часу к Калугиным пришел Вишневский.

На нем хорошо сидел новый темно-синий костюм, сшитый в мастерской, где работала Катя закройщицей. Аккуратный, подтянутый, с крупным, тщательно выбритым лицом Вишневский снял шляпу, обнажив хохолок седых волос, поздоровался с Катей.

Грубоватым, чуть окающим голосом спросил:

— Где Саша?

— Отсыпается, — холодно ответила Катя.

— Долго спать вредно, буди, надо ехать.

— Как ехать? — возмутилась Катя, — вы ведь дали ему выходной! — и не удержалась, выпалила: — Ужасный вы человек, Сергей Сергеевич, ни себе, ни людям покоя не даете.

— Ужасный? — улыбнулся Вишневский. — Что же во мне ужасного? Впрочем, со стороны видней… А покой, покой, Катюша, плохое слово: приемный покой… «Упокой душу раба твоего». Мертвечиной отдает. Избегать надо… Ну, буди муженька.

— Не буду, — упрямо ответила Катя и хотела еще сказать что-то злое, но тут появился наспех одетый Саша. Он сделал несколько шагов в сторону Вишневского, вытянулся перед ним в струнку и по-военному отчеканил:

— Товарищ Беркут, шофер Александр Калугин по вашему распоряжению явился. Какие будут указания?

— И ты слышал? — проворчал Вишневский.

— Слышал, Сергей Сергеевич. То есть не полностью, Заремба позвонил… Чудно… Беркут… Никогда ведь не говорили.

Как завороженная, смотрела Катя на Вишневского, от удивления у нее расширились глаза и разомкнулись губы. Вишневский — Беркут… И верно ведь, если хорошенько приглядеться — левый глаз — стекло. Но он точно такой же карий… Чудеса!

Саша весело глянул на Катю, подмигнул, подтолкнул ее локтем к Сергею Сергеевичу, зашептал над ухом:

— Ты говорила, если бы увидела Беркута… Помнишь?

— Да, да!.. — подхватила Катя, придя в себя. Подошла к Вишневскому, двумя руками пожала ему руку.

— Я вас должна еще поцеловать, но… это когда вы меньше будете заняты и Сашу раньше отпускать…

Вишневский повел плечами.

— Ничего не понимаю? Но уж если должна поцеловать, так целуй, зачем откладывать… А Сашу… Погоди, погоди, Катя, немного осталось, скоро получу шоферские права, совсем его отпущу. В институт сельского хозяйства отправим. Согласна? Ну собирайтесь, копуши, повезу вас на озеро Благодатное.