I

Вот уже неделя, как Николашка за старшего конюха. Пятнадцать лошадей, фураж и разный инвентарь под его ответственность начальство отдало. Гордится Николашка таким доверием, но, конечно, виду не показывает, про себя гордится, чтоб люди плохо про него не подумали.

Сегодня встал он раньше обычного, отвозил на станцию совхозного сторожа, деда Терентия, который получил путевку на курорт. Важно восседая на козлах, Николашка, негромко почмокивая, подгонял серого коня по кличке Император, прислушивался к его мягкому ритмичному топоту и, сам не зная почему, улыбался.

Ехали лугом.

То тут, то там двигались тракторы, ловко работали механические сеноподборщики, и уже местами, как сказочные теремки, возвышались под утренним небом золотисто-зеленые стога сена.

У одного из ближних стогов, заметив рессорку, внучка деда Терентия Дуся отбросила вилы, замахала рукой.

— Дед Терентий! Дедушка, постой!

Николашка нахмурился и взмахнул кнутом, но дед ткнул его пальцем в поясницу:

— Аль не слышишь! Стой!..

Подбежала Дуся, круглолицая, смуглая, с коротким, чуть вздернутым носиком. Шумно переводя дыхание, сказала:

— Деду, привези абрикосы, сливы. Много привези. Ладно? А я тебе за это варежки на зиму свяжу, теплые-претеплые…

— Хорошо, внучка, привезу.

— Наклонись, деду, я тебя поцелую. — Поцеловала деда в щеку, подскочила к Николашке, погрозила пальцем:

— А ты смотри мне, Конопушка-Конопля, поаккуратней деда вези. — И, показав Николашке язык, ускакала.

«Трещотка, вредная», — подумал о ней Николашка и, насупив брови, прикрикнул на Императора:

— Но-но, ленивый!

Приехали на станцию. Запахло паровозным дымом, свежим тёсом и щами из открытой двери чайной. Дед Терентий зашел в чайную, купил два песочных пряника.

— Это тебе, а другой Дуське отдашь. Езжай с богом!

…На обратном пути Николашка свернул к стогам — Дусе пряник отдать. Увидел ее, о чем-то оживленно беседующей с учетчиком Борисом. Заметил, что галстук на нем поправляет. И Николашке вдруг захотелось побороться с учетчиком, на глазах у Дуси положить его на лопатки.

Он подкрался к Борису, обхватил его, приподнял, а свалить не смог. Борис — высокий, плечистый, вырвался, схватил его за руку, перекинул через плечо, секунда — и сам Николашка на лопатках.

Дуся захлопала в ладоши:

— Браво, браво… Вот здорово! Так его, Конопушку. Молодец, Боря!

Если бы в этот момент Николашке сказали: «Умри» — он бы, не задумываясь, умер, только бы не видеть своего позора, не слышать противного, ликующего голоса Дуськи. Вскочив, Николашка с отчаянием крикнул:

— Давай реванш! — Кинулся на Бориса, сжал ему шею и, что было сил, стал гнуть книзу. На этот раз Николашка поборол Бориса и, торжественно переступив через него, злорадно спросил у Дуси, словно не Бориса, а ее поборол:

— Ну что? Съела? Будешь знать!.. — и, важно вскинув голову, направился к рессорке.

Когда отъехал, вспомнил, что не отдал Дусе пряник. Сунул руку в карман — от пряника одни крошки остались. Николашка усмехнулся: «Так ей и надо». Ему было весело, и он чувствовал себя героем.

II

Николашка старался. В конюшне все было как при старом конюхе, дяде Егоре, который уехал к дочери в Казахстан. Одно плохо: привыкшая к Егору лошадь Заботка не слушалась Николашку. И не только его — со всеми так: сбрасывала с седла, вырывалась из упряжи, а то встанет, как вкопанная, и как ни бей ее — с места не двинется.

Как-то узнал об этом лихой наездник, пастух Ислямов. Пришел к Николашке, сказал:

— Заботку усмирю в два счета.

Николашка усмехнулся.

— Хвастун, сломишь башку!

А тот:

— Спорим на часы «Победа»?

— Давай!.. Проиграешь!

— Увидим — кто. Не таких лошадей усмирял. Готовь Заботку, через час приду.

И верно, через час появился, наряженный, как на свадьбу. На нем была голубая шелковая сорочка, перехваченная белым шнуром с кисточками. Защитного цвета галифе, заправленные в голенища надраенных до блеска сапог. На голове тюбетейка — черный бархат со звездочками.

Народу у конюшни собралось, как в цирке. Всем интересно поглядеть, что у Ислямова получится. Николашка вывел оседланную Заботку и передал Ислямову повод:

— Действуй!

Пастух артистически поклонился собравшимся, волчьим прыжком вскочил на Заботку и оглушительно свистнул. Лошадь вздрогнула и понеслась. Кто-то закричал: «Ура! Жми, Ислямчик», кто-то посоветовал:

— За гриву, за гриву держись!

Николашка с тревогой подумал: «Проиграл».

У пожарной каланчи Заботка поднялась на дыбы, а затем резко пригнулась, и пастух ухнулся на землю. Но мгновенно вскочив, он успел схватить повод. Под руку подвернулся какой-то ржавый крюк. Задыхаясь от злости, Ислямов начал им бить Заботку.

Николашка кинулся к Ислямову, за ним остальные. Бегут, машут руками, кричат:

— Стой, не смей! Прекрати, гад!

Ислямова схватили, скрутили руки и повели в контору совхоза. Николашка остался с Заботкой. Глядя на тяжело дышавшую, окровавленную лошадь, он глухо, как заводной, бормотал:

— Что я наделал… Что я наделал… — И часто заморгал глазами.

III

В тот же вечер к Николашке в конюшню осой влетела Дуся. Закружилась, зажужжала:

— Ты что натворил?.. Как ты смел!.. Хулиганство… Тебя накажут, судить будут.

Николашка молчал, опустив глаза на испачканные навозом сапоги и, когда Дуся выговорилась, со злостью отрубил:

— Катись ты отсюда и без тебя хватает… Ну пусть судят, пусть накажут — законно!

— «Пусть судят, пусть накажут», — передразнила Дуся. И, помолчав немного, ближе подошла к Николашке, примирительно сказала: — Давай вместе лечить Заботку, я буду помогать.

С того дня свободное от полевых работ время Дуся проводила в конюшне. Она помогала Николашке накладывать повязки на раны Заботки, подкармливала лошадь морковью, а когда ветеринар Сомов велел водить Заботку на озеро Голубень, вода которого обладала целебными свойствами, — Дуся и туда приходила повидать Николашку, приносила то сало, то мед в сотах, приказывала:

— Ешь, худющий ты.

С тех пор как с Заботкой случилась беда, Дусю будто кто подменил. Она больше не дразнила Николашку Коноплей, стала покладистой, чуткой. Правда, на комитете комсомола, когда за хулиганский поступок Ислямову предложили вынести строгий выговор, а Николашке только поставить на вид, никто другой, как Дуся настояла на том, чтобы и ему вынесли выговор. Но за это Николашка на нее не обиделся, так как считал, что она права, о чем он сам и заявил на комитете.

IV

Шли дни. Однажды Дуся пришла к Николашке и сообщила, что ее бригаду переводят на сенокос в отделение «Глядянка».

— Когда?

— Сейчас едем, на целый месяц, — ответила Дуся и уставилась на него, ждала, что он еще что-нибудь спросит. Но Николашка промолчал, продолжая выкладывать из ящика новые хомуты. Его задевало, что Дуся как бы между прочим и без капельки сожаления поведала ему об этом. «Ведь на целый месяц уезжает. Значит, не огорчает ее разлука со мной». Неожиданно вспомнил, что Борис живет в Глядянке, вспомнил и то, как Дуся на Борисе галстук поправляла, как она, противная, радовалась, когда учетчик его поборол, и чувство ревности кольнуло его. Он стал небрежно швырять хомуты на пол, сердито сказал:

— Отойди, мешаешь!..

Дуся вскинула брови, хмыкнула, подошла к Заботке, громко обратилась к лошади:

— Глупыш! Жаль мне с тобой расставаться… Скорей поправляйся и приезжай ко мне в Глядянку, там хорошо… Приедешь?! Ну, смотри!

Затем, похлопав лошадь по холке, она вернулась к Николашке, погрозила пальцем.

— А ты смотри, Конопушка-Конопля, следи за Заботкой.

— Опять начинаешь? — вспылил Николашка. — Катись! Передавай привет Борису, можешь даже у него и остановиться. Его отец новый дом построил.

— А что? Остановлюсь, — вызывающе ответила Дуся и вдруг сорвала с его головы фуражку, побежала к выходу, смеясь крикнула:

— Получишь в Глядянке! Николашка хотел было за ней погнаться, но передумал, махнул рукой и вернулся в конюшню.

Спустя неделю Николашка встретил Дусину подружку Настю, по прозвищу сельский репродуктор. Смеется, заливается, аж слезы на щеки катятся:

— Здорово тебя, а? Мазутной паклей… Ха-ха-ха! Мазутной…

Николашка схватил Настю за руку, крепко сжал:

— Говори толком…

— А чего говорить? Сам знаешь. Лез к Дуське целоваться, а она тебя… мазутной… по лицу… умора!..

Николашка сжал кулаки, заскрипел зубами.

— У-у… ведьма… Врет она все! Передай: приеду — косы вырву.

В полночь лежал с открытыми глазами в своей комнатушке при конюшне. Думал: «Цену себе перед Борисом набивает… Целоваться больно надо». А когда, наконец, уснул, приснилось, будто сидит он с Дусей у озера Голубень. Дуся плечом к нему припала, а волны подкатываются к их ногам, оставляя на гальке пушистую пену. Пена срастается в широкий белоснежный кусок шелка:

— Хочешь, Дуся, я тебе этот шелк на платье подарю? — говорит Николашка.

— Хочу! — тихо отвечает Дуся и тесней прижимается к нему.

…Заботка поправилась, перестала хромать. И в субботний вечер Николашка в последний раз повел ее на озеро. Когда шел туда, было тихо, солнечно. Но вскоре, как нередко бывает на Урале, подул сильный ветер. Озеро затуманилось, сморщилось, в небе затолпились тучи с блекло-желтыми краями. Они торопливо сдвигались и рокотали, словно учась выговаривать букву «р».

Николашка завел Заботку в воду и решил сам искупаться. Разделся, подтянул трусы, поплыл на другой берег. На полпути ветром донесло Дусин голос:

— Конопуля! Сумасшедший! Вернись!

Николашка торопливо поплыл обратно, вышел, из-под бровей глянул на нее:

— Чего тебе надо?

— Умора! — прыснула в кулачок Дуся. — Посинел, как утопленник. Давай быстрей одевайся.

— Не твоя забота, сам знаю.

Неуклюже побежал по мелкой гальке. Оделся, пальцами причесал густые коричневые волосы.

— Зачем пришла?

— Пойдем под навес. Гроза будет.

— Мне и здесь хорошо, — и сел на камень, — говори, чего надо, и проваливай.

Дуся подсела рядом, перекинула на грудь косу, слегка толкнула его плечом:

— Грозился оторвать? Действуй!

— И оторву! И не только косы — голову оторвать надо. Ты что про меня сочиняешь? Почему сплетничаешь?

— А так, захотела. Понравилось, — вызывающе ответила Дуся. И вдруг с обидой в голосе призналась: — Думала, рассердишься — приедешь в Глядянку на расправу, заодно и фуражку заберешь. А ты… бирюк! Ты, Николашка, настоящий бирюк!

— А ты… ты… — повысил голос Николашка и, не найдя слов, махнул рукой. — Да что с тобой говорить…

Упали первые капли. Николашка сказал:

— Катись домой, промокнешь.

— Не пойду.

— Ну, смотри!

Дождь зачастил. Николашка снял пиджак, накинул Дусе на голову. Дуся тут же накрыла им и Николашку, прижалась к его плечу. Он ощущал локтем ее маленькую упругую грудь. Ему стало стыдно, но отодвинуться не хотелось.

Дождь усиливался. Молнии раскаленной проволокой прошивали черную тучу. Сквозь отяжелевший пиджак просачивалась на голову вода.

Дуся ежилась, бормотала:

— Противный ты, Конопушка, ох, какой противный, и я тебя ненавижу. Понимаешь? Не-на-ви-жу! Ну чего молчишь? Скажи что-нибудь!

— Не хочу.

— Нет, скажи, — настаивала Дуся.

Николашка откинул пиджак, потянулся к Дусе, пытаясь ее обнять. Дуся вскочила.

— Ты что? У меня жених — моряк! Убьет!

— Врешь?!

— А хоть бы и вру. Ничего не сказал, а лезешь целоваться.

Николашка схватил Дусю за руки, торопливо чмокнул ее в щеку и погрозил кулаком:

— Ты смотри, брось шуточки, а то попадет.

— Дурень, вот дурень, — рассмеялась Дуся, — и откуда ты такой на мою голову взялся?!