Рано встал Пугачев.

Он поднялся на рыжие камни,

Из-под пальцев корявых

Глядел на село Тургояк.

Било солнце в глаза,

Открывали татарочки ставни,

И с одной из красоток

Зело целовался казак.

Атаман улыбнулся,

Потрогал щетину бородки:

«Справим свадьбу», — сказал

И велел не жалеть первача…

Солнце спать улеглось.

Вечер выкатил медную лодку.

Пировал Тургояк

У высоких костров Пугача.

Били в бубны и ложки,

Дудили в рожки и в жалейки.

На песке кружева

Оставляла Инышко вода.

Атаман рушником перехвачен

Поверх душегрейки,

То и знай хрипловато басил:

«Ой, горчит — лебеда!..»

Веселилось село,

Лишь один Файзула сухопарый

Дергал жидкую бровь,

Выдавая душевную боль,

Думал дочь променять

У купца на овечью отару,

А она променяла отца

На бунтарскую голь.

Он зубами скрипел.

И когда новобрачные спали

И еще не зажглись на богульнике

Звезды росы,

В грудь татарки вошли

Полвершка полированной стали,

Чья-то черная тень

Уползла за густые овсы.

Повелел Пугачев

Файзулу отыскать и на мушку,

А того казака,

Что жену проворонил спьяна,

Сабли острой лишить,

Пригвоздить у могилы подружки,

Чтоб на лихо свое

Он поглядывал все времена…

Стал казак валуном.

Стала жинка Инышко водою.

Бурно весны кипят,

Задувает широкий свежак,

В эту пору казак

Оживает, целуясь с женою,

И былинными соснами

Тихо басит Тургояк.