Больно не было. Но при непредсказуемом перемещении в пространстве всё теряет связность. Словно проваливаешься в сон в одной реальности, а выныриваешь – в другой, совершенно чужой. Каждое место – новое и незнакомое. Гиппокампу, который связывает время и пространство, не за что зацепиться, а время перестаёт ощущаться вовсе, распадаясь в пыль…

Никогда не угадаешь, что ждёт впереди, но мне казалось, что меня уже нечем удивить…

Вокруг вспыхнул тусклый свет от браслета Василия, освещающий крошечное помещение. Кладовка. На стеллаже у стены рядком стояли разнообразные флаконы и бутыли, в углу понурился робот-уборщик размером с крупную собаку, а возле самой двери стояли швабра и пластиковое ведро.

Василий ткнул дверь – она оказалась заперта. Между нами проскользнул дядя Ваня и выпустил «щупальце» из полиморфных дронов в замочную скважину. Пошевелил отростком – и замок щёлкнул. Василий, одобрительно хмыкнув, взял с пола ведро и вышел.

Справа, под зеркалами на сизой каменной стене из пола рядком торчали раковины. Василий уверенно устремился к ближайшей, подсунул ведро под кран и включил воду.

Сбоку от помещения перегородкой были отрезаны три кабинки, а из-под дверей белели керамические унитазы.

— Вы что, меня в сортир притащили? — не удержалась я.

— Ну а ты как думаешь? — Василий вздёрнул бровь так, будто каждый день телепортировался в сортир, а мой вопрос был сродни вопросу, почему трава зелёная. — Ши предлагал зайти сразу в рубку управления, но я рассудил, что здесь – единственное место, откуда нас точно не будут ждать.

— Что-то часто меня в сортиры заносит, — хмыкнула я. — Символично, пожалуй. Вся моя жизнь последних лет – сплошной цикл. Меня используют, выжимают, а потом смывают в канализацию. А я, видимо, тот самый тип отходов, что не растворяется. Я… забиваю трубы.

Я осторожно подошла к зеркалу, в котором меня встретила незнакомка. Лицо – топографическая карта чужих побед. Рубцы вместо дорог, синяки под глазами – озёра пустоты. Седина в волосах – снег, выпавший не от возраста, а от вечной зимы внутри.

Присмотрелась. В глубине этих прозрачных глаз ещё теплился огонёк. Не надежды, нет. Это был огонёк наблюдателя. Того, кто смотрит на крушение поезда из последнего уцелевшего вагона. Любопытство к финалу – чем же всё это закончится.

«Так вот ты какая теперь», — подумала я.

«Так вот, что от тебя осталось», — беззвучно поправило отражение.

Я уже даже не могла вспомнить, как выглядела раньше.

— Можешь считать, что ты вернулась тем же путём, — усмехнулся Василий. — Ты же знаешь, выход из сортира всегда находится там же, где вход… Кстати, ты вместо того, чтобы о сортирах думать, оцени точность телепортации! Как нас троих закинуло в кладовку, не в какую-нибудь стену, да ещё и в целости и сохранности!

Ведро наконец наполнилось, и Василий вынул его из-под крана. Подняв над головой, опрокинул воду на себя, а затем, отфыркиваясь, принялся наполнять ёмкость вновь. Я недоумевала:

— Это ещё зачем?

— Лазеры, — коротко ответил он. — Между простудой и ожогом я уверенно выбираю простуду. И тебе советую сделать то же самое.

Пожав плечами, я на всякий случай прислушалась, не идёт ли кто, скрываясь в гуле механизмов за стеной, а затем приняла ведро из рук напарника и вылила на себя. Обсохшие было волосы снова отяжелели, и вода потекла под одежду. Я же, дорвавшись наконец до крана, открыла его и напилась вдоволь, а когда уже собиралась выключить воду, почувствовала что-то ладонью, по которой струями стекала жидкость – нечто большее, чем воду.

Сквозь струи, ласкавшие кожу, проступил ритм – не пульсация тока, а упорядоченная, чужая симфония гальванических толчков. Точно кто-то в самом сердце планеты отбивал морзянку гигантским молотом. Мой собственный пульс, сперва сбившись, попытался подстроиться, найти в этом хаосе такт – и не смог. Это был не диалог. Это – заявление. Глубокий, басовитый гул, прошивающий камень, воду и сталь, чтобы донести один-единственный, невербализируемый факт: «Я здесь. Я бодрствую».

Эхо этого «заявления» застряло в височных костях, словно физический осадок. Вода вновь была просто водой – но разговор уже состоялся…

— Не спи, замёрзнешь, — прошипел динамик рядом, и сформировавшиеся в плеть «пчёлы» с жужжанием закрутили кран, а меня выкинуло обратно в мир. — Нам пора идти!

Я вытерлась рукавом и увидела, как коренастый мужчина в мокром плаще завернул за угол и приоткрыл дверь, впуская сквозняк и гул механизмов, на фоне которого жужжание «пчёл» старика сбоку от меня казалось почти комариным писком.

Толкнув дверь, Василий шагнул в проём. Гул машин окатил меня, ветер донёс терпкий запах химикатов. Перед нами распахнулся огромный, нерукотворный ангар, который по земле пересекали десятки серебрящихся рельсов. Понизу стелился дымок, сквозь который уже бежала, перепрыгивая рельсы, фигура Василия.

Депо сортировочной станции было гигантским. Воздух, пропахший палёным реголитом и пылью, гудел от рокота машин, доносившегося из-за разрозненных полувагонов. Пути отделяли нас от многоэтажной технической постройки, рублеными линиями подпиравшей свод высоченной пещеры. Квадратные окна диспетчерского пункта были освещены, и на фоне консолей, коробов, шкафов и другого оборудования виднелись силуэты людей.

Тяжёлый воздух был прогрет выхлопами, которые поднимались из-за стальных гигантов и лениво скапливались под сводами. Пещера была продолговатой, и в дальней её стороне за бортами полувагонов светились стрелы огромных кранов-подвесов, держащих замершие конвейеры с рудной породой.

Позади натужно гудел рой полиморфных «пчёл» – дядя Ваня пролетел мимо в полуметре над насыпью, пытаясь угнаться за Василием. И я устремилась вперёд, перепрыгивая через широкие рельсы. Не зная, куда бежать, я просто выбрала ориентиром спину Василия, которая двигалась наискосок сквозь пространство.

Ветер доносил новый звук – жужжание, но это были не роботы старика. Звук шёл сверху. Я увидела повисший над нами плоский охранный дрон, и почти сразу из него донёсся окрик, усиленный громкоговорителем:

— Не двигаться! Это охраняемая зона! Как вы сюда попали?!

Василий замер и оглянулся на меня.

— Стоять на месте, иначе стреляем на поражение! — приказал голос.

Я опустила веки – и очутилась в центре монохромного чертежа каверны, между насыпью и далёким сводом. Люди за освещёнными окнами исчезли, а вместо них проявились сгустки света, вписанные в сферу вокруг меня. Некоторые отдалялись, скрываясь за перегородками дверей. С той стороны рельсов приближались тёмно-бордовые силуэты, и намерения их, очевидно, были недобрыми.

Я дёрнула пространство, вынув из него кусок – спазмом той самой чужеродной мускулатуры, что проросла в моём мозгу. Воздух над дроном и двумя ближайшими охранниками внезапно, со звуком лопнувшей бетонной плиты, исчез – и в эту мгновенную пустоту отовсюду вокруг, с рёвом невидимого урагана, хлынула атмосфера, увлекая за собой всё. Дрон швырнуло о насыпь, как комара в лобовое стекло. Людей, застигнутых краем катаклизма, отбросило, будто великан швырнул манекены. Это был не просто удар – но нарушение пространства, – и мир вокруг на секунду онемел от удивления.

Один из преследователей, потеряв равновесие, грузно рухнул на щебёнку. Другие припустили в нашу сторону, размахивая оружием, которое они, впрочем, не спешили применять. Численное преимущество было за ними, поэтому они рассчитывали взять нас живьём.

Не тут-то было. Не дождётесь!

Невидимый кулак пронёсся над рельсами и сжал ствол оружия в руках ближайшего бойца. Металл смялся, словно фольга, с треском ломая прицел и скручивая ствол. У следующего оружие само вырвалось из рук и, изогнувшись в воздухе, отлетело в сторону. Третий просто замер, сжимая в руках бесформенный металлолом.

Объяснить природу этого воздействия на пространство я не могла, но принцип становился интуитивно понятным.

Тем временем, опомнившись, по нам стали палить со стороны рубки – пока над головами. Засверкали едва заметные сполохи, прорезая пространство, а холодный воздух наполнился заряженными частицами.

— Не стой столбом! — рявкнул Василий, грубо оттаскивая меня за насыпь. Спотыкаясь о рюкзак и нелепую сумку, я поползла к укрытию ближайшего полувагона.

Василий, прикрывая меня, высунул из-за колеса платформы энергокопьё – и вдаль полетел сгусток вибрирующего, словно над костром, воздуха. Треск статики заполнял помещение, эхом возвращаясь от далёких стен.

Луч полоснул Василия за секунду до того, как он успел укрыться. Тут же рядом оказалась и капсула с дядей Ваней, продрейфовав к нам над щебнем.

Василий разглядывал подплавленную на плече, промокшую материю.

— До кожи не достало, — облегчённо сообщил он. — Не зря обливались. Если посуху попадут, мало не покажется!

— Они уже идут сюда! — затрещал дядя Ваня.

— А где дрезина твоя?! Должна быть уже здесь!

— Они вычислили взлом и остановили её! — раздосадованно воскликнул старик. — Вырубили физически, я потерял связь!

— Где?!

— Да на другом конце сортировочной!

— Приехали, — процедил Василий.

Крякнув, он принялся отстреливаться из укрытия. «Копьё» с гулкими плевками выбрасывало сгустки гравитации, а я тем временем отмечала приближение силуэтов на объёмной схеме. Надолго нас тут не хватит, а если я сейчас высунусь, то попаду под перекрёстный огонь.

«Как их задержать? Чем остановить? Что вообще мне доступно? Толкать и тянуть я уже умею. Могу даже рвать людей на части, хоть что-то меня и удерживало теперь от этого… А если воздействовать на всё доступное пространство одномоментно?!»

Странным, нечеловеческим рефлексом я не толкнула и не потянула. Я дёрнула за все невидимые нити сразу, как за спутанные провода, а отдача прошла не через пространство – прямо через моё тело. Череп лопнул бы, будь он хрупче, а по щекам поползли горячие струи крови.

Пространство схлопнулось, и на месте этой травмы реальности, прямо над головами преследователей, гранитный свод, лишённый на мгновение поддержки физических законов, просто… перестал держать форму. Затрещала, ломаясь, порода, и свод обрушился, как карточный домик, которому указали на бессмысленность его конструкции. Воздух завихрился, пропуская через свою плоть огромные падающие обломки.

Грохот был оглушительным. Ударная волна встряхнула полувагон, щебень взметнулся фонтаном. Люди, ещё секунду назад окружавшие нас, в панике бросились врассыпную, а свод рушился, заваливая пути градом булыжников.

— Вперёд, к туннелю! — Василий дёрнул меня за рукав.

Мы рванулись вдоль платформ к тёмному жерлу, глотавшему рельсы. Холодные борта вагонов мелькали, как шпалы. Я, цепляясь рюкзаком, пролезла под сцепкой – и вовремя: в трёх метрах впереди булыжник с колокольным звоном взорвался о сталь, забрызгивая всё вокруг каменной шрапнелью.

Край сортировочной станции был всё ближе. Сзади, между вагонов мелькали преследователи, изредка постреливая в воздух и держась на почтительном расстоянии. Они брали нас в полукольцо, отрезая от станции – и от транспорта…

Выглянув из-за вагона, я приметила далёкий, доселе невидимый, застывший на той стороне станции механизм. Отсюда до дрезины – триста метров смертельной открытой зоны. Остаточный дымок из трубы на крыше ещё струился, а жёлто-чёрная прямоугольная морда дрезины смотрела потухшими фарами прямо на меня. На борту её колыхалось движение, скрытое в полутени.

Преследователи, хоть и опасливо, уже обходили нас с флангов, отрезая путь. И тут меня осенила безумная мысль: если мы не можем добраться до дрезины, то… почему бы ей не добраться до нас?

Я мысленно простёрла руку – и сила, не ведавшая расстояний, устремилась через ангар. Невидимые тиски с хрустом впились в сцепное устройство, металл застонал, и многотонная махина сдвинулась с места. Набирая ход и скрежеща заблокированными колёсами, она поползла в нашу сторону мимо диспетчерского пункта.

— О, кажись, поехала, — настороженно пробормотал Василий, следя одновременно и за приближающейся машиной, и за противником.

Выглянув из-за края платформы, он отправил копьём вдаль ещё пару «снарядов».

— Погоди, это ты что ли её сюда тащишь?! — в его голосе был восторг, смешанный с ужасом.

Он восхищался фокусом, не видя, что фокусник, по колено в крови, вот-вот рухнет за кулисами.

Я впивалась в чёрно жёлтую морду не просто взглядом – но всем телом, каждой синаптической щелью, которую этот чёрный узел в моей голове мог мобилизовать. И с каждым сантиметром, на который сдвигалась дрезина, в моём сознании гасли окна. В висках пульсировала не боль, а пустота – будто мозг, как губку, выжимали, и вместе с влагой из него утекали обрывки образов: запах химии в кладовке, гулкая тишина возле пористой сферы, слова Агапова про послания к звёздам…

Казалось, я не просто тянула к себе машину – я выдирала из себя нервные узлы и наматывала их на далёкую колёсную ось. Неподъёмное нагромождение металла скрипело недвижимыми колёсами по рельсам, с ускоряющейся дрезины вниз синхронно сиганули обескураженные машинисты, а от трения на насыпь летели искры – они были яростным, кричащим протестом металла против насилия над физикой. Каждая из них прожигала в моём восприятии дыру, через которую утекало «сейчас».

Пространство расплывалось, и я, теряя равновесие, чувствовала кровь в волосах, что сочилась из ушей. Василий рядом кричал что-то, но его голос тонул в воющей пустоте, что заполняла меня изнутри. Я исчезала. И это было почти облегчением…

Уже не видя и не чувствуя тела, я тянула на себя локомотив, стараясь не «выпустить» его, и одновременно пыталась считать чёрно-белую картинку с внутренней стороны век. Туман сгущался. Охотники были уже рядом…

… — А ну подъём, Лиз, некогда разлёживаться!

Сильные руки вздёрнули меня кверху, чёрно-белое полотно потеряло форму и скомкалось.

— Похоже, она слегка перетрудилась, — механически прожужжал динамик.

— Это ни в какие ворота… — буркнул Василий, вынул откуда-то ветошь, и провёл по моему лицу – быстро, жёстко, почти зло. — Вот так, хоть чуток получше… Держись давай, не раскисай!

Рюкзак на спине тянул к земле, как якорь. По коже под одеждой текли ручьи испарины, а Василий заталкивал меня наверх, по лесенке на борт гиганта, воняющего горелым железом. Взобравшись следом и на ходу отстреливаясь из «копья», он заскочил в кабину.

Скрипящий голос, пропущенный через динамик, вещал над ухом:

— Какого чёрта они тут делают?! Всем же предписано отправляться в убежище! Ты можешь с ними что-нибудь сделать? Что-нибудь этакое…

Они уже почти здесь… Ещё один дрон висел под самым сводом, взяв нас на прицел камеры. Ближайший преследователь уже схватился за поручень лесенки на корме машины… Прогнать их… Прогнать!

Последним усилием воли я швырнула в них сгусток спрессованного воздуха. Силуэты отбросило, словно щепки, а свод над ними ответил глухим рокотом. Метровые осколки, срываясь, обрушились вниз, вздымая тучи пыли и заваливая рельсы. И в этот момент дрезина взревела двигателем, и узкий вход в туннель заполнила дрожь. Тронувшись, машина стала медленно набирать ход.

Я пыталась толкать воздух от себя, но тщетно – сил уже не оставалось. Василий же высунулся из кабины и бегло постреливал с колена назад, не давая преследователям взобраться на машину.

Истратив последние силы, я лежала на металлическом полу, а вместе со звоном в ушах и ощущением слабости надвигалось предчувствие провала в памяти. Я знала это с ледяной ясностью – сейчас произойдёт «сброс», остатки осознанности будут съедены новой перезагрузкой, которую мозгу устроит его «попутчик»…

И демонтаж – даже не провал – не заставил себя ждать. Я чувствовала, как от «меня» отслаиваются целые пласты. Не просто воспоминания – умения. Знание, как держать ложку. Мышечная память поворота головы на звук. Инстинкт избегания боли… Они отрывались, как листы от календаря, и уносились в чёрную воронку, оставляя после себя не пустоту, а чистое, стерильное пространство.

И когда позади скрылся самый последний фонарь сортировочной станции, сверху на меня напрыгнули туннель и темнота…

* * *

… — Бьюсь об заклад, ты целую вечность не видела неба!

Ледяная крупа хлестнула по лицу сотней острых игл, заставляя рефлекторно зажмуриться. Что-то сковывало лицо – попытавшись освободиться от неожиданной помехи, я нащупала полумаску респиратора. Вторая рука мёртвой хваткой мехапротеза сжимала рукоять грязной походной сумки…

Грохоча колёсами и мотором, с рёвом сотрясая мир, подо мной шаталась рама мотодрезины, как палуба старого, видавшего виды броненосца. Шаря вокруг руками, я пыталась сообразить, где нахожусь – столь стремительным был прыжок из небытия в реальность. А может, из одной иллюзии, которую теперь уж и не вспомнить, в другую?

Кратко вспыхнул свет в вышине, озаряя серые щербатые скалы и мглу, убегающую назад, и я перевернулась на спину. Сами собой щурились замерзающие глаза. Над частоколом плывущих мимо антрацитовых скал висело пурпурно-чёрное небо. С виду чистое, оно мигало «кинжалами» далёких залпов. На доли секунды вспыхивали трассирующие следы, тут и там загорались и тут же гасли крошечные взрывы – выгорать в вакууме было нечему. Что-то масштабное происходило над планетой, скрытое собиравшейся в вихри снежной крупой и стенами расщелины, сквозь которую дрезина прокладывала себе путь.

— Ты смотри, снег! — воскликнул мужчина. — На Ковчеге отродясь не было снега!

— Похоже, это работа Стирателя, — отозвался ещё один голос – из лежащей рядом капсулы. — Мы с Лизой уже видели такое однажды, и ничем хорошим это не кончилось!

Небольшой дрон петлял над колеёй, неотступно следуя за кормой дрезины, словно был привязан к ней невидимым тросом. Разрыв между мной и летящей машиной не сокращался, и я, выудив из царства рефлексов то, что делала совсем недавно, вскинула руку, чтобы прицелиться и уничтожить механизм.

— Не трогай, это свой! — протрещал динамик, заглушая рёв мотора. — Ломанул машинку в последний момент, пускай немного поработает на нас!

Поднявшись на ноги, я обнаружила себя в кабине, где, покачиваясь и держась за рычаги управления, стоял незнакомец. Он всматривался вперёд, в набегающие из полутьмы массивные шпалы. Его тёмным капюшоном играл ледяной ветер, скачущий по скрипящей кабине. Машина выдавливала из грохочущего двигателя всю мощь.

— Ты кто?! — воскликнула я.

— Мы почти на месте! — вполоборота сообщил незнакомец вместо ответа.

— Что здесь происходит?!

— То же, что и всегда, — он пожал плечами. — Борьба за жизнь!

В углу в кучу были свалены два рюкзака, один из которых был раскрыт; распоротый пакет с какой-то белёсой едой, а рядом лежала голова. Как у ростовой куклы, эта голова с острыми чертами лица была смутно знакомой. Память не отзывалась, и я попыталась достроить лицо с помощью воображения, добавить брови и волосы и представить, какие у неё могли бы быть глаза, но спустя мгновение всё вокруг погрузилось во тьму.

Загрохотали стальные колёса, в разы усиливая звуковой напор, а двигатель взревел ещё яростнее. Во тьме лишь луч прожектора, соскочив с крыши кабины, устремился вперёд, в голодное чрево туннеля, за надвигавшийся поворот.

Летящий за нами дрон обогнал дрезину, пронёсся по туннелю до показавшегося выхода, вынырнул в ледяной воздух, и следом за ним мы вновь выпали под ночное небо. Мужчина принялся копаться в плаще и спустя несколько секунд ткнул в меня каким-то предметом, на котором зловеще помаргивал красный огонёк.

— Дальше ещё один короткий перегон, и будет туннель! — сообщил он. — Когда войдём в него, взрывай вход! Надо отрезать путь на случай, если за нами погонятся! А способности свои побереги, а то, я смотрю, тебя с них нормально так плющит!

Слабо соображая, что происходит, я схватила шашку, высунулась под колючий ветер и стала ждать, когда полотно вновь нырнёт под укрытие. Взгляд всё притягивали вспышки в ночном небе, кидающие на мгновение оранжевые и красные блики на скалы.

— Нас преследуют! — надрываясь, захрипел динамик на контейнере. — К нам движется объект, на семь часов! По поверхности… Какой-то механизм, что ли… Видишь? Вон он, правее!

Пристально вглядываясь в ночное небо над зубьями скал, я заметила движение. В темноте проявился серый ком и, поднимая пыль, устремился вдогонку дрезине. Наискосок проскользив по низине, он взлетел на насыпь и покатился по рельсам, постепенно догоняя наш транспорт. Существо напоминало серый клубок жгутов шириной с колею. Оно издавало металлический лязг, отчётливо слышный даже поверх рёва мотора.

— Это что ещё такое?! — не удержалась я, сжимая в руке шашку.

— Не знаю, — крикнул Василий. — У россов я такого не видел!

Задев стену ущелья и выбив из неё осколки, оно подскочило в воздух и расправило «ноги». Сфера с огромным чёрным глазом, направленным на нас, вытянула жгуты, поднялась над землёй на добрый пяток метров и по дуге засеменила по камням вдогонку, быстро перебирая ногами.

— Поднажми, Вася! — воскликнул старик, взлетев на своих «пчёлах» на приборную панель.

Василий попытался выкрутить одну из ручек, дёрнул рычаг на себя, но тщетно – рычаг уже был на пределе.

— Да чтоб тебя! Не едет она уже!

Чудовище неумолимо настигало нас, перебирая щупальцами-ногами, и его приближение отдавалось в костях низкочастотным гулом. Инстинкт подсказывал: это существо намерено нас уничтожить, и шашка в моей руке против такой туши была просто смехотворной. Да и шанс промахнуться был слишком велик.

Я рефлекторно зажмурилась – и когда веки сомкнулись, световой ожог на сетчатке не исчез. Он деформировался, превращаясь в чёткую схему, на которой каракатица, ощетинившаяся лапами во все стороны, словно морской ёж, стремительно надвигалась на меня. На решение оставались считанные секунды – и я мысленным усилием попыталась сделать хоть что-то.

Каракатица поджала ноги для прыжка – и в тот же миг сквозь голову пронзительно ударил ток. Щупальца одно за другим – за считанные доли секунды, – с раздирающим душу лязгом отделились от туши, выдёргивая провода и разрывая нервные узлы.

И когда я открыла глаза, гигантское существо просто расстелилось по железнодорожной насыпи грохочущим ковром из металла, полимера и мяса. Острый полуметровый клюв вскинулся к небу и исчез в поднятой пыли. Оседающее облако скрылось за плавным поворотом, а мой попутчик сквозь респиратор торжествующе прокричал:

— Вот это хорошо ты его разделала, прям как шеф-повар! Нам осталось совсем немного, километров пять! Помнишь, что надо делать?!

— Я не помню вообще ничего! — отозвалась я. — Кто ты?!

— Я – Василий! — кратко отрезал он. — Вот это – Иван Иваныч, мозг в банке, а вон там лежит твоя подружка – сволочь недобитая! Но ты особо не заморачивайся сейчас! Главное, делай всё то же, что и делаешь, и тогда у нас всё получится!

Он поглядывал назад, где колея плавно исчезала за изгибом расщелины, стены которой постепенно вырастали всё выше. А голова, которая нелепо лежала на полу в уголке, открыла глаза.

Я моргнула. Нет, показалось. Глаза её были закрыты. Или она их действительно закрыла только что? Всматриваясь сквозь мерцающую темноту в сомкнутые серые веки, я силилась выудить из памяти хоть что-нибудь про эту голову, но не могла. Прошлое снова было спрятано за непроглядным полотном беспамятства.

— Профессор! — крикнул Василий в миниатюрный передатчик, отрывая меня от разглядывания словно бы спящей головы. — Мы немного запаздываем! Корабль в семи минутах от точки! Вы ещё не придумали, как нам покинуть эту планету?! Без этого вся наша затея теряет смысл!

— Я как раз работаю над этим вопросом, — отозвался скрипучий, вновь незнакомый голос – оказалось, в моём ухе тоже был наушник. — Передышка, похоже, заканчивается. Наши гости уже пробуют сферу на зуб, она же пока бездействует, если не считать атмосферных выбросов из нижней части…

— Стиратель работает! А вы что-нибудь знаете про него, профессор?!

— Только то, что узнал от группы Скворцова, — отозвался голос. — Под оболочкой так называемой «нулевой», или нейтральной материи, прячется сверхмассивный и очень плотный водородный кокон массой в семьдесят Юпитеров – как раз для устойчивой термоядерной реакции…

— Что за нулевая материя? — недоумённо вопросил Василий.

— «Нулевая» материя способна проявлять свойства как материи, так и антиматерии. То есть, сфера может синтезировать любые элементы в промышленных масштабах… или аннигилировать их при контакте… — Голос Агапова, разбавленный грохотом дрезины, начал затухать, смешиваться с помехами. — Что под этими двумя слоями? Вероятно, управляющий центр. И, бьюсь об заклад, перемещается эта штука не через гиперпространство. Нет никаких признаков, связанных с варп-прыжками – она просто появилась здесь из ниоткуда…

Стены ущелья сдвигались, а в динамике остались одни помехи.

— Чёртова связь! — ругнулся Василий, а затем обратился ко мне: — Мы опять уходим под землю! Готовься нажать на кнопку и кидать!

Когда туннель надвинулся сверху, я с размаху швырнула шашку назад, на убегающие прочь шпалы, и нырнула в тесную кабину. Оглушительный взрыв ударил по ушам, затрещал и захрустел каменный свод. Рухнули на полотно булыжники, рассыпаясь на острые пыльные осколки и отрезая дорогу назад. Дрезину толкнуло в корму и чуть не сорвало с рельс, и лихой победный возглас пробился через грохочущую какофонию.

— Вот сейчас точно оторвались! — донеслось до меня, и силуэт шевельнулся, разгоняя пыльный воздух. — Теперь только вперёд, до самого тупика!

Живо представив себе конец в виде обрыва, к которому, лязгая и чадя, на всех парах летело наше транспортное средство, я высунула голову наружу. Ветер бил по горящему лицу, на волосах повисли десятки льдинок. Рельсы набегали тремя серыми лентами, луч прожектора исчезал в жерле туннеля, а сбоку вновь возник человек по имени Василий.

— Если честно, я думал, что нам кранты, но ты ту каракатицу лихо разделала! — прокричал он сквозь респиратор. — Молодец, соображаешь!.. Давай напомню, если тебя опять отбило… Мы с тобой вдвоём угнали из рудного комплекса эту самую дрезину! Вернее, втроём… — Он неопределённо махнул рукой назад. — Ваня перенастроил маршрут и дал нам немного времени!

— Куда мы едем? — решила я уточнить самое насущное.

— Впереди съезд на законсервированный путь! — воскликнул Василий и указал рукой вдаль. — Потом перегон под землёй, а после того, как окажемся на поверхности, нужно будет немного пробежаться… Ваня, догоняющих нет?!

— Я не знаю, связь с дроном потеряна, — донёсся скрипучий голос из капсулы, лежащей на приборной панели и облепленной чёрными механическими мухами. — Они вернули часть системы под контроль. Я работаю над этим…

— Вот, как бывает, — пробормотал Василий. — С одним мозгом в консервной банке можно всей электроникой мира управлять…

— Это же не я заставляю их подключать всё к местному интернету, — парировал дядя Ваня.

— Слушай, ну их к чёрту с их интернетом, — махнул рукой Вася. — У меня последняя надежда была на россов, а у них местами оказалось хуже, чем было у нас!

— Строили Ковчег, — заскрежетала капсула, — а потом, как обычно, накосячили с людьми на местах, и вышло не пойми, что… Даже машины не помогли! Но они хотя бы попытались построить нормальное общество, и это делает им честь!

— Может, в следующий раз получится, — протянул Василий, опять хватаясь за рычаг, который уже был в крайнем положении. — У нас сейчас одна задача – успеть на служебную площадку, где нас уже ждёт корабль!

— Не ждёт. Шесть минут до посадки.

— Неважно! Пора уже свалить отсюда ко всем чертям!..

Три дуги рельсов, уходящих за поворот, постепенно наливались светом встречных огней. Мысль ударила в голову, как в пустой колокол: нам навстречу идёт железнодорожный состав…

— Вася, ты почему газу не поддал?! — ворчливо протрещал дядя Ваня.

— Да не едет она быстрее! — всплеснул руками Василий. — Ты вроде изучил график! Там же окно было, почему здесь поезд?!

— У нас была фора в три минуты! Пока машину обесточили, пока вы с ней возились… Тормозить будем?!

Динамик ещё что-то кричал, но я его не слышала. Я таращилась на яркое световое пятно, лениво показавшееся из-за поворота туннеля и поплывшее по щербатой стене. Расстояние сокращалось, а Василий едва слышно процедил:

— Нет уж, целый год тормозили… Хорош уже.

Мощный басовитый рёв заполонил всё вокруг, вдавливая меня в пол – чудовищным тромбоном разразился гудок встречного атомохода, под завязку загруженного горной породой. Два прожектора из-за поворота по очереди ударили в глаза белыми солнцами, выхватывая из тьмы в перекрестье стрелочный перевод между нами – спасительное ответвление в сотне метров впереди.

Дрезина двигалась быстрее, но встречный состав был ближе к развилке. Ещё секунда – и через какие-то метры стрелка скроется за могучим стальным отвалом, а столкновение станет неминуемым. Я зажмурилась, заслоняясь ладонью от ослепительной атаки света, отвела взгляд…

А внизу, в углу лежала кибернетическая голова. Её глаза были распахнуты, но вместо белков они чернели космической тьмой. Наши взгляды столкнулись – совсем как тогда, в тесном тамбуре несущегося сквозь снежный буран поезда. Тогда она с ненавистью, с презрением смотрела на меня, сражённую, перед тем как отправиться в купе и оборвать жизнь моего друга…

Этого было достаточно. Имя вспыхнуло в сознании, как короткое замыкание.

ВЕРА.

Шрам на нейронах заискрился с новой силой, пробуждая старое чувство – не боль, а бессильную, всепоглощающую ярость, когда она шла туда, где был Марк.

«Она убила его. Она здесь. Я могу дотянуться».

Всё остальное – туннель, поезд, Василий – рассыпалось в прах небытия. Остался только этот чёрно-белый овал лица, магнит для всей моей ненависти, и древний, как само сердцебиение, рефлекс: УНИЧТОЖИТЬ.

Простая, примитивная мысль – схватить, размозжить о стену. Рука уже дёрнулась, чтобы исполнить этот последний, священный долг мести, который, казалось, был единственным смыслом моего существования…

И в этот миг, между импульсом и действием, время сломалось, будто был сдёрнут стоп-кран самого мироздания.

Оно замедлило, а затем и вовсе остановило свой ход. Оглушительный рёв распался на составляющие и оборвался, сменившись абсолютной, вакуумной тишиной. Движение прекратилось, встречный поезд замер, превратившись в гигантскую чёрно-синюю фотографию. Дрезина остановилась на месте, а рядом со мной статуей застыл Василий, хмурый и сосредоточенный – уже принявший неизбежное. Даже пыль и снежинки зависли в воздухе, как в стеклянном шаре.

Я провела рукой перед глазами напарника. Ноль реакции. Казалось, даже сам свет стоял на месте. Он был повсюду, но более не слепил, а температуру я не ощущала вовсе.

… — Паттерн памяти восстанавливается быстрее прогноза, — прошипел статический разряд в вакууме тишины.

Рядом со мной колыхался смутно знакомый шар холодного пламени. Или что-то, очень на него похожее.

— Снова ты, огонёк? — я обернулась к нему. — Выбрал же ты время, чтобы поговорить…

— Наблюдаю реакцию итерации на запечатлённое прекращение жизни другой итерации. Это порождает сильные эмоции…

— Зачем ты здесь? — спросила я, протянув руку.

Ладонь прошла сквозь свет, не встретив ничего, кроме лёгкого покалывания.

— Я везде, где есть наблюдение. Ты – здесь, — эхом отозвался сияющий шар. — Зачем?

Сияющая сфера сместилась, зависнув над головой Веры.

— Ты достигла цели. Объект мести – в зоне досягаемости. Каково следующее действие итерации «Лиза»?

Глаза головы вновь были закрыты. Посреди застывшего рассеянного света реальность казалась странным сном. А может, это иллюзия? Что, если всего этого не существует? Но вот же она, голова…

— Я ещё не решила, что буду делать, — отозвалась я. — Но самое главное, что я нашла своего врага. Вот она лежит, как ни в чём не бывало. Это ненадолго. За то, что она сделала с моим другом…

— Наблюдение: устранение данного объекта не изменит фундаментальное уравнение твоего существования. Месть – это не выход из лабиринта. Это возврат в его начало. Ты уничтожишь её – и останешься в той же точке вместе с двумя производными: скорбь и вина. Круг замкнётся, и следующий виток начнётся с поиска новой цели для ненависти. Это не эволюция. Это стагнация в форме падения.

Наверное, эти слова были жестоки, но я ничего не почувствовала. Огонёк был даже в чём-то прав.

— Я должна отомстить за Марка, — твёрдо сказала я, — и плевать, что будет потом.

— Паттерн «месть» является производным. Первичен иной алгоритм. Марк не был первопричиной. Элизабет Стилл – тоже. Его зарождение прошло ещё раньше. Месть подняла голову очень давно…

— Раньше?

Перед моим внутренним взором заколыхался свет. Рождалось не просто воспоминание – а чистое, незамутнённое бытие в ином месте. Я видела солнце, синее небо, слышала детский смех.

— Намного. Намного раньше… — говорил голос. Не мой, не Созерцающего, а голос самой памяти, что пробудился его волей, ставший эхом моего собственного, вытягиваемого из глубин подсознания. — Тёплый июнь ласкал траву лучами… — говорил голос – уже мой, – возвращая меня назад, сквозь короткие годы, казавшиеся длинными, пока не миновали. — … Под жёлто-белой звездой разгорался воскресный день.

— Нет, — выдохнула я. — Не трогай… Я не хочу туда… Не надо…

Меня втягивало внутрь иного бытия с силой, против которой нельзя было устоять. Из памяти сами собой поднимались ощущения – блики света на глазах, тепло на коже, касание травы, что щекотала лодыжки.

— Да, — пробормотала я. — Это случилось на Кенгено…

… Я обернулась. Ещё секунду назад лужайка была безмятежна, а теперь в траве кипела внезапная суета. Несколько галок, утопая в зелени, скакали вокруг чего-то маленького, но юркого. Воробей… Галки по очереди напрыгивали, стараясь ухватить побольнее, а он отскакивал и пытался отбивать чёрные, широкие клювы.

Обстановку я оценила моментально. Рациональное решение ещё не было принято мозгом – а тело моё уже неслось туда с громким криком:

— А ну, гады, пошли вон!

Воробья вновь прикусили, следующий агрессор перехватил его поперёк и попытался взлететь. Не получилось. Выронил трепыхающийся коричневый комок на траву.

Подлетая к месту схватки, я краем глаза заприметила кота, который был тут как тут – наблюдал за схваткой со стороны, готовясь поучаствовать ближе к исходу.

Последний мой прыжок – и я возле светло-бурой птицы, которая подскакивает, пытаясь взлететь. Падает на траву, отпрыгивает прочь, спасается бегством уже от меня, оставляя на примятой траве клочки пуха и пару длинных перьев. Агрессоры, опешив, разбежались и разлетелись кто куда, но, что главное – на почтительное расстояние.

Я сомкнула ладони домиком, укрывая воробья от мира, подобрала его. Он слабо щипал меня за пальцы крошечным клювом, защищаясь от нового гигантского врага, ворвавшегося в его судьбу. Вырвался раз, затем другой, упав на траву. Он не знал, что делать в этой ситуации, и просто пытался сбежать, но, когда не получилось, он притих. Показалось даже – понял, что его не будут обижать. Крошечная чёрная бусинка глаза изучала меня, а в хвосте не хватало половины оперения. Сможет ли он летать после такого?

— Подожди, братишка, — бормотала я. — Сейчас я тебя покормлю, а потом что-нибудь придумаем…

Он сидел в ладонях и уже не пытался сбежать. Я чувствовала тончайшую вибрацию его сердца сквозь тонкие косточки и пух, и понимала: это не просто «комочек жизни». Это уникальный, работающий жизненный процесс, не похожий ни на что. Остановить его означало бы стереть с лица мира микроскопическую, но абсолютно неповторимую вселенную…

Через какое-то время я очутилась возле дома. Звонок в домофон, сбивчивые слова, томительное ожидание… Вскоре на улицу вышла мама с орехами, которые натолкла для него дома… Но воробей отказался от предложенной еды. Вместо этого, вырвавшись снова, он нырнул в крошечное отверстие между ступенью лестницы и крыльцом нашей многоэтажки…

Шансов достать его оттуда не было. Была лишь возможность оставить немного еды, что я и сделала. В крышечке из-под кетчупа под узкой щелью осталась его порция, а мне нужно было бежать – ведь меня ждали одноклассники на лазертаг, и я уже прилично опаздывала…

Что я знала о нём? Наша встреча была недолгой. Считанные минуты жа͐ра на коже и маленькая серая голова с выдранным клочком короткого пуха на макушке. Внимательная бусинка то пристально глядела мне в глаза, то изучала мир впереди, пока я быстро шагала к дому. Я чувствовала его тепло кожей, разумом же понимала, что в этой маленькой голове роятся мысли. Не похожие на наши, человеческие, а какие-то другие, но в основе своей – то же самое. Электричество, воплощённое в опыт, умозаключения и страх – именно это и означало жизнь…

Дальнейшая судьба его была мне неизвестна, но с тех пор я постоянно задавалась вопросом: сделала ли я достаточно? Возможно, мне нужно было караулить эту щель в цементе весь оставшийся день, а то и вовсе отправиться в подвал на поиски…

По пути к лазертагу я всё гадала, о чём же думает воробей, когда его ловит голодный хищник или атакует какая-нибудь злобная тварь покрупнее? Я думала об этом, как раньше, во времена детства о том, что может чувствовать дерево, когда в него вонзается топор…

Оболочка была обречена, и я смирилась с этим, ведь у меня не было выбора. Меня волновало другое. Когда невероятный механизм, созданный эволюцией, останавливается, гаснет, появляется ли новый электрический разряд взамен? Работает ли это так же, как закон сохранения энергии? И если да – почему вместо спокойствия и смирения появляется скорбь? Почему и откуда она берётся? Это горечь расставания с чем-то уникальным? С тем, что больше не повторится, не соберётся точно так же из кирпичиков мироздания?..

Что же до воробья, больше всего и беспрестанно меня мучил единственный вопрос: сделала ли я достаточно?

И я стала забрасывать крошки в щель в надежде на то, что воробей сам выйдет оттуда и адаптируется к новым условиям. Каждый день. По нескольку раз в день…

Когда я сидела на лавочке возле щели, неотрывно глядя в непроглядную тьму, взрослые говорили мне про эволюцию и естественный отбор, а я спрашивала себя, сделала ли я достаточно, и думала: если «естественно» – значит «правильно», то почему внутри всё кричит, что это неправильно? Может, правильное – это не то, что происходит само? Может, правильное – это то, что ты делаешь вопреки?..

Когда я пропускала уроки и дежурила возле отверстия, взрослые говорили о том, что вот такой уж он, этот мир, где сильные поедают слабых, где всё обречено появиться и исчезнуть. А я спрашивала себя: сделала ли я достаточно? Я знала: все эти речи взрослых – лишь отговорки, призванные облегчить принятие. Но, что, пожалуй, главное – оправдать собственное бездействие…

И только Джей, огромный белый сенбернар, не пытался утешить меня фальшивыми словами. Он просто ложился рядом, и его молчаливое присутствие было красноречивее любых речей. Он-то, с его собачьим чутьём, наверняка знал всю правду о воробье. Но носил её в себе и унёс в ледяную мглу, когда наши с ним пути разошлись…

… Достаточно ли я сделала?

Это был неправильный вопрос – и я довольно быстро это поняла. Правильным был другой: «Можно ли сделать чуть больше?»

И я знала ответ.

Да. Всегда можно сделать чуть больше. И я делала то, что было в моих силах…

… — А что ещё ты сделала? — Голос прозвучал прямо позади меня, и я обернулась. Высокий мужчина стоял под бортом дрезины – спиной ко мне. — Ты глубоко закопала это.

— Я… я сделала дубликат ключа от папиного сейфа, — слова вырывались сами, но с трудом, будто их вытягивали клещами. — Вернее, мне сделали. Тот мастер, в подвальчике на углу… Пришлось даже подделать записку от папы… У него был шкаф с оружием… Ничего серьёзного, так, мелкашка. Он иногда давал мне пострелять из неё по банкам…

Я стояла внизу, между рельс, под чёрно-жёлтой радиаторной решёткой дрезины, а широкоплечий Марк шёл по шпалам прочь от меня. Треть пути до встречного рудовоза была им уже пройдена, и я устремилась следом, не осознавая себя – мне просто нужно было догнать его. Я всю свою жизнь, с того самого вагона, пыталась догнать его.

— Да, у тебя хорошие навыки стрельбы, — говорил он отчётливо, словно был совсем рядом, хотя я видела только далёкую спину. — Ребята всё удивлялись, как ты уделываешь их в лазертаг… Ты решила применить навыки и отомстить за воробья.

— Истребить всех галок, — кивнула я и ускорила шаг, при этом оставаясь на том же месте.

Застывший локомотив на той стороне туннеля ощетинился заклёпками. Он с нетерпением ждал момента, когда сможет продолжить движение.

— Первая галка сидела на дереве над пустой кормушкой и чего-то ждала, — вспоминал Марк, спина которого всё удалялась, пока не пересекла световой луч. — Ты открыла окно и положила оружие на подоконник…

Всё это встало перед глазами, будто я находилась прямо там. Многоэтажный дом, шелестящие машины в отдалении – и оружие, упёртое в подоконник прямо передо мной. Моя ладонь держала рукоять, нетерпеливый палец уже ждал момента, чтобы нажать на спуск.

— Я дала галке возможность себя изучить, а сама сделала вид, что она мне неинтересна, что я смотрю в сторону, — сказала я, покрепче сжимая рукоять. — Когда она решила, что я не представляю опасности, она отвлеклась, а я быстро прицелилась… и выстрелила.

Щёлкнул затвор. Приклад ударил в плечо. Птица, сбитая с крыши кормушки, трепыхнулась и камнем рухнула на асфальт. Одно крыло дёрнулось, спазматически распахнулось к небу и замерло. Чёрный флаг капитуляции перед смертью.

— Ты забрала её время, — прозвучал голос Марка из темноты, где растворился силуэт, скрытый встречными лучами мощных прожекторов.

— Оно бы и так иссякло. — Я почувствовала, как сжимаются кулаки. — Как время покалеченного воробья, где бы он ни был. Всё разрушается… Всё в итоге разрушается! Так какая разница, разрушу ли я это сама?!

… Много-много лет назад я сидела на лавочке у подъезда и неотрывно смотрела туда, где была щель, в которую двумя неделями ранее юркнул воробей. Её больше не было – кто-то пришёл прошлым утром и замазал её цементом. Наверное, рабочий. А я потратила полдня, ковыряя застывшую смесь какой-то железякой, пока меня не остановил дворник. И тогда я впервые почувствовала ту самую пустоту – не печаль, а холодную, бездонную яму, в которой тонет смысл любого действия. Ту самую пустоту, что поселилась во мне с тех пор – отныне и навсегда…

Можно ли сделать чуть больше? Можно ли отказаться принять «чуть больше», как предел? Если так – мне оставалось лишь взломать дверь в подвал…

Скрипнув несмазанным доводчиком, открылась дверь, и на крыльцо подъезда вышел отец.

— Лиза, куда делись все пули от винтовки? — строго вопросил он.

Похоже, сегодня он заглянул в сейф. Впервые за две недели.

— Я их потратила, — бесцветно произнесла я. — Каждый день, когда ты был на работе, я их… тратила.

Он некоторое время молчал, пристально меня изучая, а затем спросил:

— Значит, все эти мёртвые птицы на помойке – твоих рук дело? И всё началось с того самого воробья?

— Я не смогла его спасти, — ответила я без эмоций, — поэтому отомстила за него.

— Отомстила тем, кто по-настоящему виноват?

Теперь промолчала уже я.

— Ответь мне на один вопрос, — попросил отец через некоторое время. — Для чего создан человек?

Порой папа любил спросить о чём-нибудь большом. А я с какого-то времени начала отмахиваться от этих вопросов, как любой подросток, чьи мысли заняты учёбой и суетливыми развлечениями.

— Чтобы разрушать, — выдохнула я, и это был диагноз, поставленный самой себе. — Он только это и умеет. Разрушать. И я… я тоже разрушаю. Ты же видишь…

Папа снял очки, медленно протёр стёкла, глядя куда-то поверх меня.

— Человек настоящий не тогда, когда думает, — наконец сказал он. — Настоящие его поступки – это то, что он делает, не раздумывая. Правильным был твой первый порыв – стремление помочь. Но гнев завёл твои мысли не туда…

— Человек создан, чтобы разрушать, — упрямо повторила я. — Всё, что он делает вокруг – просто улучшает свои условия за счёт разрушения остального мира.

— Нет, — отрезал отец. — Разрушение – это то, что происходит само. Гниёт дерево, стирается камень, сгорает звезда. Ты не создана для того, что происходит само. Ты создана для единственной вещи, которой без тебя не будет. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни жалости, ни снисхождения. — Для выбора. Между жестокостью и милосердием, между бездействием и поступком. Даже если кажется, что выбора нет – он всегда есть. Он в том, чтобы не принять «естественный» порядок вещей как приговор.

— Но какой выбор правильный? — спросила я, едва сдерживая слёзы.

— Твой первый порыв был правильным, — ответил он. — Потом ты начала думать, и тебя сбили с пути наши, человеческие довески к интеллекту – злость и страх. Это наше обременение, которое постоянно создаёт нам проблемы… Каким будет последний выбор? — Он вдруг посмотрел на меня не как отец на дочь, а как старый солдат на новобранца перед дотом. — Я не знаю. Но я точно знаю одно, что его нельзя будет переиграть. Он будет высечен в вечности, и именно он определит, кем ты была – разрушителем, который лишь ускоряет то, что и так произойдёт… или тем, кто вопреки всему вбил в этот мир один-единственный, ненужный, но прекрасный гвоздь, который скрепил хоть что-то.

Я помолчала, обдумывая его слова. Вытерла глаза.

— Как ты думаешь, он там? — я мотнула головой на светлое пятно цемента под ступенькой.

— Я не знаю. Но я знаю, что скоро мы переедем за город, в новый дом. И первое, что мы сделаем – поставим скворечник…

… — Кажется, именно тогда я осознала, что моё время тоже иссякнет, — пробормотала я, возвращаясь на шпалы, в рассеянный свет застывших прожекторов. В очередную иллюзию или в реальный мир – я уже не различала. — Иногда я будто просыпаюсь, оглядываюсь вокруг и удивляюсь тому, что время у меня до сих пор ещё есть. Что оно пока не кончилось. А теперь… теперь оно и вовсе остановилось.

— Лишь для тебя, — сказал безликий силуэт отца, стоя аккурат между двумя застывшими локомотивами. — Однако, тебе лучше вернуться на свой механизм. Страж на подходе…

Дрезина стояла позади меня. Силуэт между тем застыл недвижимо, ожидая, пока я выполню просьбу. Немного постояв в нерешительности, я обошла большую машину и поднялась по лесенке на носовую площадку.

… — Итерация считает, что её иссякшее время – это конец, — прошептал ветер, застывший в тоннеле вместе с движением времени. — Она ошибается.

— Смерть – это всегда конец, — возразила я, отступая в кабину. — Я уже знаю, что там. Тьма. Ничто.

— Невозможно ощутить то, что не обладает признаками, — шелестел мир вокруг. — Нельзя пребывать в том, что не имеет воплощения. Нельзя классифицировать что-то «ничем», потеряв средства классификации. Дело не в том, что в теле живёт какая-то неведомая субстанция, которую итерация привыкла называть «душой». Дело в том, что сознание невозможно в пустоте. Это намного больше, чем химические реакции и электричество. Одиночная камера разума не может быть пуста. Её всегда кто-то населяет, пока время не кончилось само для себя.

— Значит, после смерти всё начнётся заново? — не удержалась я, окрылённая странной, призрачной надеждой. — Прямо как у буддистов с их реинкарнациями? Неужели ты знаешь, как всё это работает?

— Энергия. Направление. Время. Компоненты мироздания.

Всё вокруг словно бы стало ярче. Фотоны сдвинулись на миг, спрессовали лучи далёких прожекторов, бьющих светом сквозь туннель.

— Получается, я не умру насовсем? — спросила я, чувствуя необъяснимое тепло внутри. — Пожалуй, это радует… Но ведь должен быть кто-то, кто всё это создал? Тот, кого называют Богом. Это ты?

— Энергия. Направление. Время, — повторил воздух. — Мы – другой этап эволюции разума. Мы выходим в ваш мир через ткань собственного, но мы не создавали ни этот мир, ни тот…

— Ещё бы это был ты, — пробормотала я. — Тот, кто называет себя богом, не может быть таковым. Как тот, кто не называет – не обязательно бог. Но я знаю, что время остановил ты. Для чего?

— Мы созерцаем. Но иногда… корректируем паттерны итераций, — сообщил застывший ветер. — Мы не сможем вывести вас за пределы ваших трёх измерений. Но мы можем дать вам паузу. Дать выйти за рамки того, что вы называете временем. Как когда-то ты сама вмешалась в итерацию маленькой птицы, позволив ей выйти из привычного хода вещей…

— Ты просто решил поучаствовать в моей судьбе, — прошептала я. — Всё так просто… И… одновременно сложно… Может, я нужна тебе для чего-то? — догадалась я. — Для чего?

— Мы – наблюдаем. Мы можем лишь замедлить ход песчинок в часах, но ты… можешь перевернуть сами часы. Не время, но его направление. Единственную вещь, которая имеет значение… Это представляет интерес для Созерцания. Это… уникально. Мы будем следить за тобой отсюда. А следующая встреча произойдёт… по ту сторону.

Фантом отца, изваянием застывший посреди туннеля, расслоился – сначала на силуэт, затем на мерцание, и наконец на фоновый шум неподвижного воздуха. Не осталось ни голоса, ни образа. Лишь послевкусие присутствия – ощущение, будто из комнаты вынесли источник незримого света.

— Подожди! — мой голос был пустым, потерянным в вакууме тишины. — Ты куда?

Вопросы, которые только что горели в голове, рассыпались в прах, не находя адресата. И тогда яркое сияние прожекторов встречного поезда стало сгущаться, собираясь в слепящее ядро. Время, сдавленное в пружину, готовилось сорваться с места, а мир, выдернутый на мгновение из пропасти, вновь начал падать обратно.

Я чувствовала это кожей. Нарастающей дрожью в костях. Граница между сном, воспоминанием, галлюцинацией и реальностью стёрлась окончательно. Отец, Марк, воробей, Созерцающий – всё это плавало в одном бульоне, и я тонула в нём, отчаянно нуждаясь в якоре. Физическом, тактильном, неопровержимом – якоре, что вернёт меня в реальность. И боль была универсальным языком, который не лжёт.

Вирус не симулирует лихорадку. Труп не притворяется мёртвым. Агония не может быть метафорой. Настоящая боль должна была вернуть всё на круги своя.

Механические пальцы обхватили запястье живой руки. Без жалости, без ненависти, с холодным, почти благоговейным любопытством к последнему, что осталось только моим – и принесла его в жертву. Сжала. Сжала так, что хрустнула кость, отзываясь в мозгу яркой, абсолютной вспышкой, которая выжгла всё – вопросы, страхи, образы. На миг не осталось ни «я», ни «мира» – лишь констатация факта: я есть. И быть – больно.

И в ту же секунду, словно вал на колёсах паровоза, тяжело сдвинулось с места время и начало свой разгон. Тишина лопнула, затопленная нарастающим, рвущим барабанные перепонки гулом возрождённого хаоса. Два механических творения – наша дрезина-скорлупка и стальной гигант-рудовоз – сначала медленно, затем всё быстрее устремились по рельсам навстречу друг другу, приближая столкновение.

Я больше не была участником событий – я стала зрителем собственной казни, и единственной сигнальной ракетой, которая горела, освещая последние секунды, была боль в запястье.

И спустя миг столкновение случилось – но не с дрезиной…

Прямо перед развилкой, под самым носом у встречного состава, насыпь вздыбилась, вспучилась. Рельсы вывернуло и развело в стороны, шпалы выплюнуло, будто надоевшие планете занозы, и с грохотом иерихонской трубы вскрылся сам туннель, пропуская сквозь своё дно нечто огромное, каменное. Наискосок пропоров пещеру, оно приняло в себя локомотив – сминая и буквально в клочья разрывая, как фольгу, голову многотонного поезда.

Землетрясение загрохотало в узком туннеле, по крыше дрезины загремели осыпающиеся булыжники. Из полутьмы развилка бежала на нас, а в десятке метров от неё смешались рельсы, крошево бетонных шпал и гнутое железо локомотива, который с невообразимым стоном металла сминали тормозящие об него вагоны.

Массивное тело каменного «вермида», объятое запоздалым огненным облаком, застыло на миг – а затем двинулось назад, сползая и погружаясь в развороченную землю. Страж сделал своё дело – и теперь он возвращался домой.

Брызнуло осколками армированное лобовое стекло, и встречный жар вместе с крошевом ударил по подставленному мехапротезу.

Где-то впереди, скрытый пыльной волной, стрелочный перевод вальяжно сдвинулся с места, открывая нам спасительное ответвление мимо ревущих, сминающихся руин, в которые мы неслись на полном ходу. В чёрных густых клубах дыма, качнувшись на вираже, дрезина соскочила на ответвление – и вошла в узкий боковой туннель. Тряска усилилась.

— Это что такое, на хрен, сейчас было?! — прохрипел Вася.

— Нам помогли, — ответила я. — И, похоже, по моей просьбе. Вот только пока непонятно, как… Разве что через воду в уборной, но я не могу что-то утверждать…

— Ты… ты с ним договорилась? — голос Василия был таким, будто его ударили под дых. Он замер, впившись в меня взглядом, в котором читался не страх, а крах всей картины мира. — Он… просто услышал тебя?! И пришёл?!

В его вопросах был экзистенциальный ужас. Его мир, который подчинялся хоть каким-то правилам – баллистике, механике, логике – треснул и стремительно расходился по швам. Он засвидетельствовал разговор с планетой. И планета ответила.

— Вася, я и сама не…

— Не отвечай! — Он резко отвернулся, схватился за рычаг дрожащей рукой. — Не отвечай сейчас. Потому что если ты скажешь «да»… — Он громко сглотнул. — … значит, ты уже не человек. И я вообще нихрена не понимаю в этой жизни. И нам тут всем абсолютно хана…

— Слушай, я и сама не очень понимаю, что происходит, — оправдывалась я. — Время остановилось на несколько минут, и я говорила… с человеком из своего прошлого… Ты же видел его на рельсах?

— Какой, блин, человек из прошлого?! Я видел, как мы чуть не расшиблись в лепёшку!.. Ты понимаешь, что ты уже не человек?! Ты – явление! Как вулкан, на краю которого мы построили свой шалаш! И для нас, обычных людей, такое соседство не закончится ничем хорошим…

Через разбитое лобовое стекло прорывался пронизывающий холод. Его щупальца окутывали кабину, и вскоре туннель выплюнул тарахтящую дрезину под чёрно-сиреневое, вспыхивающее далёким воздушным боем небо. Рельсы по широкой дуге вдоль опасного серпантина плавно спускались на срубленную среди скал площадку и упирались в ворота огромного железного ангара, опоясанного сеткой-рабицей и высокими фонарями.

— А не слишком ли мы разогнались?! — воскликнула я.

Дрезина резво бежала сквозь затяжной поворот, и Василий, спохватившись, дёрнул вниз красный рычаг тормоза.

Оглушающе шипя стальными колёсами, машина замедляла ход. Ангар неумолимо приближался и, успев сбросить лишь половину скорости, дрезина с размаху встретилась с воротами. Меня швырнуло на Василия, его – на приборную панель, и мы дружно, включая дядю Ваню в его контейнере, повалились пол, усеянный осколками стекла.

Стальные листы ворот вздулись и со скрежетом влетели внутрь, впуская наше транспортное средство во тьму ангара, а затем дрезина с адским грохотом и лязгом влетела в стоящий в тупике крытый вагон – и наступила тишина…