Искры нервных импульсов бежали по синапсам, по одному включая органы чувств. Первым пробудился вестибулярный аппарат. Мир вокруг качнулся, вызывая головокружение. Звуковая вибрация побежала сквозь пространство, пробуждая слух, который стал вторым чувством, сбросившим с себя сон – зажурчал тихий, бархатный голос, пробиваясь через вязкое, чёрное желе небытия:

… — Где ты теперь? Что же будет с миром, который мы должны спасти?

Сердце гулкими, глухими толчками гнало кровь через онемевшее тело. На коже проявлялись ощущения мягкого окутывающего шёлка. Трель электронного соловья ворвалась в пространство, а следом за ней хриплый мужской баритон не терпящим возражений тоном затребовал:

— Старший инженер, где пропадаете?! Почему не на посту?!

— Я только что из центрального узла, вице-адмирал, — спокойно, но со звоном в голосе ответила неведомая женщина. — Всё подготовлено, осталось лишь, что называется, дёрнуть рубильник. Это я могу сделать откуда угодно.

— Мы постараемся выиграть время! — Далёкий хриплый голос окутывали звуки – затихающий реактивный гул, лоскуты чужих отрывистых фраз, шуршание и вой ветра. — Автоматы будут держать их на дальних подступах столько, сколько смогут, но мы должны быть готовы, когда они войдут в атмосферу! Тогда понадобятся все технические возможности, включая ваши! Так что распечатывайте запасы!

— При всём уважении… Я могу получить подтверждение от моего непосредственного руководства? — поинтересовалась девушка.

Новый голос – мужской бас был по-отечески тёплым, но непреклонным:

— Считай, что это мой приказ, Софья. Мы давно хотели проверить сверхсолдат в настоящем бою. Теперь у нас есть такая возможность.

— Сколько у нас времени, генерал Матвеев? — спросила она.

— Его нет. Через пятнадцать минут твои питомцы должны сесть в поезд, а ещё через полчаса – прикрывать все гражданские убежища и контролировать в заданном районе каждую щель. Эвакуация уже объявлена.

— Сделаю, — коротко ответила она, и шум оборвался. Я услышала глубокий вдох, а затем девушка властно распорядилась: — Ной, режим администратора, вход в систему…

— Вход успешен. София Толедо, администратор первого уровня, — произнёс бесцветный тенор сразу отовсюду. — Ожидаю команду.

— Приказ – расконсервировать контейнеры с «богомолами» на всех периметрах. Раствор хранения – на переработку. Адреналин внутривенно, полтора грамма на килограмм, внешние модули распределить с хранения…

— Расконсервация запущена, — с готовностью ответил робот.

— По готовности – всех на магнитный лифт, — продолжала девушка. — Отбытие на подвижном составе на второй глубине через пятнадцать минут. Сценарий – «осаждённая крепость», подчинённый алгоритм – приоритетная защита гражданских. При малейшем сбое докладывать мне.

— Приступаю к выполнению, — отозвался механизм, и стало тихо.

Загудела механика, по закрытым векам полоснул яркий, нестерпимый свет. Почувствовав щекой лёгкое касание, я отдёрнулась, словно от удара.

— Знаешь… Иногда ты напоминаешь мне дикое животное, — вкрадчиво произнесла кареглазая черноволосая девушка. — Каждый день всё по новой, по нескольку раз. Я ежедневно знакомлюсь с тобой заново… Приручаю тебя по утрам. Одно моё неловкое движение – и ты пугаешься, как лесной зверь…

Тёмные очи блеснули прямо передо мной, в них заплясали отражения десятка разных чувств, но все их моментально сковала налетевшая стужа. Минул краткий миг – и я увидела размытый овал лица, и где-то в глубине этих очей на самом дне стылый ледяной камень надвинулся и заслонил собой последнюю искру жизни.

Только теперь я заметила, что лицо её было покрыто ссадинами и кровоподтёками. Под изящной загорелой шеей, обрамлённой в белоснежный воротник, чернел наглухо застёгнутый мундир. Чёрные блестящие перчатки скрывали руки. Взгляд скользнул по смоляным прямым волосам, что ниспадали на плечи, и внутри кольнуло ощущение – что-то не так. Что-то, что было раньше, пропало, и картина изменилась. Словно волосы стали такими – гладкими, как смоль, и мёртвыми, как шёлк погребального савана – лишь недавно…

— Пульс учащённый, давление сто сорок на сто, — констатировала девушка и улыбнулась в поллица, через силу – мешал огромный желтоватый синяк на щеке. — В глазах осознанность. Ты вновь вернулась в мир, ко мне… Удивляешься моему внешнему виду? Не нужно. Недавним долгим вечером ты вновь хорошенько отделала меня, но я нисколько на тебя не сержусь.

Уголки её губ дрогнули в едва уловимой, загадочной улыбке, которая застыла, не дойдя до глаз, как трещина на заледеневшем стекле.

Я огляделась. Округлый серебристый зал метров пятнадцати в диаметре походил на огромный тор без сердцевины, над которым в центре возвышался потолок – один большой хирургический инструмент с разъёмами, шлангами, электродами, тубами и другими механизмами. Конструкция напоминала то ли небольшой орга͐н, перевёрнутый вверх тормашками, то ли ежа, готового ощетиниться медицинскими иглами.

Внизу безмолвным помощником застыл передвижной стол-тумба. Всё вокруг сверкало отполированным серебром и нетронутым с самого конвейера сероватым пластиком. Идеальная, стерильная чистота – и лишь полтора десятка капсул в человеческий рост выделялись из общей картины. Подвешенные многосуставчатыми захватами на рейлингах, они напоминали гробы. Словно инструмент в футляре, в такой же капсуле пребывала и я, стиснутая полиэстеровыми ремнями и прижатая к шёлковой подложке…

Едва заметное движение – изящные пальцы в чёрном лоснящемся латексе возникли у самого моего лица, двинулись вниз, мягко прошлись вдоль ключицы. Странная, несвоевременная нежность этого прикосновения вновь заставила меня отпрянуть. Впились в бёдра и плечи непреклонные фиксаторы, установившие меня внутри ложемента, набитого мягкой тканью, будто на дне коробки для новенькой фарфоровой куклы. Деваться было некуда – я была беспомощна.

Уязвима.

— Где я? — наконец выдавила я из себя.

— На дне биокомплекса, — сообщила девушка. — Обычно я паркую нашу лабораторию пониже, поэтому здесь не слишком людно. Забавно, что тут, глубоко под землёй боязнь высоты даёт о себе знать чаще всего. Что касается самого комплекса, здесь ты проводишь бо͐льшую часть времени, но иногда мы с тобой выходим на прогулку… Помню, как страшно мне было поначалу, но больше я не боюсь наших прогулок. Теперь я даже не отключаю боль…

— Зачем ты держишь меня здесь?

— Конкретно здесь для того, чтобы ты могла отдохнуть в тишине и покое. Последние шестнадцать часов тебя никто не тревожил.

Всё помещение дрогнуло. Пошатнулись, тихо звякнули металлические капсулы на рейлингах. Мигом смахнув с себя странную и страшную нежность, девушка отступила на два шага. Сверкнули вычищенные до блеска пуговицы на юбочном мундире с тёмно-синими петлицами, мелькнули блики на чёрных туфлях, подводивших итог загорелым ногам. Но её глаза… Недавний пожар в них был теперь придавлен, словно тяжёлой бронедверью, и лишь языки пламени пытались пробиться сквозь щели изнутри – и не могли. Или мне всё это кажется?

— У меня есть новости, и начну я с хорошей, — сказала девушка. — На днях нам с тобой удалось почти невозможное. После того, как коллеги из доследования повернули вспять процесс расщепления долговременной памяти, мы с тобой кратно увеличили время твоего пребывания в осознанности между разрывами. Правда, это было нелегко, и для этого тебе пришлось вновь меня убить…

— О чём ты говоришь? — недоумевала я, пропустив мимо, будто в тумане, привычное, почти не резанувшее ухо слово. — Кто ты вообще такая?

— И вдруг, вновь, мы стали чужими друг другу. — Тёмные глаза устремились к потолку, она артистично вздохнула и покачала головой. — Ты знаешь, как меня зовут. Мне очень хочется рассказать тебе всё в стотысячный раз, но я не могу. Времени маловато, а нам ещё надо обсудить насущное.

— Отпусти меня, — попросила я. — Мне нужно уйти отсюда.

— Полагаешь, ты сможешь это сделать?

Она невозмутимо смотрела на меня в ожидании, пока я поверчу головой и удостоверюсь, что все три мехапротеза отсутствуют. Элементы крепления, кажется, остались – спасибо хотя бы на этом. Выдержав паузу, девушка наконец изрекла, не скрывая странного, болезненного удовольствия:

— Будь даже на то моя воля, я не смогла бы тебя отпустить. Ты слишком ценна для проекта.

— Какого ещё проекта?

— Инициатива «Прометей», проект «Тринадцать».

— Какие ещё тринадцать? Причём здесь я?!

— Тринадцать пар черепно-мозговых нервов, — размеренно, словно ребёнку, пояснила она. — У человека их только двенадцать, а ты… больше, чем человек. Несмотря на то, что мы лишь перехватили чужое начинание, заложенные авторами идеи удалось развить. С тобой мы впервые перешагнули грань между обычным и сверхнормальным и открыли новый взгляд на экстрасенсорику.

Новости отказывались укладываться в голове. Где-то в глубине черепа, в месте, где когда-то жила совесть, что-то лениво перевернулось, как огромный камень в грязи. Волна тошноты подкатила к горлу. Ёкнула тупая, фантомная боль – ощущение, будто мой мозг – это чужая квартира, в которой кто-то только что передвигал мебель, обдирая половицы.

Я не могла связать происходящее с ближайшими событиями и сценами, которые удавалось вызвать в памяти. Кажется, до пробуждения я была в какой-то больнице. Мне вообще казалось, что я провела в ней всю свою короткую жизнь. Не удавалось вспомнить ничего.

— Но я ничего не знаю и не помню, — пробормотала я. — Я бесполезна для вас.

— Уверяю тебя, это совсем не так, — возразила София. — Было бы преступлением пройти мимо твоих неординарных способностей после того, что ты устроила на трибунале. Тебя, впрочем, и без моей помощи взяли в оборот всерьёз и надолго, но я не могла отдать тебя кому-то другому, поэтому использовала все свои возможности, чтобы возглавить проект. И даже придумала название – простое и незатейливое… В тот момент мне нужно было снова спасти тебя от той, кем ты стала, от самой себя, прекратить твои страдания хотя бы на время. Для этого я должна была быть рядом.

Я никак не могла вспомнить её. Такая – жёсткая, бескомпромиссная, холодная – казалось, она была всегда. Но эхо её слов о спасении и страданиях висело в воздухе, как ядовитый туман, в котором терялись границы между правдой и ложью. Неужели ей когда-то было дело до меня?

— Но с тех пор многое поменялось, — догадалась я.

— Верно. То, что ты не совсем человек, я поняла слишком поздно. Моя ошибка стоила мне очень дорого, но благодаря этому я избавилась от страха смерти – потому что умерла.

— Погоди… Ведь ты сейчас стоишь передо мной.

— Меня вернули, — кратко сообщила она, и в её голосе прозвучал лёгкий, металлический звук. — Первый инцидент случился по моей оплошности. Я недоглядела за тобой. На нашем полигоне, провалившись в самоиндуцированный приступ ярости, ты… скажем так, слегка перестаралась, и эксперимент пошёл не по плану – но это, как ни странно, дало долгожданные результаты. Твои способности вновь пробудились ото сна вместе с ростом новообразования… В этот раз удалось снять всю возможную телеметрию, нам открылось понимание процессов, а некоторые из них даже получилось воспроизвести…

— И что это за способности такие? — заинтересовалась я.

— Те, что работают только в экстремальных условиях, на практике, — пояснила она. — С тобой я стала опытным музыкантом, а ты, как музыкальный инструмент, имеешь свои струны. Стоит дёрнуть за нужные в правильной последовательности, начинает играть музыка, и ты сносишь всё на своём пути. Меня – первой.

— И много раз ты делала это со мной? — шептала я, и мне казалось, что это был крик. — Сколько раз я тебя убила?

— Пятьдесят шесть раз мгновенно, — моментально ответила она, будто вызубренную таблицу умножения. — Из них двадцать два – через повреждение ствола мозга. Твой излюбленный приём… Ещё двадцать – в результате критических увечий… Я помню свой первый раз – ты сделала это осколком экрана. Пробила мне гортань первым ударом… Я хорошо помню панику – не от боли, а от осознания, что я не могу докричаться до тебя. Но… после девятого удара это стало уже неважным… Ты плакала. Обнимала моё тело в ванной и выла, как животное, а потом прикрыла меня занавеской, вернулась в комнату и забилась в угол. Вырезала на руке моё имя тем самым осколком… — Взгляд её стал отрешённым, пустым, будто обращённым к той боли, которую она уже прожила, вычерпала без остатка. — В одиннадцатый раз ты впервые сожгла меня заживо. Девятнадцатая смерть… Я долго мучилась после того, как ты сломала мне позвоночник об стол…

Она задумалась на секунду.

— Те пятьдесят шесть были почти мгновенными, милосердными, но вот остальные… Остальные были достаточно медленными, чтобы я успела ощутить, как системы отказывают одна за другой… Смерть, Лиза, перестаёт быть событием. Она становится рутиной. А боль… боль давным-давно, ещё до всего этого стала языком, на котором мы с тобой общаемся… Кстати, занятно, что в первый раз ты сделала это в пятницу тринадцатого… Августа, разумеется. Сейчас февраль сорок шестого по земному календарю…

Она говорила что-то ещё, а в моём сердце оборвался невидимый трос, и груз неизбывности совершённого многотонной тяжестью повис на шее. Озноб, игольчатый и неостановимый, пробирал до самых костей, сводя челюсти неконтролируемым тремором. Кишки сжались в ледяной узел, всё перестало быть значительным, и осталось лишь число. Семьдесят шесть.

Я была не человеком, а мясорубкой, бесконечной конвейерной линией. Машиной по производству трупов, которая включалась снова и снова. А она – бесконечно возобновляемым сырьём. Человек, погибший семьдесят шесть раз от моей руки, стоял передо мной как ни в чём не бывало.

— Неужели ты… сознательно… — выдавила я из себя, — … снова и снова… подставляешься под меня? И всё ради какого-то эксперимента?

Если во всём этом вообще была хоть капля правды… Незваными гостями вспышки воспоминаний стробоскопом замерцали вдруг перед глазами – низвергающиеся с потолка потоки воды, осколок стеклопластика в руке, и ноги, торчащие из ванны… Расплавленная одежда на безвольно лежащем обугленном теле, похожем на манекен… Кровавая клякса на белоснежной стене, а под ней – сложенное в кучу тело с размозжённой головой…

И рука. Дрожащая, сжатая в кулак побелевшая рука перед глазами, которая двигалась – а следом за ней горстями перемещались в воздухе стальные инструменты, разгонялись и впивались в плоть острые ножи, метались по комнате и наматывались на шеи провода, с криком неслись поднятые в воздух люди, горели заживо, валялись в корчах на полу и барахтались в бордовой жиже… Страннее всего было то, что я видела это со стороны, будто смотрела запись с камер видеонаблюдения. Я видела свою спину, свою руку, а затем… затем начиналась бойня.

Неужели всё это было? И пострадала, похоже, не только она – комплекция и лица убитых были самыми разными. Мужские и женские, полные и худые, светловолосые и брюнеты. Но что именно это было – вот главный вопрос. Телекинез? Пирокинез? Или это всё ложные воспоминания, которые вживляют мне в мозг, чтобы свести с ума? Как я могу быть уверена в том, что хоть что-нибудь здесь настоящее? Как я могу верить ей? И было ли настоящим имя, которое она не стала называть? Но я-то знаю… я помню, что когда-то звала её иначе…

— Смерти больше нет, — сказала девушка по имени Софи. — Медицина Ковчега позволяет по образцу ДНК воссоздать полную копию мозга до последнего нейрона. Что уж говорить про новую конечность… — София скосила глаза вниз – туда, где моя белая, гладкая рука была прикована к ложементу стальной скобой. — У меня с болью особые отношения. Я изучаю её, а она всё время пробует меня на зуб.

— Значит, вы можете создать человеческое тело? — уточнила я, пытаясь отвлечься, стряхнуть остатки наваждения. — И записать в него личность?

— Чтобы записать личность, её сперва нужно сохранить на носителе. — Она лёгким мимолётным движением поправила волосы, и я увидела на её виске небольшое пурпурное устройство размером с пуговицу. — Моя, например, пишется прямо в облако данных на случай, если ты снова сорвёшься с цепи…

Неожиданно резко в помещение ворвался синтетический голос:

— Администратор Толедо, комплектация первой бригады завершена. Начата переброска к поверхности. Магнитный лифт выведен на рабочую мощность.

— Готовь вторую к развёртыванию, — отвлеклась моя собеседница на электронного помощника. — Где поезд?

— До прибытия двенадцать минут.

— Плохо, опаздывают… — Девушка резко повернулась ко мне, отбросив все посторонние мысли, и нахмурила брови: — Где мы остановились?

— Ты говорила про новообразование… — Я мысленно произнесла это длинное составное слово несколько раз. — Это раковая опухоль? Вы её вырастили?

— Не мы. — Глаза Софии вдруг вспыхнули странным благоговейным огнём. — Судя по возрасту самых старых тканей, она с тобой очень давно. С твоей первой поездки на Каптейн. Перед самым попаданием в интернат в тебя подсадили… семя. И только сейчас оно начало цвести… Похожая, кстати, была и у Крючкова. Он, по всей видимости, пробыл на станции дольше, чем сам об этом знал… Что касается твоей опухоли, долгое время она никак не проявляла себя, но с того самого трибунала начался её взрывной рост и формирование связей – заработала экстрасенсорика, а вместе с ней начались приступы гиперагрессии.

— И что со мной теперь будет? — мысли путались, я физически ощущала в голове что-то чужеродное.

— В худшем случае, как и любой механизм, твоё тело откажет, — пожала плечами девушка. — Но я верну тебя обратно – если, конечно, нам удастся сейчас отбиться… Здесь очень многие прошли через замену тела и перезапись сознания, включая моих сотрудников. Смерть меняет людей. Делает их более прагматичными, нацеленными на результат. Лишает страхов… Пожалуй, единственное, что мы пока ещё не научились восстанавливать – это душу. Но если она бессмертна, ей это ни к чему.

София таинственно улыбнулась – а я, переваривая сказанное, уже подсознательно пыталась найти в ней что-то, что отличает ещё человека от уже не-человека. Казалось, на меня смотрят глаза, лишённые неосязаемого, неуловимого, но жизненно важного. Может быть, пресловутой души?

— Значит, у вас здесь фабрика по производству людей? — спросила я.

— Производственно-исследовательский комплекс, — утвердительно кивнула она. — Полный цикл от проектирования до серии. Людьми, впрочем, их можно назвать с натяжкой. Но всё это… — она обвела рукой пространство вокруг себя, — покроет любую механизацию, как бык овцу.

— И скольких клонов вы уже наклепали?

Я представила себе шеренги совершенно одинаковых людей. Взаимозаменяемых, ведомых заранее настроенной программой. Нажми на кнопку – и конвейер выпустит ещё одного человека без признаков человечности.

— За те полгода, что я тут работаю – порядка ста тысяч единиц одних только гражданских моделей, в том числе с функциями удалённого управления, — ответила София. — В последнее время комплекс работает на военные нужды, так что сейчас на моём участке шесть тысяч сверхсолдат. Обеспечат любую сухопутную операцию.

— Вы тут, значит, решили поиграть в богов? — язвительно уточнила я. — Возомнили себя творцами и делаете людей под любые нужды?

— Мы с тобой, моя дорогая, давно пересекли все черты, за которыми могли прятаться боги, — заметила девушка, и в её голосе прозвучала усталая снисходительность учителя к отстающему ученику. — Насколько этично создавать человека не естественным образом, а искусственным? Будет ли это ещё человек или уже что-то, лишь отдалённо похожее на человека? На эти вопросы пусть отвечают философы будущего, а мы пока займёмся спасением этого самого будущего. Здесь, в настоящем.

— Вы чудовищно много на себя берёте, — прошептала я.

— Прости, я иногда забываю, что ты не помнишь последние годы, — с нотой сочувствия в голосе промолвила София. — А ведь только вчера я тебе об этом рассказывала… Помнишь заразу, которая выкосила Пирос в прошлом году? Не помнишь… Эти безнадёжные идиоты завезли на Землю инфицированных и решили немного улучшить вирус, хотя, казалось бы, куда уже совершенней? — Взгляд её стал отстранённым, отсутствующим. — Не вирус, не бактерия, а неведома зверушка… Заразность кори, летальность – сто процентов, инкубационный период – минуты, и никакого лекарства. А теперь ещё и передаётся воздушно-капельным путём. Беллиссимо. Десять из десяти…

Она произнесла это с такой ледяной, почти эстетической усмешкой, что у меня сжался желудок. В её глазах не было ужаса – лишь холодное восхищение эффективностью машины смерти.

— Они даже научный термин придумали для заражённых, — добавила она. — Ксероантропы. Он, конечно, витал в воздухе. По-гречески «ксерос» – это «сухой», ну а «антропос», собственно – «человек».

Она смотрела на меня, а я пыталась осознать, что мир, который я едва помнила, возможно, уже мёртв. И единственные, кто пытался его спасти – это безумцы, играющие в богов в подземном убежище. Окружающее казалось странной, безумной игрой, и её нельзя было ни остановить, ни покинуть. Или, быть может, это сон, и я сейчас проснусь?

— Появляясь на свет, такой микроорганизм не остановится, пока не сожрёт всё, — продолжала девушка. — Любые меры предосторожности, заборы и инструкции для персонала – лишь временные преграды. Это было понятно с самого начала… Готова поспорить, на Земле теперь творится примерно то, что ты видела на Пиросе год назад. Те, кто успеют перебраться на Каптейн, получат лишь временную передышку…

— Сейчас какой год? — недоверчиво прищурилась я.

— Две тысячи сто сорок шестой.

Да, год назад… Год назад? Если принять всё за чистую монету, это значит… что целый год выпал из моей жизни. Как и семьдесят шесть выпавших из памяти убийств за полгода – по одному на каждые два дня…

Но самое чудовищное было не в цифрах. Самое чудовищное пряталось в паузах между её словами, в лёгком наклоне головы, когда она говорила о «перезаписи сознания», о «ксероантропах», обо всём этом безумии, что накрывало меня с головой. Где-то в этих тщательно отстроенных предложениях должна была скрываться боль. Хотя бы её тень. Искажение голоса. Хоть что-то…

Она снова смотрела на меня. Я силилась разглядеть ложь в её глазах, но её там не было. На лице её застыла борьба усталой жалости и ощущение необходимости хотя бы попытаться ещё раз достучаться до стены.

Вновь её ладонь, стянутая латексом, коснулась моей щеки – тёплая, но безжизненная. Прикосновение Софии теперь казалось почти материнским.

— Я не меняю тело без крайней нужды, — прошептала она. — Я бережно храню каждый ожог, что ты мне нанесла. Каждую рану. Потому что и эта боль – тоже ты.

Вот оно – то, что я выискивала в её глазах. И я, обессиленная, перестала сопротивляться. Её прикосновение не причиняло боль, не было частью эксперимента, не выворачивало меня наизнанку – впервые за долгое время. Я же отчаянно жаждала подтверждения, что я ещё могу что-то чувствовать, кроме всепоглощающего опустошения.

Я с трепетом подалась вперёд. Её пальцы, неласковые и властные, перебрались с моей щеки в волосы, не притягивая, а фиксируя, будто готовя к казни. Или к последнему причастию.

— Дыши, — приказала она, и её губы обожгли меня укусом, в котором не было ни похоти, ни ненависти – только холодный, методичный ритуал, который был для неё слаще любой страсти.

Я вдохнула, и в лёгкие ворвался её запах – смесь сладкого каучука, нежной кожи, стерильного мыла и едва уловимой, приторной пыли распада. Запах Ковчега. Нашей общей могилы. Её рука легла на мою грудь, поверх бесчувственной ткани белья, прижимая к спинке капсулы.

Я могла только принять – как принимают рак на последней стадии, как принимают неизбежное. И я принимала. Впускала в себя этот холод, власть, эту финальную иллюзию близости, что резала больнее скальпеля. Это была не ласка, а последняя инвентаризация перед тем, как пустить ценное сырьё в переплавку.

Её дыхание согревало кожу между ключицами, а губы мои застыли в дюйме от её виска, где пульсировал чип-приёмник для её сознания. Мы замерли в этом чудовищном подобии объятий – палач и орудие, тюремщик и единственный узник, который уже не помнил, каково это – быть человеком.

Ее ладонь в чёрном латексе скользнула с моей груди вниз. Материал на её коже был тёплым, но сам жест был холоднее льда. Движение было неспешным, хирургически точным, словно она сканировала изгибы тела для каталога, заносила их в базу данных моей многомесячной агонии. А я… застыла, превратившись в идеальный объект для её изысканий.

Она не торопилась. Её пальцы обошли ребра, спустились по плоскому животу и замерли. У самого края – на том чувствительном холмике плоти, что когда-то был центром мира, источником стыда и восторга, а теперь стал просто анатомической деталью. Придатком к механизму разрушения. Воздух перестал поступать в легкие, сердце сжалось в ожидании финального, решающего прикосновения…

Вся вселенная сжалась до этой точки, заглушив даже гул механизмов за стенами. До давящей теплоты латексной перчатки на самой интимной грани. Не было страсти, не было стыда – была лишь леденящая ясность: это был не жест близости, а проявление власти. Абсолютной и окончательной. В этом прикосновении был весь наш путь – от пустынь Пироса до грузового дока «Фидеса», от её каюты до одинокого маяка, от чудесного спасения до внутренней гибели. И все её смерти – от первой до семьдесят шестой. В нём была та, прежняя Софи, что могла краснеть от поцелуя, и эта, нынешняя, что видела в мучениях лишь набор телеметрии. В нём была и я – и жертва, и палач, и уникальный образец, и испорченная машина смерти…

— Мы с тобой делали такое… — едва слышно выдохнула она, и этот шёпот заглушил все звуки – гул лаборатории, стук моего сердца. — Ты ведь ничего не помнишь? Неудивительно. Со мной ты переставала быть собой. Переставала… быть. Как ты того и хотела порой.

Она не двигалась, пригвождая меня к ложу этим одним, невыносимо неподвижным касанием. В тишине, под аккомпанемент гула механизмов, увозящих на смерть её армию клонов, мы прощались. Не друг с другом, но последними обломками тех, кем мы были когда-то, в другом мире, где любовь ещё можно было спутать с надеждой, а не принять её, как приговор.

И в этой бесконечно растянувшейся секунде я вдруг поняла всё. Ее палец на моей коже был печатью. Печатью на договоре о взаимном уничтожении, по которому от нас больше ничего не осталось. Ни любви, ни ненависти, ни даже людей – лишь тихий ужас перед тем, во что мы превратили друг друга.

Рука её отстранилась, из моей груди вырвался стон, и я смогла разомкнуть веки.

— Место, где появилась и выросла цивилизация людей, не было твоим родным домом, — с гипнотическим спокойствием говорила София, медленно отступая от меня. — Ты почти не помнила Землю, но всегда знала о ней. Она была где-то далеко, но тем, кто родился в новых мирах, она самим своим существованием внушала уверенность в будущем. Ты помнишь запах мокрого асфальта после дождя? Звук машины, что проезжает ночью под окном? Это были её дыхание и сердцебиение. Даже здесь мы дышали её отголосками в системах рециркуляции. А теперь и эти отголоски стихают.

Взгляд её скользнул по мне сверху вниз – я почти почувствовала его. А она продолжала:

— Мы были уверены в том, что людям будет куда отступить, если однажды доведётся встретить в космосе нечто ужасное. Мы всегда думали, что нам есть куда отойти, но оказались припёрты к стенке. У нас с тобой отняли Землю, и остался только этот форпост. И в эту самую минуту он ждёт, чтобы мы его защитили.

Сделав два шага в сторону, София провела в воздухе ладонью, и передо мной вырос синеватый шарик диаметром в полметра. Покрытый равномерной сеткой, голографический мяч медленно поворачивался и легонько мерцал россыпями бирюзовых светлячков. В отдалении, над его поверхностью расплывались алые кляксы. Маленькие и побольше, они вползали в световую проекцию, повисая над шаром и исторгая из себя крошечные точки.

Им навстречу двигались бесчисленные бирюзовые огоньки. То тут, то там эти светлячки схлёстывались с красными огоньками, вспыхивали и исчезали. Некоторые из них оставались и двигались дальше, но красных пятен становилось всё больше. Словно капли крови в воде, они постепенно расползались по проекции, расходились в стороны и сближались с шаром планеты. Сначала быстро, потом всё медленнее, и наконец почти совсем застыли.

— Ретроспектива десятиминутного боя, — пояснила София. — Замедляем… Вот. Ной, выведи фронтальную проекцию.

На голограмме я увидела их спереди. Гигантские, похожие на спрутов корабли мерно пульсировали, втягивая и выпуская щупальца-антенны, с которых стекали капли сгущённого света. Почти незаметные на фоне чёрной бездны возле огромных многометровых туш, колыхались и отползали в стороны маленькие букашки истребителей, оттенённые громадами медленно опадающих тентаклей титанического головоногого.

С лица Софии будто стёрли все краски. Она провела перчаткой по лицу жёстким, усталым движением, и на секунду в её глазах не осталось ничего, кроме тяжести неподъёмного груза.

— Ной, назови параметры флотилии, — властно затребовала она.

— Тридцать пять кораблей-носителей, две тысячи триста семь кораблей сопровождения, — терпеливо объявил компьютер. — Две тысячи триста восемь… девять…

— Габариты носителя?

— Диаметр: четыреста семьдесят метров. Длина: две тысячи сто.

— Покажи авангард, — приказала девушка.

Картинка дала фокус на гармоничную смесь космического корабля и живого организма. Раскалённое докрасна серо-пурпурное сплетение сухожилий, роговых пластин на носу, плавников, крыльев и вынесенных на консоли двигателей, сгруппировавшись в снаряд, летело вниз сквозь горячую атмосферу.

Пикирующий организм вдруг окружили стрелы белых лазерных лучей и электрических всполохов. Он резко вильнул в сторону, вспучился, поражённый, и выбросил из брюха струю огня. Качнувшись, сбился с прямой и исчез позади выскочившей снизу тёмной помехи в виде щербатой горной гряды. В кадре уже второй гибрид уворачивался от лазерного луча, выставляя перед собой подобие рогового щита. Резкий манёвр – и он ушёл вниз и вбок, скрывшись в складках местности.

София излучала железное спокойствие. Усталое лицо её выражало решимость, глаза холодно и оценивающе оглядывали обстановку на голографической сфере.

— Думаю, мы обе понимаем, что наземной части избежать не получится, — произнесла девушка. — Но твоей первоочередной задачей будут они. Я пришла сюда просить твоей помощи.

— Мне кажется, это явный перебор, — хрипло произнесла я и поперхнулась.

Пока я откашливалась, София серьёзно смотрела мне прямо в глаза.

— Время уходит, — сказала она. — Его нет на то, чтобы научить тебя пользоваться своими способностями осознанно, поэтому придётся импровизировать.

— Это какой-то развод, на который я не поведусь. — Я болезненно поморщилась. — Но даже если представить, что всё это правда… Ты думаешь, я стану добровольно помогать своим тюремщикам?

— Иногда внести вклад в общее дело способен не только друг, но даже самый лютый враг. — София вновь таинственно улыбнулась. — Я не прошу просто так. Одно твоё слово – и я верну тебе твои ноги. Ты снова сможешь убегать, Лиза. Или… встать бок о бок рядом со мной.

Прошагав в центр помещения, она сдвинула стенку под столешницей с оборудованием. В тускло освещённой нише были аккуратно разложены механические конечности из металла пыльного цвета – две ноги и одна рука. Мои мехапротезы…

— Мне всё равно, — пробормотала я, изо всех сил стараясь отвести взгляд и заглушить возникшее вдруг ощущение пустоты на месте отторгнутых конечностей – нарастающую фантомную боль. — Делай что хочешь. Я просто подожду здесь, пока этот дешёвый спектакль не закончится.

— Я догадывалась, что ты так и ответишь, — улыбнулась София. — Но это лишь слова. Я ведь знаю, чего ты хочешь на самом деле… Больше всего на свете ты хочешь перестать быть проблемой, которую нужно решать. Стать решением. Пусть даже единственным и ужасным…

— Воздушный периметр комплекса нарушен! — прогремел отовсюду механический голос. — Над зоной отчуждения станции посторонний объект!

— Чёрт, быстро же они добрались, — прошипела София и шумно выдохнула, моментально собралась внутри себя и сообщила: — Я дам тебе немного времени на размышления перед ответом. А чтобы не было скучно, чтобы ты вновь не утонула в себе самой, тебе составят компанию… Ной, шестую капсулу напротив двенадцатой! Зафиксировать позицию блока, доступ ограничить первым уровнем.

— Выполняю, — громогласно согласился комплекс. — Доступ в лабораторию – только для администраторов первого уровня.

Девушка задвинула нишу в столе, процокала каблуками сквозь световую проекцию шара, и тот, потревоженный рябью, растворился в воздухе. От стены прямо напротив отделилась ёмкость в человеческий рост. Гудящий манипулятор осторожно поднял её под потолок, пронёс над головой девушки и опустил на уровень моих глаз.

София же направилась к стене, часть которой бесшумно разошлась в стороны. Словно вспомнив, что хотела сказать на прощание, у самого выхода она обернулась.

— Кстати, хочешь знать, на что похожа смерть? — спросила она. — Это было с каждым из нас. Девять месяцев тишины, комфорта и невесомости… А потом тебя насильно выталкивают. Беспомощную, из тридцати шести градусов в двадцать, из полутиши в какофонию звуков, из эфирной лёгкости под тяжесть метрового слоя ртутного столба… Рождение – это смерть, Лиза. С которой мы начали свою жизнь…

Пропустив девушку сквозь себя, стена сомкнулась, и воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь ровным гулом систем и моим собственным предательски громким сердцебиением.

Крышка капсулы напротив меня вздрогнула, и всё внутри меня сжалось в холодном предчувствии. Серая плита разделилась на четыре части, неторопливо раскрываясь передо мной острым стальным цветком.

Ниша внутри капсулы была пуста, если бы не одно «но». Внутри не было тела, но зато была голова. Овальная, абсолютно лысая, с тонкими, острыми чертами лица и нечеловечески бледной кожей – практически белоснежной. Из металлической гофрированной шеи в заднюю стенку ниши уходил аккуратный пучок проводов и пара трубок с мутным раствором.

Глаза на голове распахнулись. Чёрные зрачки забегали, заметались из стороны в сторону, то сужаясь в точку, то расширяясь почти до размеров глазного яблока. Выглядело это зловеще и пугающе, словно демон вселился в ожившую голову, отделённую от тела. Спустя несколько секунд метаний голова остановила глаза и уставилась мне в душу. Зрачки расширялись и расширялись, поглощая радужку, пока оба глаза не превратились в две абсолютные, светопоглощающие чёрные дыры, в которых, казалось, тонуло само время. И меня кинуло в дрожь. Казалось, сейчас раскроется рот, и мне в лицо брызнет едкая кислота, острые клинки или щупальца прямиком из ада.

— Узнаю этот мрачный взгляд из-под бровей, — электромеханическим голосом произнесла голова. — Здравствуй, Лиза. Как ты поживаешь?

— Это моё имя, — просипела я, пытаясь свыкнуться с ситуацией. — Откуда ты знаешь?

— Ты не помнишь, но мы с тобой пару раз пересекались, да и сейчас в одну и ту же коллекцию попали… А вообще, по пять раз на дню начинать жизнь с чистого листа – я бы такого даже тебе не пожелала…

Ехидно щурясь, голова склабилась двумя рядами идеально ровных керамокальцитовых зубов. Она насмехалась надо мной.

— Тебе смешно? — изумилась я. — Это ещё что, башка. Когда себя увидишь со стороны, просто обхохочешься.

— По крайней мере, у меня, в отличие от тебя, с головой всё в порядке, — заметила голова и засмеялась уже в голос – скрежещуще, пронзительно, словно обрушивая на меня сверху волну колотого стекла. Настоящая звуковая атака…

Далеко-далеко, за многими слоями стали и камня что-то протяжно ухнуло, отдаваясь глубокой вибрацией по помещению. Голова пару раз моргнула и скосила глаза.

— Это вермиды, — почти прошептала она. — Так называют здешних каменных червей. Если всё так, как рассказывает твоя подружка, черви проснулись и выходят к поверхности. Ты же знаешь, почему, верно? — Голова вперилась в меня тьмой. — Почему дождевые черви вылезают из-под земли во время дождя? Бомбардировка каплями тянет их наверх, им любопытно узнать, что происходит…

Мозг уже едва справлялся с потоком информации, поэтому я не знала, что ответить. На лице головы словно бы мелькнула тень сочувствия.

— Да, ты не успеваешь прожить и дня, как забываешь его… Знаешь, кто я?

— Мне наплевать, — изобразив равнодушие, ответила я. — Мне не нужны друзья.

— Я не собираюсь записываться к тебе в приятели, — брезгливо бросила она. — И пусть я даже несколько раз пыталась облегчить твои муки, но, поверь, это не от большой любви. Как водится, я не особо преуспела.

— Я не знаю тебя. Ты врёшь.

— Может, и вру, — ухмыльнулась голова. — Но ведь ты никак не сможешь это проверить. Они свели тебя с ума, превратили в овощ и сделали своим инструментом.

— А ты, стало быть, наслаждаешься полноценным образом жизни? — съязвила я в ответ.

— А ты всё ещё веришь, что у тебя есть выбор? — парировала она. — Милая, они уже всё за тебя решили. Ты для них не солдат. Ты – патрон. И скоро тебя отправят в ствол.

— Врёшь! — выпалила я.

— Я уже много дней и недель здесь, уже и не помню, когда они сняли меня с тела, —словно в бреду, бормотала голова. — Я им больше не нужна, они вытащили из меня всё, что хотели, поэтому почти всё время держат меня в гробу. Иногда он катается туда-сюда по этим лабиринтам из одной лаборатории в другую… Архивная единица, которую переставляют с полки на полку… Иногда они думают, что я сплю. Но я не сплю. Я никогда не сплю и периодически слышу, как она с тобой возится…

Голова замолчала, прищурилась.

— Она мыла тебя. Иногда она рассказывала тебе какие-то истории из прошлого… По правде говоря, это больше похоже на общение с коматозницей… Она… — голова запнулась, будто слова давались ей с трудом. — Она часами расчёсывала тебе волосы, заплетала косы… И напевала. Какую-то старую, детскую песенку. Тихо. Безжизненно, будто мертвец… А ты… ты смотрела в потолок пустыми глазами, как кукла. Это… было самое страшное, что я здесь видела. Хуже, чем вскрытие.

Словно покойник перед погребением, я лежала в стальном гробу, а девушка в чёрном мундире иногда открывала крышку и присаживалась рядом, чтобы поговорить и заплести мне косички… Дикая, сюрреалистичная картина не укладывалась в голове. Я пыталась отогнать от себя сцену, выраставшую в воображении, а голова тем временем продолжала:

— Похоже, у вас было короткое, но весьма увлекательное совместное путешествие. Иронично, что она всю дорогу спасала твою жизнь, а потом приняла смерть от твоих же рук. Но смерть меняет людей, это она верно сказала. Она больше не та, кого ты знала раньше.

— Она просила меня помочь ей, — вспомнила я, пытаясь собрать воедино рассыпающуюся конструкцию мыслей. — Сказала, что у меня есть необычные способности. Я не знаю, правда ли это, но видела… что-то… Больше всего напоминавшее бойню. Всё горело, гибли люди… — Я прокручивала в памяти ускользающие лоскуты видений, мерцавших перед глазами несколько минут назад, во время беседы с незнакомкой по имени София. — Но я не знаю, мои ли это воспоминания.

— Суперспособности, как у киногероев? — осклабилась голова. — Меня вообще сложно удивить, но тебе это удалось ещё там, до всего этого. Когда я узнала, сколько людишек ты прикончила… Надо было позвать тебя в организацию, вышел бы толк… Кстати, меня зовут Вера, если это о чём-нибудь тебе скажет.

— Вера, говоришь? — Я повертела это имя так и этак, присмотрелась к нему. — А как насчёт тебя? Может, ты ещё опаснее, чем я? Может, не зря они держат тебя в таком виде?

— Я уже давно смирилась с тем, что останусь здесь навсегда, — сощурившись, сказала Вера.

— А сколько смертей на твоих руках?

— Побольше, чем на твоих, — усмехнулась она со сладким ядом в голосе. — Но твои… твои были выстраданы. В каждую ты вложила душу. А мои – просто бизнес. Они не были столь значимыми для меня. Ты собрала все самые жирные сливки, но вот кое-кого из тех, кого я переломала, стоило бы повесить в рамочку. Чего только стоит твой дружок Марк, так вовремя подвернувшийся мне под руку…

Зябкий холод объял отсутствующие конечности. Восстал перед взором узкий сквозной коридор вагона, усыпанный блёстками стёкол. Отпечатанное в подкорке имя вспыхнуло молнией электрической лампочки, ослепительно мерцавшей на весь вагон. Марк… Имя било, как разряд током. Марк…

Тот, кто был дорог мне, как родной брат и больше. Тот, кто нянчился со мной, вытаскивал из передряг, с кем вместе мы зарабатывали первые шальные деньги… Тот, кто сделал мне предложение за полчаса до гибели… Я вспомнила его, как разом вспомнила и ту, что оборвала его жизнь в вагоне поезда.

Это ведь она прямо передо мной – только руку протяни!

— Вера, — прошептала я, и это имя обожгло язык, как кислота.

Волна нестерпимого, тёмного жара поднялась из самой глубины, где спали демоны, и поползла по жилам, выжигая остатки апатии.

— Наконец-то вспомнила! — торжествующе воскликнула голова. — Я-таки достучалась до твоего сгнившего мозга!

— Я тебя прикончу! — взревела я, тщетно рванувшись вперёд – широкая стальная скоба намертво приковывала руку. — Разорву к хуям!

— Давай, попробуй! — раззадорилась Вера. — Сыграем, наконец, нашу последнюю партию! Только имей в виду, фигуры будут одного цвета!

Убить её! Сжечь! Я ведь теперь умею, правда, не помню, как… Нет, не сжечь… Раздавить эту треклятую голову чем-нибудь тяжёлым!

Ненависть кипела во мне, как царская водка в раскалённом добела платиновом тигле – растворяя всё, кроме одного кристалла намерения. Пальцы сами собой до боли сжимались в кулак. Земля под ложементом затряслась в такт бешеному стуку моего сердца. Стеклянные панели на столе зазвенели, как мои собственные нервы, оголённые до искр. Мир содрогался от моей ярости.

Ненавистная голова сверлила меня взглядом двух чёрных мячиков для гольфа, ложе её шаталось из стороны в сторону – а за всем этим я видела стол с мехапротезами внутри. Так нужные мне, они лежали и ждали своего часа. Ждали, когда станут частью меня.

Сейчас… Прямо сейчас, безотлагательно!

Всю свою волю я направила в одну точку – прямо на тонкую, лёгкую створку тумбы-стола. Открывайся… Открывайся же, чёрт тебя дери! В сторону! Вон, прочь, двигайся к херам собачьим!

И створка сдвинулась.

Отползла на сантиметр. Затем на два, на пять, и ещё. Вот уже засеребрилось в полутьме ниши. Я напрягалась до слёз изнеможения, а створка отъезжала в сторону, и наконец сквозь залитые жидким свинцом веки я разглядела биотитановые конечности, лежащие в нише. Пара глубоких вдохов – и с новым усилием механическая рука сдвинулась с места. Сначала легонько, незаметно. Потом её с шелестом вывезло из ниши, и она рухнула на бесцветный пол. А затем потащилась сквозь помещение…

Мне казалось, что время, словно резиновая лента, растянулось до галактических размеров. Искры фейерверков брызгами разлетались из-под век. Медленно, но верно, волоча по полу серыми пальцами с синеватыми сервоприводами жил, механическая рука ползла ко мне, пока не пропала из поля зрения и не замерла под капсулой. Я знала – она там. Не составляло труда почувствовать расстояние до неё, её расположение и точку, за которую удобнее будет «ухватиться».

Словно на школьной доске, я мысленно рисовала на изнанке сомкнутых век траекторию движения, намечала точку приложения энергии. Чудовищное сверхусилие – и внутри головы, рождая дикую боль, что-то лопнуло. На язык хлынул солоноватый, медный привкус – точь-в-точь как от прикушенной щеки, только изнутри черепа. Сосуд? Лимфоузел? Может, пресловутое новообразование отвоёвывало себе жизненное пространство?

Неважно, всё неважно, нужен лишь результат – здесь и сейчас!

Незримая конечность приподнялась в воздухе. Повисла над полом, сделала медленную, нерешительную дугу и упала мне на лицо холодной биометаллической ладонью – и в ноздри ударил знакомый запах металла и смазки. Запах дома.

Я сосредоточилась, собрала себя в тугой, дрожащий комок нервов, и рука, неловко перевернувшись в воздухе, заняла своё место в мягком ложементе…

За всё это время голова с чернильно-чёрными глазами ни издала ни звука – она просто смотрела на происходящее, ошеломлённо раскрыв рот. «Уже скоро я доберусь до тебя, отродье, совсем скоро – и тогда ты будешь завидовать мертвецам…»

Но сперва рука должна интегрироваться с телом. Я едва ли могла вспомнить схему, но точно знала – мехапротезы съёмные, и мои тюремщики не стали ничего ломать. Поэтому я попробую собрать себя по частям. Интересно, что сказал бы барон Мюнхгаузен после такого трюка?..

Я смогу! Я всё вокруг себя заставлю служить своей воле, но начну с мехапротеза. Подключайся, шарнирный механизм! Совмещайтесь, узлы, скрепляйтесь между собой! Ну же, некогда ждать!

Конечность невообразимым образом двигалась, елозила сбоку в слепом поиске соединительных механизмов. Детали шелестели, легонько скрежетали сочленениями – и наконец предплечье легло под плечо. Проворот, серия лёгких щелчков – и ощущения вернулись во вторую руку.

— Да ты сразу заходишь с козырей, Лизка, — прошипел голос сбоку от меня – Вера, выпучив и без того жуткие глазищи, неотрывно наблюдала за мной, словно ребёнок за фокусником. — Мне становится просто нечем крыть. Мы же с тобой горы свернём! Покажи им всем! Спали эту банку ко всем чертям!

Не обращая внимание на болтовню головы, я ухватила стальной фиксатор, машинально включила кинетический усилитель и от души дёрнула. Крепление со скрежетом оторвалось, и вторая рука оказалась на свободе. Ленты держателей одна за другой размыкались, выпуская тело на волю, и с последним лопнувшим стальным жгутом я тяжело рухнула на зеркально-холодный пол. Удар отозвался болью в костях – но это была боль освобождения.

Неужели свобода?!

— ВНИМАНИЮ СЛУЖБЫ ОХРАНЫ! — оглушительно отреагировали динамики сразу отовсюду. — БЛОК ИССЛЕДОВАНИЯ ЭНЕРГЕТИЧЕСКИХ ЯВЛЕНИЙ, ЛАБОРАТОРИЯ НОМЕР ШЕСТЬ, НАРУШЕНИЕ УСЛОВИЙ ХРАНЕНИЯ ОБРАЗЦА!

Ничего хорошего это не предвещало, и долгожданную свободу теперь предстояло отстоять.

Полосуя ладонями пол, я по-пластунски рвалась вперёд, будто спасалась от самых страшных демонов мира. Я забыла обо всём на свете кроме своих мехапротезов. Несколько метров пространства остались позади, и вот я уже протягиваю руку, хватаю одну из ног и начинаю прилаживать её к посадочному месту, лихорадочно озираясь по сторонам. Щелчок, другой, лёгкий треск доводчика – и позабытые уже ощущения вернулись в конечность. Протянув руку за второй ногой, я услышала отрывистый вскрик Веры:

— Сверху!

Полсекунды спустя, среагировав быстрее меня, хват мехапротеза сжимал стальное щупальце с иглой на оконечнике, недобравшее до цели – до моей шеи – считанные сантиметры. С лёгким шелестом со своих мест на потолке сдвинулись ещё пара отростков. Хирургические манипуляторы, до того замершие в бездействии, теперь видели во мне угрозу, подлежащую нейтрализации.

«Ну уж нет, теперь вы меня не остановите… Вспомни, как это работает… Нужно лишь закрыть глаза!»

Не отворачиваясь, я зажмурилась и сквозь веки ощутила вьющиеся манипуляторы, готовые броситься в атаку.

«У вас ничего не получится!»

Сфокусировав взгляд – нет, не взгляд, а тот внутренний луч, что вытаскивал протез из ниши – я остановила ещё одно щупальце и хлёстким движением наискось обернула им несколько других, целившихся в меня. Цилиарные мышцы вокруг хрусталиков глаз работали, пучок механических змей затягивался оборот за оборотом. Тщетно попытавшись с непривычки завязать узел, я «ухватила» жгут и с оттяжкой «дёрнула» в сторону.

Зазвенел металл, и щупальце полетело в дальний угол. А за ним второе, третье, четвёртое…

Чётко осознавая, что с моим новым умением помешать мне не сможет никто и ничто, я упивалась лёгкостью, с которой щупальца вырывались друг за другом из многофункционального потолка. Выкорчевав весь десяток, я принялась за другие элементы. Патрубки гнулись вслед движениям головы. Выбросив облачко дыма, оторвался и загремел по полу прямоугольный кусок механизма покрупнее.

Раскуроченный медицинский робот искрил и пытался ослепить меня прожектором, но тщетно – глаза мои были закрыты, и я более не полагалась на зрение.

— ВНИМАНИЮ СЛУЖБЫ ОХРАНЫ! — взревел Ной. — ЗАПРОС НА УТИЛИЗАЦИЮ ОБРАЗЦОВ ЛАБОРАТОРИИ НОМЕР ШЕСТЬ… — И после секундной паузы: — УТИЛИЗАЦИЯ ОТМЕНЕНА ПЕРВЫМ АДМИНИСТРАТОРОМ.

В следующее мгновение, воспользовавшись передышкой, я прилаживала наощупь вторую биомеханическую ногу. Я чувствовала, как по щекам ползут горячие ручейки – последствия перенапряжения. Кровь застила глаза, забивала их начинающими густеть каплями, и кляксами капала на пол, но мне было плевать. Я всё видела и так – вычерченные на чёрно-сером полотне линии предметов вокруг, за которыми тут и там пульсировали пятна. Я точно знала, что сейчас стена раскроется, и здесь появятся люди. Кто они и как выглядят, мне было неведомо, но я чувствовала их гальванические ритмы.

Они шли, чтобы мне помешать.

Скрежетнул рейлинг, одна из висевших у стены капсул, послушная взгляду, сорвалась с крепления и метнулась к прямоугольнику двери, едва начавшему расходиться в стороны. Томящуюся в нише голову обдало ветром, а брошенная на опережение капсула исчезла в проёме, и из-за двери донёсся грохот. Застонал и лопнул металл – и вторая капсула полетела вслед за первой, а затем двумя рывками мысленного взора я сомкнула створки входа. Зигзагообразное движение – дверной механизм перекосился, сломался, заклинивая дверь, и движение по ту сторону прекратилось. Вход был надёжно заперт – по крайней мере, на время.

— Ты же выпустишь меня отсюда? — затараторила Вера. — Возьмёшь меня с собой? Только ты это… Вытрись хотя бы, а то уж больно кровишь. Так мы далеко не уедем…

Я едва могла раскрыть глаза. Тёрла веки, размазывая по лицу бордовые разводы, пачкала ими белоснежную майку.

«Взять тебя? После того, что ты сделала? А может, лучше размозжить твою голову о пол, растереть остатки и пойти искать тех, кто держит меня здесь? Завершить начатое, отомстить, убить всех, кого встречу на своём пути, используя свои новые возможности!» Сладкая месть, позабытая на время, с новой силой вспыхнула воспоминаниями о гибели моего друга от рук чудовища, которое теперь было в моей власти.

Поднявшись на ноги, я встала напротив капсулы с головой внутри и сжала руку в кулак.

— А теперь я прикончу тебя.

— Опять угрозы, — с картинной усталостью пробормотала голова. — Ты всё время угрожаешь. Знаешь, сколько угроз я слышала за свою жизнь? Бессчётное количество. Но… признаюсь, твои угрозы звучат наиболее… душевно. Прямо сердце сжимается. Продолжай…

Помещение наполнилось едва различимым свистом кинетических усилителей, а в глазах головы напротив будто бы на мгновение мелькнул страх. Или показалось? «Нет, в любом случае, это было бы слишком просто. Я убью тебя иначе – так, как теперь умею. Практика пойдёт только на пользу… Сейчас я возьму тебя, оторву от этих искусственных жил и капилляров, подниму в воздух и хорошенько жахну о стену…»

— Я вижу, ты, как всегда, поступаешь по-своему, — прозвучал вдруг негромкий, но вездесущий женский голос.

— Я не верю вам! — зарычала я, узнав Софию, и мой голос под волной адреналина и ярости прозвучал чужим. — Я не верю никому! И даже не пытайтесь меня принудить к чему-нибудь!

— Вопрос доверия – всегда самый чувствительный, — будто бы согласилась девушка. — Но мы можем договориться хотя бы в этот раз. Я пошла тебе навстречу и даю шанс сделать правильный выбор… Ты ведь знаешь, что всё опять закончится как обычно с той лишь разницей, что ты просто сильнее устанешь. Так почему бы не сэкономить самый ценный ресурс – время?

— Я не хочу здесь находиться! — рявкнула я, принимая боевую стойку. — И сделаю всё, чтобы меня опять не разобрали на части! Вариантов всего два – либо я уйду отсюда, либо кто-то снова сдохнет!

— Я видела твою омниграмму, — неожиданно спокойно сообщил голос. — Просмотрела целые месяцы твоей жизни. Пережила вместе с тобой всё, что было… До этого мне казалось, что я знаю тебя, но я глубоко ошибалась. Теперь я знаю, почему ты такая…

— Заткнись! Ты не можешь меня знать!

Голова рядом со мной ехидно усмехнулась.

— Они решили, что могут использовать твои воспоминания лучше, чем ты сама, — насмешливо протянула она и словно покивала, едва заметно пошевелив гофрированной шеей. — Вот только они не учли, что воспоминания стали твоим оружием. Недооценка – типичная ошибка, которую людишки совершают раз за разом.

— Ты тоже завали, — приказала я. — Мешаешь сосредоточиться.

— Чтобы меня укокошить? — с напускным удивлением вопросила Вера. — Пока мою капсулу таскали туда-сюда, переносили с допросов на исследования, а потом обратно, и вновь в эту операционную, я хорошенько изучила здесь всё. Я помню каждый шаг, каждый поворот коридора, звуки полов напротив каждого помещения и гул механизмов за стеной. Знаю, сколько секунд лифт поднимается в вестибюль. А вот что помнишь ты?

Она замолчала, и её чёрные, бездонные глаза сверкнули холодным, расчётливым огоньком – как у картёжника с последним козырем на руках. Эта тирада застала меня врасплох. Подобным пониманием ситуации я похвастаться не могла – я даже не знала, где была до пробуждения. Но как я могу верить ей?!

— Посмотри на себя, ты ведь как младенец, — издевалась голова. — У тебя нет шансов выбраться отсюда в одиночку. Одна голова – хорошо, а две – ещё лучше. Но в нашем случае голова одна на двоих – и явно не твоя…

Магнитные поля живых существ, их едва уловимые индукционные токи – каким-то образом я чувствовала людей, догадывалась о том, что они уже собирались рядом с помещением. Сверху, снизу, по сторонам – некоторые двигались мимо, другие приближались. Меня окружали. Пытались загнать в угол.

— Иногда нужно занять чью-то сторону, — сообщила София через репродуктор. — Иногда непонятно, что делать дальше. В такие моменты, чтобы принять решение, мы обращаемся к памяти, собираем в единое целое картинку из того, что помним. Склеиваем лоскуты прошедших дней. Места, где когда-то были. Олинала, Челябинск, Москва, Порт-Лигат, Асканий…

— Всё это пустые звуки, — отмахнулась я. — Я помню какие-то вспышки ярких событий, как редкие острова над водой, но тебя там нет. Ты – ложь!

— Острова над водой? — задумчиво протянула София. — Интересную ассоциацию можно было бы построить. Иногда ассоциация – это маяк, ведущий нас в правильном направлении… Ты вспоминаешь маяк?

— Нет, — отрезала я.

Голова с чёрными глазами, изучая, казалось, мою душу, вопросила:

— А что вообще из прошлого ты помнишь? Меня? Может быть, нашу интернатскую Анютку? Или тех подонков, что перебили наших ребят, а потом забрали оставшихся?

В поле зрения из ниоткуда, будто проступив на сетчатке, вплыл небольшой кусочек картона. Словно пёрышко, вильнул перед глазами и упал в рефлекторно протянутую ладонь. Я не почувствовала касания, но голограмма была настолько чёткой, тактильной, что пахла пылью и солнцем. С неё на меня смотрели трое. Всё новые далёкие воспоминания пробуждались при виде запылённых фермеров – старика, девчонки с протезами, в синем комбинезоне и высокого загорелого повесы. Марк Сантино.

Движение с той стороны стены замерло, а я подняла глаза. Раскуроченный многофункциональный робот выжидающе смотрел на меня окуляром камеры.

— Я помню Пирос, Марка и дядю Алехандро, — ответила я и опустила взгляд – фотографии уже не было, невесомая голограмма исчезла. — Помню Каптейн и друзей из интерната… Но тебя там не было! Тебя не было нигде, и я тебе не верю!

— Всё правильно, ты идёшь от начала к концу, — терпеливо увещевала София. — Ты восстанавливаешься. Но у нас больше нет времени. Мне нужен твой ответ. Ты в деле?

— Мой ответ – нет, — процедила я. — Только не тебе, а себе. Нет! Всему, что было до этого момента и будет после!

София отчётливо вздохнула, и в этом вздохе прозвучала вся её усталость, все семьдесят шесть смертей и холод пепелища, на котором она теперь оказалась.

— Что ж, — сдавленно проговорила она, — если ты не хочешь себе помочь, тогда никто другой не в силах.

Спустя мгновение над самым ухом разорвался воздух…