… Сон тянулся бесконечно, перетекая из одного видения в другое. Менялись места, лица, ситуации, двигались губы, и с них падали в тишину неразборчивые слова. Бессчётное количество раз я видела разнообразные вещи, места и людей, но ничто из этого не было связано с другим. Лоскуты воспоминаний ураганом крутились вокруг тишины, в которой я пребывала, будто в центре смерча. Некоторые моменты проживала по кругу, по нескольку раз, но все они неизменно рассыпались в груду несовместимых друг с другом деталей от разных пазлов…

Свежевыкрашенный, пахнущий олифой родительский дом стоял на берегу бескрайнего поля, а стены вмёрзшего в сам воздух ледяного памятника звенели, словно хрусталь. Горный ручей убегал куда-то меж деревьев по ступеням заснеженного каменистого склона. Вдоль выжженной пустыни вдогонку вездеходу нёсся суетливый пылевой вихрь, а морской берег, съеденный мегаполисом, вновь отвоёвывал себе жизненное пространство. Океан затаскивал под воду остатки цивилизации, усталый заснеженный город накрывала долгожданная ночь, а сизые безжизненные скалы безжалостно полосовала огнём алая звезда…

Всё это возникало и исчезало, дымом от кострища развеиваясь по ветру.

Являлись лица людей, которые могли быть кем угодно – округлые и продолговатые, острые и румяные, усталые и отдохнувшие. Некоторые люди были похожи на мокрых воробьёв, другие – на крыс, надёжно припрятавших съестное, а кое-кто из них таращился подобно хищной сове на добычу. Были и приветливые, расслабленные, лучащиеся. Мелькали случайные прохожие и человеческие тени. Белозубо улыбался загорелый повеса, вальяжно развалившись за рулём аэрокара. Печальная старушка в автобусе считала потёртые медные монеты, а на полу в груде проводов сидел взлохмаченный человек в пыльной чёрной форме – такой же пыльной, как и его жёсткие седеющие волосы. Худой жилистый подросток в медицинском халате привычно смолил возле открытого окна. Бело-серый халат, на котором всегда не хватало пуговицы, цветом был совсем как простыня, которой накроют его безжизненное тело позже…

Мстительная жажда справедливости кинула меня в дрожь. Рука сама собой сжималась, требуя стали, чтобы отомстить за друга – по которому уже кругу. И спустя шесть секунд, которые понадобились мозгу, чтобы осмыслить возникший порыв, сны прекратились…

— Есть здесь кто-нибудь? — услышала я свой голос.

Вязкая тьма вокруг была непроницаемой. Гулкая птица сердца колыхалась в тесноте саркофага, и его стены давили на кожу со всех сторон. Внутренний гироскоп пришёл в движение – капсула, в которую я была погружена, перемещалась. Спустя мгновения мир утвердился в горизонтальном положении, и тьму перед глазами надвое разрезал луч света.

Глаза ещё привыкали, а я уже вспомнила облезлый лазарет интерната посреди непролазных лесистых болот. Я знала, что увижу.

— Отто, пожалуйста, — пробормотала я. — Дай мне ещё обезболивающего…

Это был всё тот же зацикленный кошмар про беспомощность. Я вновь проснусь под присмотром вечно воняющего куревом медбрата Отто. След от иглы на коже, казалось, отпечатался незаживающим рубцом. Уколы смертоносного фентанила, что облегчал боль плоти, вживлённой в металл, едкими приступами будут напоминать о себе всю оставшуюся жизнь…

— Всё тот же отрезок, — разочарованно протянул кто-то. — Уже шестой прогон омниграммы, а мы не продвинулись ни на шаг.

— Тем не менее, наблюдается аменция. — Расплывчатое пятно с очертаниями врача склонилось надо мной. Дыхание его было странным – отсутствующим, пресным, холодным. Движение воздуха, имитирующее жизнь. — Похоже на неожиданный побочный эффект от ввода деблокатора. Тактильная память подстегнула регенерацию нейронных связей. — Лицо повернулось в сторону и распорядилось: — Ассистент два, готовьте кетаминовый буфер на случай, если «заискрит» между новым глиальным узлом и височной долей. Побочное отмирание нейронов не должно превысить процент брака.

Я пыталась сориентироваться в оболочке, которую мозг выдавал за свою. Связи были неправильными, сигналы – тупыми и запаздывающими. Тело, в которое меня зашили, было холодным кожаным мешком, набитым чужими, мёртвыми мускулами. Я ворочалась в его тяжёлых, негнущихся складках, силясь сфокусировать взгляд на бледном мутном пятне лица, плывущем на волнах полутьмы.

— Отстаём от графика, — заметила другая размытая клякса, появившись сбоку. — Я считаю, что через височную долю мы ничего не добьёмся. Мы ходим по кругу.

— А что вы предлагаете? — спросило первое пятно. — Она сама возвращается в этот интернат раз за разом. К тому же, воспоминание именно о её приятеле стало спусковым крючком на полигоне.

— Итак, насчёт Отто, — задумчиво произнёс кто-то ещё, почёсывая подбородок. — Ассистент номер один, посмотрите, не осталось ли фрагментов с ним, за которые можно размотать всё остальное? Что-то у них там кроме привязанности и мести… Может быть, общие знакомые?

Ложе исчезло, и я оказалась в новой сцене призрачного кино. Мимо бесшумно двигающих ртами безликих подростков пронесли носилки, укутанные белой простынёй. Чужая горечь заливала мои глаза влагой, и в поле зрения появилась она – остролицая, черноволосая девчонка. Но черты её поплыли, сглаживаясь, становясь круглыми, а цвет глаз перебирал оттенки, будто кто-то искал нужную комбинацию в базе данных. Лицо девчонки держалось секунду, затем распалось на блоки пикселей. Пропал нос. Глаза поплыли в разные стороны, как на испорченной голограмме. Губы беззвучно шевелились в такт искажённой, прокрученной задом-наперёд фонеме: «…тен-ац-ил…аз-ил…». Потом и это съехало в радужное месиво, и меня выбросило обратно в колодец слепящего света, привинченного к креслу.

— Ассоциаций нет, — с лёгкой досадой заметил ещё один невидимый участник зловещего консилиума. — Все каскады сигналов уходят в клауструм и там затухают… Может быть, ещё раз запустим их ссору с Отеро? Тогда выброс кортизола и норадреналина зашкалил.

— Показывали уже раз десять, — скептически пробасил кто-то. — В таком виде воспоминания извне сознание считает ложными и откидывает. В памяти лакуна в четыре года, и заполнить её можно лишь в оригинальной последовательности – да и то, может не сработать.

— Помолодела сразу на четверть жизни, — пробормотало расплывчатое пятно. — Мы не сможем показать ей всё, что происходило за эти годы. Слишком долго мотать катушку. Должен быть другой способ добраться до её самоволки в пещеры.

— Забудьте про омниграмму, мозг забраковал её, — весомо сказала чёрно-белая клякса, появившись в поле зрения. — Завтра нужно будет отдать её отделу «П», и продолжить мы сможем только через неделю. Совет дышит мне в затылок и требует информации. Пора переходить к самому простому и эффективному.

Небрежными взмахами ладони человек листал дымчатое полотно голографической картотеки. Все остальные внимательно слушали – говоривший был главным.

— Прямая сверхстимуляция гипоталамуса, — заявила клякса, приобретая очертания человека в тёмном костюме. — Чем сильнее будет разряд, тем больше задействуется областей мозга. Какие-то сверхдлинные связи наверняка остались, просто мы их пока не видим. Добавьте побольше естественного адреналина – и вперёд. По результатам – доложить мне.

Чёрный человек пропал из поля зрения, и потолок надо мною раздался в стороны, заливая всё вокруг прошивающим насквозь светом. Слепящая полоса расширялась, накрывая комнату пятном холодного пурпурного свечения, прожигая стиснутые веки. Я не чувствовала ног в этом чужом теле, онемение охватило единственную руку. Проступающие на поверхности сознания клочки воспоминаний и фантомное беспокойство подсказывали: конечности когда-то ампутировал робот на старом космолёте. Я помнила его последние слова под вой ветра за железной обшивкой.

«Боюсь тебя огорчить, дочка, но тебе придётся попрощаться с ладошками и ступнями», — скрежетало динамиком нелепое нагромождение металла и пластика.

— Теперь она дрейфует в обратном направлении, — заметил сбоку один из ассистентов.

Заснеженная взлётная площадка космопорта всё ещё стояла перед взором, от её поверхности только что оторвался последний корабль. Лица в иллюминаторах светились радостью – фортуна улыбнулась им, унося прочь с погибающей планеты. Бледные ладони колыхались в ответ на взмахи леденеющих рук фигурок, бегущих от далёкого автобуса, а слова скрежещущей машины с тысячей манипуляторов крутились в голове – с тех самых пор, как я оказалась в лазарете интерната.

— Мне же удалось спастись оттуда, — прошептала я, кое-как свыкаясь с ярким светом, бьющим в глаза. — Там все замёрзли, а я спаслась… Только я…

— Так и есть. — Одно из пятен кивнуло и приблизилось. — Скажу больше – изучив слепок вашего сознания, мы пришли к следующему заключению: вам невероятно везёт. Но мы с вами здесь не по этой причине.

— Где доктор Хадсон? — бредила я, влекомая потоком воспоминаний по волнам времени – то вперёд, то назад. — Он обещал поставить мне протезы. Позовите Хадсона…

Я старалась разглядеть то, что скрыто во тьме, за спиной человека в белом халате, который не был доктором Хадсоном.

— Здесь нет ни доктора, ни Отто, ни ваших школьных приятелей, — сказал незнакомец, пристально глядя на меня бесцветным прищуром. — Всё это случилось давным-давно, много лет назад. Они уже сгнили в земле, а вы – давно выросли.

— Много лет назад? Нет… Не может быть, — бормотала я. — Вы не доктор… Где он?

Я попыталась пошевелиться. Взгляд сфокусировался, скользнул вниз – и вернулось осознание того, что шевелить нечем. Поперёк груди протянулись фиксаторы, намертво приковавшие бесчувственное тело к поверхности, а единственную руку, затянутую бинтами, я не ощущала вовсе. На лоб лёг плотный стальной обруч. Высокое ложе поднялось ещё выше, под самый свод стеклянной крыши. Или, быть может, опустился потолок?

— Нам нужно получить от вас кое-какие сведения, прежде чем мы передадим вас паранормальщикам. С некоторых пор это стало политическим вопросом.

Наголо бритый и бледный, как моль, будто существо, никогда не видевшее солнца, человек в белом халате пытливо заглядывал мне в лицо. Чуть поодаль, скрестив руки, стоял его близнец. Несколько секунд человек сверлил меня взглядом холодных немигающих глаз, а затем исчез из светового столба, в центре которого из пола произрастал мой одр, словно странная и нелепая выставочная витрина.

— Вы знаете, что есть величайшее изобретение человека? — спросил мужчина в серой медицинской шапочке, оттеняя потоки слепящего света.

Легонько позвякивало, краем глаза я отмечала движение. У боковой стены возвышался стол с прораставшими на нём приборами. Рядом с ним расположились две спины, затянутые в белое, ещё двое стояли поодаль, и все они были абсолютно одинаковыми, как однояйцевые близнецы – даже одежда не различалась.

— Инструмент, — наставительно ответил близнец на собственный вопрос. — Именно инструмент дал человеку разумному всё, что тот имеет. Крышу над головой, пищу, энергию, другие инструменты…

По ушам ударил звонкий щелчок, сам на себя многократно помноженный металлическими стенами небольшого помещения, и недобрые предчувствия заставили по-звериному застыть, замереть.

— Если у вас нет инструмента – вы не можете ничего, — продолжал мужчина. — Но создайте инструмент из того, что есть под рукой – и вы обретаете могущество. Возможность воздействовать на окружающий мир.

Один из близнецов вновь появился в белом луче света. В руках он держал какой-то предмет. Некоторое время я пыталась сообразить, что это, и наконец до меня дошло – это самый обыкновенный гвоздезабивной пистолет. Такой, которым приколачивают черепицу к кровельным балкам.

— В полной мере всё это касается и людей, — сказал мужчина, вновь нависая надо мною и обдавая меня ледяным бесцветным дыханием. — Мы часто становимся инструментами в руках других, и, наоборот, обретаем власть над другими инструментами. Круговорот молотков и гвоздей в мире – это данность, которая заставляет его шестерёнки вращаться… Впрочем, вам ли не знать? Вы же убедились в этом на собственной шкуре.

— Вы сегодня чересчур разговорчивы, ассистент номер два, — сказал кто-то.

— Мы с подопытной почти друзья, — сказал бледнолицый в сторону. — Иные друзья не проводят вместе столько времени. Я хорошо знаю её болевые пороги. Это… сродни близости.

— Что вы собираетесь делать? — едва слышно спросила я.

— Иногда экстремальные ощущения помогают добраться до хорошо спрятанных механизмов и связей в сознании, — пояснил бледнолицый. — Конкретно ваш мозг скрывает от посторонних целую сокровищницу, но нас интересует только ваша память, а если конкретнее – один период, которого не было на омниграмме. Получить его оказалось крайне непростым делом, поэтому теперь нам придётся пользоваться тем, что работает быстрее всего – болью.

Грянул щелчок – не звук, а взрыв белого света внутри черепа. Мир сжался до одной точки – тупой, раскалённой пульсации в руке. Собственный крик пробился сквозь оглушение как что-то постороннее, далёкое. Боль, навылет пробурившая прикованную руку, была настолько абсолютной, что на секунду отменила само понятие «я». Была только она – всепроникающая, тотальная истина погружённого в мясо стального жала.

Когда адреналин заполнил кровоток, разгоняя сердце и бросая тело в горячий пот, мир перестал трястись и постепенно стал возвращаться на своё место – рядом с болью, мучительно выстраиваясь вокруг неё.

— Вы чувствуете иронию? — невозмутимо осведомился безликий. — Органическая конечность, которую вы когда-то считали своим подарком, в итоге оказалась нашим инструментом.

— Что вы от меня хотите?! — воскликнула я, пробиваясь обратно в мир сквозь смесь агонии и искреннего изумления.

— Нам нужно выяснить маршрут, по которому вы двигались во время спуска в пещеры, — рутинно сообщил он. — Это случилось до отбытия на Пирос.

— Я не знаю, о чём вы! Я правда не знаю!

— Вы просто не знаете о том, что вы знаете, — с ноткой поучения в голосе сказал бледнолицый, будто преподаватель, обращаясь к нерадивой студентке. — Отголоски всего, что с вами происходило, лежат не только в коре – иногда достаточно воздействия на гипоталамус, и гиппокамп услужливо накидает фрагментов, которые, казалось бы, навсегда утрачены. Вам нужно лишь показать их нам, и мы сами склеим их воедино. Дайте нам хоть что-нибудь. Что угодно – звуки, образы, память вестибулярной системы… Номер третий, что на приборах? — бросил он в сторону.

— Дзета-ритм разночастотный, есть ответ от гиппокампа, но снова гаснет на уровне барьера.

— Похоже, нужно добавить ещё немного стресса…

Звук взводимого курка – и новый щелчок пробил руку, окуная с головой в алую пучину. За щелчком сразу последовал второй, третий, четвёртый… Они сливались в одну непрерывную сверлящую агонию. Кажется, я кричала, но собственный голос был чужим – за прошедшие секунды тело моё стало старше на несколько лет.

Красное марево перед глазами бурлило, я отключалась – как делала это вчера, позавчера и неделю назад – ровно с того момента, когда железные манипуляторы внесли меня в корабль посреди снежно-ледяной смерти. Быстрее и лучше всего на свете я научилась отключаться, закрываться от этого мира в коконе собственной чёрной меланхолии, в погнутой клети искалеченного тела.

— Вам нелегко, — пробивался сквозь гул в ушах незнакомый и ненавистный голос. — Но так и должно быть. К сожалению, истина в этом мире даётся через страдания. Я, впрочем, попробую немного помочь вам, чтобы было легче восстановить картину событий. Можете ничего не отвечать.

«Последнее, до чего мне есть дело – это до ответов тебе…»

— Несколько недель назад вас забросили на Пирос в составе экспедиционной группы, — сообщил мужчина.

Новый щелчок – и мой чёрный кокон вновь захлестнула багряная волна. Я не смогла крикнуть. Силы закончились, вышли наружу – а перед глазами бешено замелькали хаотичные картинки. Люди в военной форме, пыльная ферма и бегущие по полю силуэты с жуткими, искажёнными лицами… Плачущий ребёнок и безразмерное чувство опасности…

— Есть движение! — воскликнула тень в стороне. — Данные обрывочные, нечёткие, но уже что-то.

— Вашей задачей было найти пропавшего человека, и он был найден, — с напором говорил бледнолицый. — Вам же не повезло, и в ходе эвакуации вас оставили в одиночестве и без связи, но вам каким-то образом удалось добраться до корабля Ассоциации Вольных Пилотов, который вывез вас с планеты и передал на транспортировку обратно на Ковчег. Корабельный врач произвёл незарегистрированное вмешательство в вашу память, однако в ходе гиперпрыжка процесс стирания памяти был нарушен, а механизмы её обработки – остановлены. Это не помешало вам стать отвлекающим фактором для бывшего руководства колонии, что прямо или косвенно привело к смене власти. Но интерес к вашей персоне не угас – напротив, после инцидента на Последнем Доводе…

— Переходите ближе к делу, ассистент номер два, — потребовал кто-то. — Мы здесь за конкретными воспоминаниями. Подземные пещеры. Созерцающий. Маршрут. Оцифруем, сопоставим с картой. Вот, что сейчас важно.

Повисла тишина. Обливаясь слезами и потом, я ждала следующий щелчок, но он не последовал. Ассистент номер два вновь обратился ко мне:

— Ещё до отправки к Пиросу вы на целую неделю пропали в глубоких подземных пещерах – и этот отрезок вашей жизни заблокирован на глубинном уровне, как защищённый криптографический контейнер. Давайте попробуем вспомнить, вступали ли вы в контакт с энергетической сущностью, обитателем Ковчега – с тем, кого здесь называют Созерцающим? О чём шла речь в ходе контакта? Вы были там наедине или с кем-то ещё?

Я пыталась что-то ответить, но вместо слов с губ сползал сиплый, едва слышный стон.

— Не нужно ничего говорить, берегите силы, — вещало бледное лицо над глухим воротником. — Вам достаточно лишь подумать, и мы тут же это увидим. Хорошенько постарайтесь, и всё это сразу же закончится. О чём вы беседовали с Созерцающим?

— Я… я найду…

Чужой свистящий шёпот падал с моих уст. Истязатель тем временем наклонился поближе.

— Что вы говорите?

— Я найду… и убью тебя, — прошипела я, увлекаемая волнами боли куда-то в открытое море забытья. — Прикончу всех вас… Разберу на части…

— Интересно, каким же образом? — иронично спросил «номер второй». — Всё, что у вас есть – это одна рука. Крючкова рядом нет, так что…

— Ассистент номер два! — грозно произнёс кто-то. — Посмотрите пока за приборами.

— Хорошо, — отозвался безликий, вздохнул и исчез из поля зрения.

Появился второй близнец, помедлил немного, пристально глядя мне в глаза, и наклонился куда-то вниз. Щёлкнуло, холодный металл на запястье сменился хватом бледной кожи – бледнота её ощущалась почти физически. В руку мою легла твёрдая рукоятка, и дрожащие пальцы сомкнулись на ней.

— А теперь давайте вы, — сказал человек и приставил стальной шпиндель орудия к лацкану серого халата.

Моя онемевшая ладонь сжимала рукоять, но я не чувствовала пальцев, синих от холода, бессильно скользящих по металлу – зато видела ровный ряд шляпок гвоздей, вколоченных прямо в тугую повязку, бывшую некогда белоснежной. Струи крови стекали по материи, собираясь где-то подмышкой, смешиваясь с солью на коже.

— Вам не придётся никуда идти или искать меня, я уже здесь, — вкрадчиво произнёс мучитель. — Ну же, не стесняйтесь, жмите на курок. Я разрешаю.

«Такая возможность отомстить… Я не могу её лишиться! Ты получишь своё прямо сейчас! Давай же, немощный палец, дави же на спуск!»

— Жмите на курок, — повторил он.

Громогласно щёлкнуло орудие, выпуская на волю острый снаряд. Глухо чавкнуло, треснула материя. Безликий едва заметно дёрнулся, всё так же изучая меня прозрачными глазами.

Из угла тем временем донёсся голос:

— Подобные игры с пациентами чреваты дисциплинарными взысканиями, номер первый.

— Я знаю, что делаю, — отрезал тот. — Не нужно учить меня моей работе.

— Я просто хотел сказать, что за порчу оболочки…

— Следите за показателями, второй! — отрезал безликий. — Уровень адреналина сейчас должен зашкаливать. Постарайтесь войти в резонанс с гиппокампом, я в вас верю.

Холодная рукоять вызывала к жизни причудливый калейдоскоп видений. Возникшее было испуганное, полное мольбы толстое лицо с поросячьими глазами сменилось злобным оскалом растрёпанного, гниющего заживо чудовища, несущегося прямо на меня.

— Есть волновая активность.

Рутинным, отработанным движением строительный пистолет был изъят из моей руки.

— Что там?

— Кажется, она вспоминает что-то ещё. Пройдём по искре?

— Давайте посмотрим.

Удовлетворённая улыбка. Его бесцветные глаза вновь всматривались в тёмное нутро колодца, ко дну которого я медленно спускалась сквозь аморфную бездну…

… — Запомни, если сумеешь, — дрогнувшим голосом сказал сгорбленный старик в старомодном коричневом костюме. — Здесь, в этом аду, у тебя всё ещё есть друг.

Пропав из поля зрения, он принялся прохаживаться взад-вперёд по комнате с плохо скрываемым волнением.

— Мне с трудом удалось согласовать визит сюда, и через час они увидят всё, что здесь сейчас происходит. Они узнают всё, что я тебе скажу, но спустя этот час я буду очень далеко отсюда.

— Кто это – они? — слабо спросила я, вспоминая, как зовут этого старика.

Агапов то появлялся в поле зрения, то исчезал, а я лежала, совершенно не ощущая своего тела, и смотрела в серый потолок. Кажется, здесь до этого был кто-то другой. Он что-то делал со мной, но я уже не помнила, что.

— Офицеры комитета. Совет, который рассматривает твою жизнь под микроскопом. —Агапов беспомощно развёл руками, и в этом жесте была вся его усталость и отчаяние. — Видишь ли… Те, кого я знал когда-то, исчезают один за другим. Макарова больше нет, его отправили в вечный полёт вслед за Крючковым. Совет посчитал, что третий военный переворот колонии ни к чему. Градов… Врач, который делал тебе амнезоферез, попросту исчез. Как будто не было. Ни одно из миллионов записывающих устройств не запечатлело его после вашего возвращения на «Аркуде». А Фройде… Мне кажется, его заменили на кого-то другого или подчистили ему память. Теперь он молчалив, холоден, безэмоционален. Но самое странное в том, что он перестал моргать. Напрочь. А ты…

— Что – я?

Владимир Агапов помедлил.

— Они зачистят всех, кроме военных, которые им пока нужны, — перейдя на шёпот, заговорил он. — Я не могу защитить тебя. Да я и себя защитить больше не смогу, а всё идёт к тому, что придётся. «Опека» окончательно закрыта. Проект терраформирования набрал обороты. Лет за тридцать, я думаю, справятся с атмосферой, а остальное уже распланировано. Я считаю всё происходящее глубоко неправильным, но не стану дожидаться, когда система сочтёт меня опасным.

Взволнованное лицо вновь установилось надо мной, мудрые водянистые глаза заглянули прямо в душу.

— Ты несколько подзабыла о своём предназначении, но сможешь вспомнить – я убеждён. «Книгу» нужно уберечь от рук, которые к ней тянутся, а мне сейчас это будет сделать легче, чем тебе. Я воспользуюсь своим шансом. И… пожелаем друг другу удачи.

Морщинистая рука тепло коснулась моего плеча. Развернувшись, старик заковылял прочь и исчез из поля зрения в жерле мутнеющего туннеля…

… — Височная доля работает, — сказал кто-то в стороне. — Ритм нечёткий, затухающий.

— Она вспоминает, но вернёмся чуть назад по синапсу, — сдержанно ликовало бледное лицо над серым халатом. — Я сделаю картинку поярче…

Безликая тень скрылась, а в глаза вновь ударил слепящий свет. Клацнул металл, и стальное ложе с жужжанием поползло вверх, навстречу прозрачному потолку, над которым раскрылся пурпурный купол ледяного неба.

— Столько секретов сокрыто в этой голове, — усмехнулся голос. — Тайн, о которых не подозревает сам носитель… Да и мы до некоторых пор не обращали внимания на эти незначительные мелочи в вашей биографии. Великий Исход, эксперимент Кураторов, контакты с редчайшими животными Сектора, битва воли с Эмиссаром, беседы с духами… Ваша жизнь чрезвычайно богата на события. Осталось всё это изучить, декомпозировать и воспроизвести необходимое. Только дайте нам достаточно времени…

— Номер первый, позаботьтесь о сетчатке, — сказал кто-то сбоку.

Свет ослеплял, выжигал глаза, а безликий «номер первый» нацепил на меня невесть откуда взявшиеся защитные очки на поллица.

— Наблюдение за собственной сепарацией обычно даёт лучший эффект на допросах, — сказал он, опуская на глаза тонированный щиток. — Но сегодня нам везёт с погодой. На полюсе, в царстве вечного дня в ясную погоду особенно хорошо…

Вздёрнув руку кверху, он зафиксировал её в железном обруче, а ложе моё с жужжанием повернулось набок. Потолок содрогнулся, прозрачной апертурной диафрагмой раздвинулся в стороны, образуя прямо надо мной зияющее отверстие в пунцовое небо.

Хлынула сверху ледяная стужа, пробирая до самых костей, моментально вымывая остатки тепла из помещения. Неведомая машина, до скрежета в сухожилиях растягивая конечность, подняла забинтованную руку по самое плечо – и, словно пробкой, заткнула ею адскую дыру, погружая вовне, в объятия нечеловеческого мороза.

— Итак, вы на правильном пути, — констатировал человек в сером халате. — Руководитель проектного бюро Владимир Агапов похитил ценный предмет и скрылся в каменистых пещерах под той самой купольной фермой, где вы некоторое время назад работали. Мы знаем, что путь его лежал примерно по тому же маршруту, что и ваш, но его поиски не увенчались успехом. Автоматы обследовали тысячу километров пещер радиусом в тридцать. Поэтому нам нужно, чтобы вы вспомнили всё, что сможете. Тогда, возможно, получится припомнить даже то, что вы не можете.

В стороне небо занимал огромный белый шар, из-за круглой груди которого на меня таращился фиолетово-червлёный полумесяц. Ослепительно мерцая, он обжигал глаза даже сквозь несколько слоёв защитного купола и закрытые веки. Ощущения в руке менялись, оттенённый болью мороз постепенно переходил в жар. Ультрафиолетовый зной и холод танцевали вокруг конечности, вызволенной наружу – и, сомкнувшись в объятиях, они утопили её в себе.

И пришло отсутствие – не боль. Чувство, что рука перестала быть частью тела. Сначала она стала стеклянной, хрустальной – я видела, как свет проходит сквозь неё. Потом стекло начало трескаться от жаро-холода, рассыпаясь на бриллиантовую пыль, которую тут же сдувало в никуда ледяным, шквальным ветром.

Это было не страшно. Это было прекрасно. И от этой красоты хотелось выть, потому что вместе с перебинтованной, окровавленной рукой в ультрафиолетовом вихре испарялась последняя иллюзия, что я – это моё тело. Оставалась только чистая, беспримесная боль существования, и она заполняла собой всё.

Карусель агонии набирала обороты. Жгучие слёзы струились по щекам, смешиваясь с горячим по͐том, а я погружалась всё глубже внутрь себя…

… За окном виднелась округлая верхушка полимерной юрты и сизые камни за укреплённым стеклопластиком. Почему-то я точно знала, что эти камни шершавые, как наждак. Владимир Агапов стоял возле прямоугольного окошка, сквозь которое по белой комнате разливалось сиреневое свечение.

— Человеческое тело – сложнейший механизм, в котором всё взаимосвязано, — скрипуче говорил он. — Но всегда находятся те, кто тратит его безграничные возможности на то, чтобы отбирать чужие крохи. Хотя под боком у нас невообразимые горизонты. Просто непредставимые…

Девушка с цветастой прядью в волосах, с ногами взгромоздившись в кресле поодаль, тихо усмехнулась:

— Новый человек создаётся не только знаниями. Когда об этом забывают…

Старик закончил за неё, глядя в пустоту:

… — происходит вот такое.

— Видимо, такова человеческая суть, — девушка обвела рукой комнату, и вместе с ней – всё, что нас сюда привело. — Может, всё дело в хватательном рефлексе? Ведь именно он появляется у младенца одним из первых. А значит, вытравить его сложнее всего.

— Без него младенец не смог бы выжить, — задумчиво возразил Агапов. — Здесь что-то другое. Потеря чувства меры, помноженная на осознание собственной конечности и утонувшая в страхе неизвестности…

— Я верю, что можно всё изменить, — произнесла девушка. — И Лиза тоже всегда в это верила, хоть и не признавалась.

Взгляд её карих глаз обратился ко мне. Я же замерла, словно мышь на ночной веранде, застигнутая врасплох включённым светом, и слушала этих двоих. Возникнув здесь из пустоты, я пыталась сориентироваться в пространстве. Голоса звучали слишком чётко, картинка была слишком яркой, лишённой полутонов, как в детской книжке. Обстановка не казалась угрожающей – она казалась ненастоящей. Но это был единственный доступный покой, и я ухватилась за него, как утопающий за соломинку.

— Она так и не поняла всей важности этого предмета, — с горечью произнёс старик. — Будь у неё больше информации, всё могло бы закончиться иначе.

— Ничего ещё не закончено! — неожиданно резко возразила девушка, но тут же понизила голос. — И, знаете ли, было как-то не до этого. Перед ней, как и передо мной стоял вопрос выживания в принципе. То, что мы сейчас здесь, на Ковчеге – это просто сродни чуду.

— Да, я и вправду несколько завысил собственные ожидания, — признался он. — В конце концов, всё пошло наперекосяк с самого начала. И не без участия старины Мэттлока с его предосторожностями…

— Она говорила, что он избегал рассказывать ей о будущем, — прищурилась Софи. — Если вообще что-нибудь о нём знал, но я так и не нашла рационального объяснения тому, что он тогда оказался на пляже… Представляете, у него был с собой самый обычный полиэтиленовый пакет – и только это спасло мой ноутбук со всеми вычислениями…

— Тогда маяк для «Аркуды» включал бы уже «Фидес». — Вздохнув, пожилой мужчина обернулся, смерил нас по очереди взглядом сквозь толстые линзы очков и принял какое-то внутреннее решение – я поняла это по изменившемуся выражению лица.

Просеменив к стулу напротив, он опустился на сиденье и заявил:

— Я расскажу вам всё, что знаю о «Книге».

Повисла тишина. Старик прокашлялся, выдержал паузу и продолжил:

— Этот предмет открывает доступ к временно͐й сингулярности.

— Временно͐й… чему? — скривилась Софи.

— Она названа так для удобства, — пожал плечами профессор. — Временна͐я сингулярность – это возможность оглядеть и запечатлеть один и тот же объект на всём протяжении его существования. И сделать это в один момент времени.

— Как это? — спросила девушка.

— Представьте, что существование объекта протянулось вдоль отрезка, лежащего перед вами. Вы одновременно видите и начало, и конец его бытия, и всё, что происходило с ним в каждый момент времени.

— И этот объект…

— Вы сами, — кивнул он. — Временна͐я сингулярность подобна выходу за пределы существующих четырёх измерений в некое пятое, где время превратится в такую же наблюдаемую со стороны величину, как длина, ширина или высота.

— Допустим, «Книга» позволяет увидеть прошлое, не полагаясь на собственную память. — Девушка скептически подняла бровь. — Это можно сделать с помощью обычной омниграммы.

— Слепок сознания точно так же выцветает со временем и почти такой же нечёткий, как и большинство наших воспоминаний, — отмахнулся Агапов. — А здесь – детальный и подробный путь собственного сознания с самого зарождения до текущего момента. Всё вплоть до щекотки в носу и солнечного блика на глазах.

— Вы сейчас серьёзно? — недоверчиво протянула София. — Увидеть собственную жизнь с начала и до самого конца? Включая то, что ещё не случилось?

— Вот здесь и начинается самое интересное. — Старик потёр залысину и устремил взор в никуда. — Всё, что находится дальше засечки настоящего времени – назовём её так, – постоянно меняется. Буквально хаотичные изменения. Настолько частые и зависящие от стольких мелочей вокруг вплоть до положения отдельных предметов, что увидеть достоверное будущее не представляется возможным. «Книга» пишется в реальном времени, прямо сейчас. И прямо сейчас, ты, Лиза… — Он вдруг посмотрел на меня. — … уже свободна. А где-то – уже мертва. А здесь, в этой точке… здесь мы всего лишь наблюдатели.

— Но ведь можно из этих вариаций найти одну, правильную, — пробормотала девушка. — Или хотя бы предвидеть беду и избежать её.

— Безопасность и достаток любой может выбрать и без особых подсказок, — усмехнулся Агапов. — А что, если попытаться взять под свой контроль всё вокруг до малейшего движения атомов?

— Даже научившись воспроизводить законы Вселенной, вы не обуздаете одну вещь, — заметила Софи. — Чужую волю.

— С чужой волей сложнее, но не для того ли существуют единомышленники?

Владимир Агапов улыбался…

… — Ассистент номер три, введите контрольную дозу. Протокол завершён.

Голос расколол уютную картинку, как молоток – лёд. Сиреневое свечение в окне погасло, лица старика и девушки расплылись, словно акварель под струёй воды. Их слова обрывались на полуслове, превращаясь в белый шум, и этот шум остался единственной реальностью.

— На сегодня мы поработали достаточно, — донёсся из темноты задворок сознания бесцветный голос. — Ассистент номер пять, распорядитесь об уборке и поддерживайте стабильный сердечный ритм. На случай отголосков омниграмму снимать постоянно вплоть до передачи в отдел паранормальных явлений…

Онемение окутывало меня густой пеленой, засасывало в себя, словно втягивало в бездонную яму с жидким цементом. Я снова находилась в ложе посреди стеклянно-стальной комнаты, а сиреневое небо надо мной подпирал прозрачный потолок. Насквозь пропитанное влагой тело стремительно деревенело, остатки боли оттенялись бесформенным маревом обезболивающего.

— Необходимо передать её отделу «П» в исходном виде, — говорил угасающий, удаляющийся голос. — Вплоть до молекулы. Ассистент номер четыре, займитесь. И, пятый… Уберите уже, наконец, рвоту…

Я попыталась пошевелить рукой. Не было приказа – был лишь хаотичный сигнал от разбитого процессора в черепной коробке – и перед глазами, повинуясь ему, поднялась чёрная, обугленная ветвь. Не рука – реликт. Не было ни бинтов, ни кожи, ни даже мяса. Всё это спеклось и иссохло на паре обугленных по локоть, изогнутых костей – лучевой и локтевой.

Где-то в глубине, по атрофированным нервам, проползла фантомная вспышка того, чем эта ветвь была когда-то: кожей, мышцами, инструментом мести и спасения. Теперь это был лишь экспонат. Доказательство проведённого эксперимента. Ладонь в стерильной перчатке без усилия пригнула этот хрупкий сучок вниз, уложив на ложе, как кладут в футляр отслуживший своё инструмент.

Сверху на меня надвинулась чёрная крышка, что-то металлически щёлкнуло во тьме, и налитые свинцом и солью веки опустились под невыносимой тяжестью…