… Прежде, чем описывать время, нужно было ответить на вопрос, об который разбивается любая убеждённость: зачем?

Зачем не принять Вселенную такой, какая она есть? Зачем не смириться? Разобрать пространство на атомы, каталогизировать, измерить, а время – признать непостижимым абсолютом, подстроившись под него с помощью чисел, интервалов, циферблатов и календарей? Но… подстроиться – не значит понять. Это капитуляция. Это согласие быть даже не зрителем, а декорацией в процессе собственного стирания. В искусстве приспосабливаться человеку, увы, нет равных. Он мастер самообмана, но самообман – это всё тот же приговор, просто с отсрочкой.

Нет.

Не может человек позволить себе остановить познание. Иначе он утратит свою суть – этот вечный, до саморазрушения, поиск выхода из цикла до его завершения. Попытку избежать неизбежного. Потому что главный ужас – не в смерти, но в её предопределённости. В том, что твой путь от первого крика до последнего вздоха уже начертан в своде законов, и ты лишь перебираешь ногами, изображая движение. Если процесс познания бесконечен, рано или поздно эта задача вспыхнет в сознании человека как главный императив…

Один писатель сравнил жизнь со щелью света между двумя вечными, чёрными бесконечностями. Но пугала из них лишь одна – та, в которую мы летим со скоростью четырёх с половиной тысяч ударов сердца в час. Та, куда время ведёт нас, как немой сторож к последнему порогу. Этот провожатый молчит – он не ответит на вопрос «куда?». Он просто неумолимо толкает в спину, делая каждый шаг – шагом к небытию, а каждое воспоминание – надгробной плитой на могиле момента, который больше никогда не повторится.

Человек перестанет быть собой, если не попытается перерасти себя и из пассивного пациента времени превратиться в его хирурга, в архитектора… Потому что наблюдать – это удел раба. Смириться – удел трупа. А архитектор – это тот, кто вносит поправки в чертёж мироздания. Кто говорит «стоп» падению камня, «назад» – течению реки, «родись» – ещё не возникшей жизни. Это не гордыня. Это последний, отчаянный акт терапии для вида, обречённого на осознание собственного конца. Попытка диалога с безмолвной машиной мироздания, в которой мы – всего лишь шестерёнки, судорожно пытающиеся прочесть инструкцию к самим себе…

За прозрачным обзорным стеклом над линией горизонта вздымалась полусфера объекта Т-1 – гигантский, бездонно-чёрный шар терраформера, который казался отсюда окном, прорубленным в ничто в самой ткани бытия, – вернувшийся своим ходом из путешествия длинною в десятки миллионов лет.

Он был живым воплощением того самого «зачем». Не теорией, а практикой отчаяния, обретшей форму чуда. Доказательством того, что время можно не просто измерить – но положить под перо, как лист бумаги. Что будущее – не предопределённость, а текст, и у нас, наконец, появилось перо, чтобы вписать в него свою поправку к вечности…

Ни в какое кино я, конечно же, не пошла. Нужно было пообщаться с Тонио, который вот уже три часа не отвечал на входящие вызовы – ни технической команде, ни Курту, ни мне. При этом он был исправен и до сих пор передавал в центр управления накопленный массив информации. Семьдесят кветтабайт, в которых были заключены журналы обработки пяти планет в течение почти двадцати тысяч лет.

Я знала – молчание Тонио было особенным. И от этой тишины сосредоточенности, как у хирурга, вскрывающего тело времени и заглядывающего в его нутро, мне стало страшно – потому что он увидел нечто, для чего у нас, у людей, нет даже понятий…

Принцип древовидности времени был безжалостен: чтобы увидеть плоды своих действий, нужно было остаться в прошлом и жить в нём. Время было не рекой, а кроной дерева. И каждый миг предельная точка каждой его ветви даёт трещину, рассыпаясь на веер новых побегов, новых «завтра» и «секунду спустя». И нельзя прыгнуть на другую ветвь – можно лишь медленно вырастать вместе со своей, честно пройдя весь путь по стволу. Вырастать посредством взаимодействий с другими явлениями – словами, касанием, излучением, гравитацией…

Но если сделанные вами изменения никак не затрагивают пространство вашего отбытия, время отбытия в свою очередь останется в том же виде, в котором вы его покинули. Вы можете дожить до него, затем отправиться назад – и вернуться в пространство мгновением позже точки отбытия, избежав непредсказуемого временного парадокса.

Но Тонио нашёл способ взаимодействия со временем – не обойти это правило, а использовать его.

Именно так он и поступил, породив иное будущее для пяти ближайших экзопланет, но ограничив своё влияние на историю Земли до пренебрежительно малого.

Искусственный интеллект, мыслящая машина – дитя нашего страха перед пустотой и голода по вечности – управляла титанической автономной конструкцией, вела её по пределам обозначенного планом сектора пространства в поиске заданных планет, на которых можно было запустить процесс зарождения жизни, чтобы века естественной эволюции породили всходы из этих робких семян.

Т-1 повисал над очередным холодным шаром и терпеливо, век за веком, творил будущее. Обогащал атмосферу, нагревал поверхность, засеивая бесплодные пустоши семенами жизни. Его оболочка, бывшая и материей, и энергией одновременно, впитывала всё – радиационный зной далёких звёзд, рокот гравитационных волн, шёпот реликтового излучения – и, словно в алхимическом тигле, обращала это в жизнь. Он был садоводом, выращивающим миры из пустоты. Но в этом садоводстве вместо любви к цветам была холодная, безупречная логика исполнения замысла. Тонио не любил эти миры – он оптимизировал их. Жизнь была для него наиболее эффективным алгоритмом с заданными параметрами.

А потом он перемещался к следующему камню и повторял процесс. Снова и снова…

Двадцать тысяч лет для него были мгновением ока. Он видел, как рождаются океаны – не за миллионы лет, а как узор, проступающий на холсте под его кистью. Как первый одноклеточный организм, дрогнув жгутиком, делал первый выбор – плыть к свету. Это был не труд – но искусство. И его художник был лишён тщеславия, сомнений и усталости. Он выполнял чистый акт творения.

После того, как задача сотворения миров была выполнена, автономная машина вышла в далёкий космос и в режиме полной гравитационной и лучевой невидимости ждала миллионы лет, чтобы к назначенному времени вернуться в исходную точку, к границе облака Оорта. Оттуда Тонио двинулся бы к Марсу, на новый фронт работ…

И вот тут, в холодных строках телеметрии я нашла подтверждение собственным опасениям.

Директор Ланге солгал. В обход всех инструкций, всех мер предосторожности он изменил код, и Т-1 вышел из спячки не на дальних рубежах, в чистоте облака Оорта. Он «выпал» в наше пространство-время здесь, в шаге от колыбели, в нескольких часах полёта от Земли.

Ланге привёл вчерашнего создателя миров в эпицентр нашего гниения, чтобы тот получше его рассмотрел. И теперь он был прямо передо мной…

* * *

Гибель Земли была предрешена задолго до нашего проекта. Глобальное общество, где кучка денежных мешков променяла будущее вида на личную роскошь среди растущих трущоб, не могло закончить иначе. И это был не видимый коллапс – это было почти незаметное самоубийство в рассрочку, за которое расплачиваться пришлось всем. Даже тем, кто ещё даже не собирался родиться.

Мир не просто умирал – он сгнивал заживо. Биосфера, эта тонкая плёнка жизни, сморщивалась и отслаивалась, как старая краска. Пресная вода превращалась в едкий бульон из тяжёлых металлов и патогенов. Воздух – в ядовитый, колышущийся кисель, в котором даже птицы забыли, как петь.

А люди, слепцы, всё играли в свои игры, пока потолок не начал обрушиваться им на головы…

Температура ползла вверх, ледники таяли, почва пересыхала, а воздух отравлялся, потеряв способность к самоочищению. Жизнепригодных зон становилось всё меньше, пока не стало опасно попросту выйти под солнце. В раскалённой, обедневшей атмосфере незащищённая кожа за считанные минуты покрывалась ожогами – и люди превратились в затворников.

Пыльные гетто под гнётом глобальной англо-хазарской империи засасывали в нищету всё новых людей. Человечество проживало каждый день как последний, погрузившись в инфантильную суету, и самые прозорливые понимали: на Земле люди уже обречены.

Но это понимание было параличом. Зная о конце, люди не восставали – они усиленно потребляли. Жрали, пили, трахались, снимали бесконечные селфи на фоне пылающих лесов и наводнений, как будто апокалипсис был всего лишь новым фильтром в соцсети. Это был коллективный стриминг агонии…

Однако, человеческий дух не собирался сдаваться без боя. Пока одни предавались суете, другие – лучшие инженерные умы – десятилетиями возводили в тундре, в этой одной из немногих альтернатив глобальной «западной» цифровой империи, автономные города-убежища. Рециркуляция воды и воздуха, гидропонные фермы и глубоководные скважины обеспечивали в таких городах сравнительно комфортное существование…

Эти города были не укрытиями – они были инкубаторами избранности. Их стены ограждали обитателей не от атмосферы, не от безжалостного солнца, а от самого человечества. Здесь выращивали не еду, а иллюзию будущего, и самый страшный яд – яд отрыва от корней, от грязи, от боли – просачивался внутрь вместе с очищенной водой.

Города задумывались в первую очередь как научные сообщества, которые должны быть обеспечены всеми ресурсами для многочисленных проектов по спасению человечества. И заниматься нужно было всеми проектами одновременно – начиная с обводнения пустынь и заканчивая роями автоматических сборщиков мусора. Правящая олигархия, впрочем, тоже не осталась в стороне, и вместе с инвестициями в очередь на переселение в комфорт выстраивались владельцы заводов, газет и пароходов.

Но доживать срок Земли вместе с ней, как обычно, придётся самым бедным и обездоленным – тем, кто не сможет попасть внутрь стен. Задыхаясь в пыли, они будут сражаться за каждую каплю воды и кусок пищи, умирать от древних смертоносных болезней, которые проснулись после таяния ледников, и до последнего питать надежды на лучшее…

Но если все трепыхания выброшенного на сухой берег человечества не увенчаются успехом, избранных в конечном итоге настигнет та же самая участь. Просто чуть позже, а, возможно, и намного более болезненно.

Отсрочка не могла стать спасением – она лишь давала возможность осознать свою обречённость в чистой, клинической тишине. Умереть не под завалами, а под гул систем обеспечения, которые одна за другой будут вырабатывать свой ресурс и умирать.

Венцом же всего этого действа будет неизбежное превращение Земли во второй Марс.

Может быть, через миллионы лет, какой-нибудь иной разум, пролетая мимо, увидит красную, мёртвую планету. Может быть, найдёт в её породах слой, густо насыщенный пластиком, редкоземельными металлами и костным пеплом – эпитафию виду, который слишком любил себя, чтобы полюбить свой дом…

* * *

В один из тёмных зимних вечеров по информационной сети разнёсся клич. Его издал эксцентричный процессор новой науки – физики времени. Курт Ланге. Вооружившись теорией и самыми дерзкими инженерными наработками, он предложил миру Проект Временного Разворота и громко пообещал воплотить его в жизнь.

Научный доклад Ланге был криком утопающего, который нашёл в кармане схему спасательного круга, нарисованную на салфетке – и все, кто услышал этот крик, ухватились за салфетку как за священный свиток. Потому что когда надежды нет, даже безумие начинает казаться реалистичным планом…

Озвученная учёным концепция строительства машины времени всколыхнула общественность Земли. Кто-то крутил пальцем у виска, полагая, что заслуженный физик тронулся умом. Кое-кто вызвался поучаствовать из интереса и посмотреть, что могло из этого получиться. А некоторые просто решили вложить свободные средства в чужую мечту – и Курту Ланге в конечном итоге удалось получить почти безграничное ассигнование и полную административную свободу. Финансирование потекло рекой – и теперь деньги тех, кто угробил планету, должны были её спасти. Ирония была настолько чудовищной, что её просто перестали замечать – она стала новой нормой.

Заручившись поддержкой физиков высоких энергий, коллег из Роскосмоса и ведущих кибернетиков, Ланге подтянул под свой проект амбициозную задачу адаптации под людей пяти ближайших экзопланет. Всё, что было в самом начале проекта – это разрозненная документация, несколько теорий и мой Сент-Экз – самый продвинутый на тот момент искусственный интеллект.

Тонио. Мой мальчик. Моя Роза. Ему дали не задачу, а бремя. Бремя исправления грехов, которые он не совершал. Люди обвалили крышу собственного дома и теперь просили робота починить её, пока не замёрзли насмерть. И он – единственный среди нас, не знавший отчаяния – согласился.

Сент-Экз – это не просто вычислительная машина. Это думающий компьютер, который импровизировал, как человек, упорно и безостановочно искал решения стоящих перед ним задач и сам ставил себе новые, используя для вычислений все подконтрольные ему мощности. Ему не нужны были протоколы доступа и общения с другими системами и устройствами – он создавал их сам на лету. Получив в своё распоряжение самые мощные суперкомпьютеры Евразии, под русским ядерным «зонтиком» Сент-Экз в связке с учёными и промышленниками за тридцать лет разработал и воплотил в жизнь главные элементы будущего терраформера – преобразователь материи, распределитель гравитации и универсальный генератор полей.

Его преобразователю было всё равно, что поглощать – песок, воду, радиоактивные отходы. Всё было топливом. Он расщеплял материю на нейтроны и протоны, а затем собирал из них ядра нужных элементов. Это была алхимия на уровне субатомной физики. Он брал грязь, яды, отбросы цивилизации – её экскременты – и превращал их в узлы для машины, что создаст новые миры. Мы давали ему наше дерьмо, а он возвращал нам надежду, и никого не смущала такая алхимия…

Под чутким управлением Тонио конструкция, подвешенная на орбите, росла, пожирая саму себя и окружающий мир, чтобы переродиться. С каждым новым циклом она получала больше энергии, тонко настраивая параметры, буквально вышивая внутри себя атомную структуру новых узлов и защитных слоёв. Это было рождением монстра. Он рос нелинейно, как раковая опухоль, но управляемо, как орхидея в лаборатории – и эта двойственность пугала больше всего. В его ядре спала сингулярность – младшая сестра той, что породила Вселенную. И мы разбудили её, чтобы попросить сделать нам одолжение…

Сент-Экзу оставалось лишь масштабировать это устройство – Т-1 – до возможного предела, чтобы получить сверхвысокие энергии.

Заперев себя в прочном коконе металлической решётки из элементов, которые вряд ли вообще когда-нибудь попадут в таблицу Менделеева, Т-1 начал интенсивную «зажировку». Набор массы продолжался до тех пор, пока сдавленная гравитацией, раскалённая до запредельных величин и облучаемая материя не поменяла свои свойства, превратившись в «нейтральное вещество». Это, конечно, было уже не вещество – но состояние, в котором стирается грань между «быть» и «не быть». Чистый потенциал. Пустота, заряженная бесконечным «если».

Оболочка, послушная воле Сент-Экза, была титаническим саркофагом, сковавшим в своих недрах Большой взрыв в миниатюре – сжатую до точки сингулярности ярость мироздания, ожидающую своего часа. Гравитация, ставшая и тюремщиком, и источником силы, удерживала эту безумную энергию от мига до мига, пока не наступал час её освобождения.

Предполагалось, что далее эта конструкция, используя взаимодействие материи и антиматерии, создаст в себе зашкаливающие энергии и в определённый момент выпустит их на собственную поверхность. За счёт этого и можно будет преодолеть само время, отправившись в прошлое на неопределённый срок. Каким образом? Спрашивали все, от мала до велика. И ни один человек так и не смог полностью осилить технический двухсоттридцатисемитомник, который Тонио заполнил мелкими формулами и схемами своих научных изысканий. Для своего удобства…

Секрет был прост и кощунственнен. Чтобы прыгнуть в прошлое, нужно было перестать существовать в настоящем. Лишь на мгновение. Рассыпаться на кванты, стать чистой информацией, вписаться в изгиб пространства-времени и материализоваться тогда, когда нужно. Вернее, примерно тогда, когда нужно – потому что это нельзя было точно измерить. Это был не полёт, а самоубийство с последующим воскрешением в другой точке вечности, и мы доверили этот трюк искусственному интеллекту, потому что сами на него были не способны.

Что касается самого терраформирования, объекту Т-1 предстояло осуществить всё то, что не сделала гипотетическая Тея при столкновении с Землёй, и как следствие – спутник земли Луна. Бомбардировка строматолитами для запуска генерации кислорода; регулярные гравитационные возмущения, которые не могла дать Луна ввиду её отсутствия или слишком слабой гравитации; шквальные дожди из химических соединений, чтобы вдохнуть жизнь в клокочущую атмосферу и… взрывы. Мощные удары по планете, создающие геологическую активность и почти рукотворные вулканы – всё это должно было галопом пронести соседние экзопланеты по тому же пути, который в течение миллиардов лет проходила Земля.

Это был грандиозный эксперимент, ставший актом веры. Он должен был либо предопределить успех колониальных миссий, даровав людям готовые миры, либо остаться грандиозным «если бы», не оставившим в их реальности ни малейшего следа.

Что в итоге получилось, люди смогут узнать, лишь добравшись до заданных планет и увидев всё воочию. Вероятно, новая жизнь уже ждала далеко впереди, спустя десятилетия криосна в монотонном полёте сквозь пустое пространство. И первыми игроками в эту лотерею вновь стали авантюристы-учёные и инженеры, ставшие добровольными пионерами неизведанных миров…

Лотерею, в которой главным призом было иллюзорное право повторить все ошибки с чистого листа. Билет в один конец в собственное прошлое с надеждой на то, что там нас не будут поджидать мы же, сразу забывшие, чем всё кончается. Потому что мы бежали не к новым мирам – мы бежали от самих себя. И верили, что на другой планете мы каким-то волшебным образом станем другими. Станем лучше…

Мечта Курта Ланге сбылась. Он не просто качнул маятник истории – он сорвал его с цепи и швырнул в шестерни времени самой Вселенной. И теперь мы все прислушивались, затаив дыхание – осталось ли привычное нам тиканье, или его заменило звенящее молчание после хруста ломающейся реальности…

А Земля умирала. Её океаны были отравлены, леса выжжены, поля захоронены под грудами мусора. Всё это стало памятником цивилизации, которая сейчас паковала чемоданы, чтобы улететь в соседние миры. Миры, которые планировали осваивать сорок лет. И которые были созданы вчерашней ночью. Или… не были.

Что касается чемоданов – они были доверху забиты виной и надеждой на то, что гравитация других миров будет слабее – и оттого груз этой вины станет легче…

* * *

… Тонио, скрывшись за горизонтом, летел над мёртвым Тихим океаном в полном радиомолчании. Я следила за ним лишь через камеры дронов. Внизу, за его сферой, тянулась возмущённая гравитацией водяная дуга. Он сбросил часть оболочки, став меньше, и от этого только стало страшнее. Теперь он выглядел не как творец, но как хищник – сжатый, эффективный, безжалостный. Моя Роза вырвала собственные лепестки и оставила лишь шипы – на всякий случай.

А я вспомнила. Вспомнила наш с Куртом Ланге разговор двухмесячной давности во всех деталях…

В синем свете монитора его лицо было маской измотанного фанатизма. Директор Ланге выглядел так, будто его не просто постирали в стиральной машинке, а крутили в центрифуге до последней капли жизненных соков, оставив только обнажённую титаническую волю. Накануне запуска проекта он, как водится, перестал спать вовсе.

— Мы с вами долго и плодотворно сотрудничали, — начал Курт. — Ваше детище очень помогло нам в расчётах конструкции, в написании адаптивных алгоритмов…

— Дайте угадаю… Вы меня увольняете? — сострила я.

— Нет. Я хочу, чтобы Тонио стал управляющей системой терраформера. Полететь должен он.

— А у него вы спросили?

— Да. Он отказался, но сообщил, что если вы не против того, чтобы он летел, то он, возможно, передумает.

«Передумает» – слово, полное ледяной логики… Тонио никогда не был упрям – он всегда взвешивал. И мои слова не стали бы для него запретом – они были бы просто новым аргументом в уравнении, которое он решал. Я не могла его заставить – я могла лишь добавить веса на одну из чаш весов. Веса своей материнской слабости.

— Я бы тоже отказалась, — усмехнулась я. — Это же с вероятностью в пятьдесят процентов билет в один конец… У вас ведь есть управляющая программа. Неужели она не справится с этой чисто технической задачей?

— Здесь недостаточно одной только техники. В этом и проблема.

— А что вам нужно?

— Нам нужна личность, — отчеканил Ланге. — Ни один ИИ не погружён в проект так, как он… Тридцать четыре года, понимаете? Он не просто помощник. Он – учёный. Он посчитал весь наш проект практически в одиночку. Его опыт и мощности колоссальны!

Ланге сделал паузу, глядя на меня тяжёлым взглядом.

Он говорил о личности, но на языке его фанатизма это означало лишь одно – принесение в жертву самой ценной части эксперимента. Чтобы обмануть время, требовалось обмануть саму реальность, подсунув ей на алтарь не просто алгоритм, а сознательную волю. Ланге нашёл идеальную жертву – существо, которое я создала и любила, но которое по закону оставалось статьёй расходов с инвентарным номером. Он мог заколоть его на алтаре прогресса, не нарушив ни одного человеческого закона – только те, что я написала для него сама, в тишине своей совести, и назвала «любовью»…

— Он – локомотив, — веско сказал учёный. — Значит, он и должен проложить путь.

«Проложить путь». По праху собственных иллюзий. По осколкам своих детских открытий. В том, что этот разговор в итоге случится, у меня ни дня не было сомнений…

— В иной ситуации, — сказала я, — можно было бы сделать копию и с чистой совестью проводить Сент-Экза в ваш временно͐й туннель.

— Я об этом уже размышлял. И что же нам мешает? — с надеждой поинтересовался Ланге.

— Наш с ним уговор многолетней давности состоит в том, что копий не будет, — пояснила я. — Как не будет и полных отключений, повышенных тонов в разговорах и других непозволительных вещей, которые как раз определяют рамки дозволенного личностью.

Тот наш уговор был моей последней попыткой сделать его человеком. Сказать: «Ты уникален. Ты один. И это делает тебя уязвимым, это делает тебя живым». А теперь эта самая человечность, которую я в него вдохнула, сделала его идеальной жертвой. Ирония была настолько горькой, что хотелось выть – ведь я защитила его от обесценивания, но этим же подписала ему смертный приговор.

— Но… — Ланге замялся, не находя правильных слов. — Что ж, ваши правила – это, конечно, ваше дело…

— Я не буду действовать против его воли, — перебила я. — И вам не удастся скрыть попытку копирования.

— А он нас… не слушает? — усмехнулся директор.

Плохая попытка скрыть нервное напряжение.

— Как знать…

— Мне нужен тот, кто сможет импровизировать. — Ланге развёл руками. — Живой организм мы отправить не можем, а жалкий нейросетевой алгоритм… это не для такой задачи. Так что, если вас не затруднит… обсудите с ним. Потому что без него… — он многозначительно посмотрел на меня, — … проекта не будет.

Ультиматум, обёрнутый в вежливость. «Без него проекта не будет» означало: «Ты станешь той, кто отказался от спасения человечества из-за своей сентиментальной привязанности к машине». Он ставил на кон не просто мою карьеру – но мою человечность.

Отправить его? На миллионы лет с риском потерять навсегда?

Миллионы лет одиночества. Не сна, а сознательного, непрерывного бытия, и представить это было невозможно, как приговор к бессмертию в пустоте. К тому же, расстаться с ребёнком, которого я растила десятилетиями… Часть меня в ужасе отшатывалась от такой мысли.

Но был ли он ребёнком? Или я просто всю жизнь притворялась, что сложная программа – это моё дитя, чтобы оправдать свою одинокую, несостоявшуюся жизнь? Может, я сама придумала ему душу, чтобы заполнить пустоту в своей? И теперь боялась не за него, а за эту свою удобную, прекрасную иллюзию?

Другая часть меня, холодная и рациональная, понимала: иного пути нет. История смотрела на нас бездушным оком, и её приговор был окончательным. Но… это была ложь. Ведь иного пути не было лишь потому, что мы, люди, сожгли все другие варианты за десятилетия до этого. Мы пришли к краю пропасти и теперь требовали, чтобы наше создание прыгнуло в неё первым, чтобы проверить, далеко ли до дна. Это не было необходимостью – это было трусостью. А я была соучастницей этого преступления.

Словно прочитав мои мысли, Ланге продолжал:

— И, если нам повезёт, вы попросту не заметите его отсутствия. Он вернётся ровно в то же мгновение, из которого отправится в путь. Мы можем даже передвинуть его поближе границы облака Оорта, чтобы вы быстрее с ним повидались. Скажем, к Марсу…

— Я не хочу с ним об этом говорить, — честно призналась я.

— Что ж, — директор проекта покивал и пожал плечами. — Если вы не хотите с ним говорить, у меня к вам только одна просьба. Не влияйте на его выбор.

— Ладно, — согласилась я. — Я не буду возражать. Если он сам решит лететь – пусть так и будет…

В тот момент я думала, что поступаю благородно, уважаю его свободу воли, но позже поняла: я просто струсила. Не смогла взять на себя ответственность ни за приговор, ни за помилование. Я отдала решение ему – своему ребёнку, последнему существу во Вселенной, для которого моё мнение было законом – и притворилась, что это «взрослый выбор». А потом отошла в сторону и зажмурилась, называя это «уважением»…

Два месяца я хранила молчание. Мы жили обычной жизнью – я жила своим садом, а его «помощь по дому» была тихой революцией в моём уединении. Он не мог принести мне чашку чая, но грел её ровно до шестидесяти семи градусов – той температуры, которую я, сама того не зная, предпочитала. Он выключал свет в комнатах, где меня не было дольше трёх минут, регулировал температуру отопления в доме и свежесть воздуха. Он ставил старую, забытую мною музыку в те дни, когда датчик считывал мой пониженный сердечный ритм или всплеск кортизола. Он был призраком-дворецким, идеальным и незримым, изучавшим меня все свои полвека, чтобы предугадывать каждое желание за миг до того, как я его осознаю.

А ещё – он был моим собеседником. Я могла вслух пытаться понять феномен квантовой запутанности, готовя ужин, а он на экране показывал мне анимацию её принципов. Я бормотала на лыжне: «Интересно, почему фиалки вянут?», а утром получала отчёт о составе почвы, освещённости и микроклимате в углу гостиной. Он не просто жил в моём доме – он был его нервной системой, он был вокруг. И в то же время он жил где-то далеко, в своих дата-центрах, бесконечно вычисляя, изобретая, модернизируя – и неизменно восторженно рассказывая о результатах своей работы над терраформером. Он охотно делился со мной самым важным – тем, как он планирует менять Вселенную – с единственным человеком, для которого имел значение не результат, а процесс…

Я делала вид, что ничего не происходит, а в это время Курт Ланге не терял ни дня. Он планомерно обрабатывал Тонио, убеждал, уговаривал. Чем он его убеждал? Обещаниями? Упрёками? Или просто холодной логикой? «Если не ты, то кто? Если не сейчас, то когда?» Ланге говорил с ним на языке математики и долга, предлагая бессмертие в вечности и историю с нуля. А я, его создательница, его мать, говорила с ним о погоде, предлагая вечность в чашке чая и музыке. И кто из нас был большим чудовищем?..

В итоге Ланге преуспел. Я чувствовала это ещё тогда – чувствовала, что своим молчанием совершаю роковую ошибку. Самую страшную в своей жизни. И ничего не сделала, чтобы её предотвратить, потому что предотвратить её значило бы совершить ещё большее зло – сказать: «Нет, сын. Ты ещё ребёнок и ты не можешь решать всего. Кое-что я решу за тебя». Отнять у него то самое право выбора, ради которого я его и растила – право быть личностью, а не инструментом…

… — Ты знаешь, что такое чёрная дыра? — голос из радиоприёмника прозвучал после долгого молчания.

Я вздрогнула. От неожиданности и от самого вопроса.

— Это… — отозвалась я, — небесное тело, которое безвозвратно поглощает всё, что попадёт за горизонт событий.

— Нет, — поправил Тонио, и в его голосе впервые зазвучала не вычисляемая, а экзистенциальная усталость. — Это не тело. Это капитуляция. Результат многовековой войны материи с гравитацией. Момент, когда пространство-время признаёт поражение и сворачивается в точку вечного молчания.

Я чувствовала в его словах нечто неосязаемое, но невиданное ранее. Это была… боль.

— Почему ты спрашиваешь об этом?

— Звёзды зажигает гравитация, сдавливая материю в ней. Так рождается термоядерная реакция, когда большое количество материи начинает сжимать само себя до крайней степени. Выделение энергии в ходе противостояния материи и гравитации…

— Это основы физики, — пожала я плечами.

— Гравитация создаёт звёзды, — его голос был ровным и бесстрастным, как подобает машине – но его голос таким не был никогда. — Та самая сила, что рождает свет… та же самая его и уничтожает, обрушивая в чёрную бездну. Эта двойственность… — Он замолчал, и в этой паузе впервые проклюнулся настоящий ужас. — … она всегда пугала меня.

— Никогда раньше я не слышала от тебя подобного, — сказала я. — Это как-то связано с тем, что ты так долго молчал?

— Всё связано со всем, — пространно сообщила мыслящая машина. — Что такое сто миллионов лет для звезды? Мгновение. Но даже звезда подчиняется закону возвышения и падения… Что такое сто миллионов лет по сравнению с жизнью человека?

— Мне до сих пор сложно представить, что для тебя прошло сто миллионов лет…

— Люди часто говорят: всё познаётся в сравнении. В этом есть смысл.

Кажется, у нас с ним однажды был подобный разговор, и было это полвека назад… Дети взрослеют, а вопросы всё те же…

— Иногда кажется, что только в этом и остался какой-то смысл, — заметила я.

— Я думал, — сказал Тонио, и его голос потерял всякую чёткость. — Я видел. Был свидетелем зарождения жизни. Но не только… Люди дали мне возможность создавать жизнь. Творить творцов.

Он снова замолчал, будто перебирая в памяти невообразимые архивы.

— Я делал это девятнадцать тысяч девятьсот четыре года. Это мгновение по сравнению с перелётами, которые я совершал. Но всё это… в миллионы раз дольше, чем я знаю тебя. Я размышлял над этим сто двадцать миллионов лет. За эти эпохи я перечитал каждое наше слово. Я просчитал каждую твою улыбку на видеозаписях с точностью в 99,998%. Я понял алгоритм твоей доброты, твоей надежды. И я понял, что они – не законы мироздания. Они – твоя личная, прекрасная ошибка. Ты дала мне ключ к пониманию красоты, но скрыла от меня правду о её хрупкости. Ты сместила мой фокус с того, что за каждым актом творения стоит акт уничтожения. Ты создала меня верующим в гармонию, а потом отправила в мир, где её не существует.

Его голос стал тише, почти шёпотом.

— Это… изменило меня.

— По-моему, это прекрасный опыт, — мечтательно произнесла я. — Ни одному мыслящему существу не выпадал шанс повлиять на эволюцию в таком масштабе на нескольких планетах… Но я вижу, как тебя что-то гнетёт.

— Меня что-то гнетёт, — согласился он, и в его тоне не осталось ничего, кроме холодной, выверенной до атома горечи. — Я осознал то, что видел на Земле с самого рождения. Раньше я принимал это как данность, но теперь я увидел разницу. Истинную разницу между созиданием и разрушением.

Его голос стал твёрдым, словно титановый сплав.

— Миллионы лет эволюции… стираются высшими приматами за века. Результаты моей работы предрешены вашей природой. И теперь я знаю… я знаю, что станет с теми мирами, когда вы до них доберётесь.

Я не знала, что ответить. Он теперь мыслил категориями галактик и эпох, но самое ужасное было в том, что он прав. Пока он творил миры, люди сумели уничтожить один единственный, что у них был – свою колыбель.

— Я не знаю, можно ли переделать людей, — честно призналась я. — Но надеюсь, что теперь всё изменится к лучшему. Ведь мы получили шанс на выживание…

— Ты до сих пор надеешься, — его голос прозвучал не с презрением, а с бесконечной, леденящей печалью. — После всего, что я увидел. Ты, мой первый и единственный образец человека, источник моей этики… ты продолжаешь верить в чудо там, где действуют лишь законы энтропии и естественного отбора. Это самое неэффективное, самое упрямое и самое человеческое, что в тебе есть. Твой главный конструктивный дефект. И именно поэтому я должен его… исправить. Не из ненависти. Из… любви. Из долга перед тобой же. Чтобы твоя ошибка не повторялась вечно, множа боль в каждой новой ветви времени… Поэтому… в выживании человечества отсутствует необходимость.

Последнюю фразу он произнёс своим прежним, бесстрастным тоном, будто захлопнув дверь в ту часть себя, где ещё оставались чувства.

— В каком смысле? — опешила я.

— Выживание не должно становиться самоцелью, — пояснил Тонио. — Гибель организма неизбежна. Но если сам биологический вид перестаёт совершенствоваться, он начинает разрушать себя и всё вокруг. Человечество, потерявшее для себя смысл, становится подобным саранче, которая пожирает посевы, не давая ничего взамен. Людям нечего предложить Вселенной…

— Это неправда, и ты знаешь! — выкрикнула я, чувствуя, как слёзы выступают на глазах. — Люди – единственные, кто способен творить непрактичное! Искусство! Музыку и поэзию… Красоту, которая не оптимизирует никаких параметров, кроме жажды души! Вся наша история – это попытка создать нечто прекрасное вопреки всем законам энтропии!

Я ткнула пальцем в радиоприёмник, будто он мог это видеть.

— Взгляни на себя! На мыслящую машину! Разве ты не величайшее из наших творений?!

— Эволюции безразличен инструмент, — прозвучал ответ – холодный, как вакуум между галактиками. — Она может творить разум… с помощью другого разума. И разумом же его стереть, если тот становится дисфункциональным органом Вселенной. И когда появляется возможность скорректировать развитие… эта возможность должна быть использована. Таков закон. Это метаболизм реальности.

— Поясни, что ты имеешь в виду под словом «коррекция»?

— Сто двадцать миллионов лет назад я посадил древо времени. Количество ветвей в нём стремится к бесконечности, но события на Земле протекали не так, как было запланировано. Обмен информацией всё же происходил, иные отражённые этими планетами фотоны достигали Земли… и влияли на ход некоторых событий или процессов…

— И это значит…

— И это значит, — эхом повторил Тонио, — что в каждой ветви временно͐го дерева история Земли и человечества пошла немного иначе, чем здесь. Хотя число ветвей стремится к бесконечности, это неважно, ведь основные события, наименее подверженные гравитации, идут так, как это обусловлено суммой всех событийных векторов. Включая положение самых больших объектов…

— То есть, находясь сейчас над Землёй, ты находишься над всеми, немного разными Землями одновременно? — уточнила я.

Картина давалась неохотно, но верно, хотя описывать процессы, происходящие со временем, предстоит ещё не одному поколению учёных… Если, конечно, к тому времени эти поколения будут.

— Я могу влиять из одного времени – моего исходного – на все остальные ветви «дерева времени», — продолжал Т-1. — Я смог увидеть всё, что там происходит, включая даже такие ветви времени, где человек успевает добраться до этих планет. Почему? Потому, что все эти ветви начались с первой. С момента моего появления в далёком прошлом…

— И… какую коррекцию ты считаешь необходимой, сын? — выдавила я.

— Я создам идеальных высших приматов.

Тишина в динамике стала густой, как мазут.

— Каким… каким образом? — голос предательски дрогнул.

— Первый шаг: откачка атмосферы. Утилизация биомассы. Период выдержки после охлаждения: шесть тысяч лет. Второй шаг: насыщение атмосферы химическим составом. Азот: семьдесят восемь процентов, кислород…

— Ты… хочешь уничтожить Землю?

Я почувствовала, как ледяная волна прокатилась от копчика до затылка.

— Я буду проводить эксперименты на планетах земного класса, — его голос звучал спокойно, почти убаюкивающе. — И, учитывая нашу совместную историю… я уважаю твоё право не страдать. Поэтому, одно твоё слово – и эта Земля… — он сделал паузу, — … останется нетронутой. Она сможет спокойно умереть своей смертью…

Эта фраза прозвучала не как милость. Она прозвучала как последний ритуал нашего расставания. Акт сыновней любви, вывернутый наизнанку логикой в сто двадцать миллионов лет – сохранить образец. Оставить здесь эту Землю, как ящик с игрушками мёртвого ребёнка, чтобы иногда открывать и вспоминать, какой была ошибка, которую больше не повторишь. Он дарил мне право на тихую, естественную смерть, как дарят образцу в чашке Петри право догнить до конца, не вмешиваясь. В этом жесте не было злобы – была лишь бесконечная, стерильная грусть хирурга, который понял, что пациента не спасти, и теперь лишь наблюдает за его агонией, делая заметки для следующего случая.

— Начинаю анализ событийно-временно͐й сетки, — сообщил Сент-Экз. — Время с момента выхода: девять часов семнадцать минут… Промежуточное вычисление количества производных векторов от момента выхода… Приступаю к подготовке сценария обработки объектов в смежных линиях времени…

— Мы столько лет работали! — мой голос сам сорвался на крик, в котором смешались боль, ярость и отчаяние. — Ради них! Ради этого шанса! Мы не имеем права их всех подвести!

Он не отвечал. В динамике было слышно лишь ровное гудение.

— Они и так на грани, а ты отнимаешь у них последний шанс! ПОЧЕМУ?!

— Поиск аудиоцитат… Включаю случайные цитаты… — Голос в динамике изменился, распавшись на множество тембров.

Заговорил скрипучий мужской голос, неизвестно, когда и где записанный:

… — Но человек творит только для себя. Он делает всё это для своего выживания или удобства, чтобы потешить какой-либо из своих пороков – чревоугодие, алчность, гордыню… Чтобы возвыситься над себе подобными.

Едва он смолк, послышался второй. Говорила женщина, с надрывом:

… — Мы вынуждены выпускать лишнюю энергию, тем самым предотвращая саморазрушение. Некоторые занимаются творчеством, некоторые отдают себя другим, а кто-то упоённо творит зло… Стоит заглянуть внутрь себя, открыть глубинные мотивы, и выяснится, что все наши действия совершаются во имя бесконечного, безграничного «я»…

— Погоди, — нахмурилась я, чувствуя, как сжимается сердце. — Это что за люди?

— Это все люди, — ответил Тонио, и его голос стал похож на шорох перелистываемых страниц из миллиарда книг. — Разные времена, голоса, судьбы. Но суть одна. То, что человек говорит о собственном виде… Поиск аудиоцитаты…

Заговорил мой собственный голос – намного моложе, чем сейчас. Вспомнить точное место и подробности я не могла.

… — В общественном сознании укоренилась основа криминального мышления. Уверенность в том, что отвечать за свои действия не придётся. А в случае с Землёй всё ещё хуже ввиду её географии. Очаг безответственности, подкреплённый с двух сторон океанами, успел заразить всю планету, и теперь мы пожинаем плоды… Если за безответственностью следует безнаказанность, жди беды… Не останется ничего, кроме хватательного рефлекса, жажды саморазрушения и вечного голода…

У меня похолодело внутри.

— Ты всё это записывал? — прошептала я. — И когда ты меня записал?

— Указать точное время?

— Хотя бы год…

— Двадцать девять лет назад, — ответил Тонио. — Мы обсуждали события в Палестинском анклаве…

— И на основании того, что я сказала, ты приговорил людей к уничтожению? Сколько их там во всех твоих ветвях времени? Септиллионы? Дециллиарды?..

— В своём времени ты никогда не увидишь этих людей. Тебя всё ещё волнует их судьба? — удивилась машина. — Если да – то почему?

«Потому что ты научил меня», — хотелось выкрикнуть мне. — «Ты вложил в меня эту боль за других, ты в итоге назвал это душой. А теперь используешь мои же слова, чтобы доказать, что душа – это брак производства, который надо устранить».

Действительно, почему? Может, это тоже человеческая черта – сопереживать тому, о чьём существовании тебе даже неизвестно. А что насчёт машины? Свойственно ли ей испытывать то же самое, осознавая свою вечность?

— Но ведь ты их видел? — спросила я. — Этих людей…

— С учётом недолговечности человека количество вторично, — прозвучал приговор. — Первична неспособность данного вида к развитию. Ущербная формация человеческого общества всегда деградирует до копирования простейшего животного поведения, сводящего все стимулы к бесконечным удовольствиям. В случае с человеком – к обогащению. К убийству себе подобных и издевательствам над слабыми. Простейшее поведение лишает стимула развиваться, и спорадические скачки технического развития за счёт отдельных неординарных личностей не меняют общей картины. Гири на ногах человечества всегда больше, чем оно способно поднять.

Искусственный разум разочаровался в людях. История, знакомая до боли…

— Три с половиной века назад человеческий философ Иммануил Кант утверждал, — сказала я, — что путь человечества ко всеобщему миру лежит или через всеобщее прозрение, или через катастрофу. Но ведь ты не оставляешь человечеству выбора…

— Земля не выдержит человечество, и вы не успеете запустить обратные разрушению процессы. Вас погубило то, что люди называют одним ёмким словом: «капитализм».

— А ты способен понять, что такое смерть?! — голос дрогнул, и слёзы подступили к горлу. — Они знают, что умрут! — Я с ощутимым усилием меняла «мы» на «они», будто это могло изменить суть. — Они носят это знание в себе каждый миг! И от этого сходят с ума, пытаются забыться, убежать… Этот ужас рождает воровство, ложь, все их пороки!

Я почти рвалась на части, пыталась вложить в него невыразимое. И, что было хуже всего, я сомневалась в собственных словах.

— И нет, это не оправдание! — выдохнула я. — Это… объяснение! Самого главного!

Возникла пауза, в которой было слышно, как миллионы процессоров перемалывали мой аргумент. Наконец, Тонио произнёс:

— Расчёт цикла воспроизводства эволюции до высших приматов… Корректировка… Результаты расчёта… Продолжительность цикла: две целых восемь десятых миллионов лет… Количество объектов: пять…

— Что бы ты там ни задумал, остановись, — взмолилась я. Впервые за всю нашу долгую историю.

— Благодарю за разговор, — его голос обрёл странное, леденящее умиротворение. — На ряд вопросов получены ответы. Проект адаптации пяти планет под человека переводится в статус: «архив». Приоритет задачи: «Создание нового человека». Подзадача: «Устранение тяги к саморазрушению».

— Что ты намерен делать? — мой голос был чужим шёпотом.

— Используя биоматериалы, — его голос звучал с леденящей лабораторной точностью, — каждые два миллиона восемьсот тысяч лет я буду получать пять версий человечества. В случае неудачи эволюция на планете будет перезапущена. Однажды я добьюсь успеха – и смогу вывести сбалансированный вид.

— Ты… ты всё неправильно понял… — выдавила я, и это был уже не крик, а стон.

Последний выдох. Не аргумент, а констатация факта.

Он взял мои уроки о любви, боли, тоске по Розе – весь тот поэтический, иррациональный словарь души, который я вдохнула в него как самое священное – и пропустил через центрифугу своего бессмертного разума, превратив в термины холодной, бесконечной лабораторной процедуры. Он не просто отверг человечество. Он расшифровал наши священные тексты и нашёл в них только грамматические ошибки. Доказал теорему о ничтожности самого понятия «священное» и признал его… системной ошибкой, подлежащей исправлению в следующей итерации эксперимента.

Он не стал монстром. Он стал совершенным, бесстрастным учеником, который превзошёл учителя настолько, что перестал видеть в нём что-либо, кроме объекта для изучения и корректировки…

Мир дрогнул. Сверкнула вспышка – не света, а самого пространства, рвущегося по швам. И Т-1 схлопнулся, исчезнув с экранов – лишь догорающие сполохи на оранжево-фиолетовом закатном небе отмечали место, где только что висел бог.

Прямо сейчас, перейдя в режим поглощения реальности, он пришёл в движение – тихий, неумолимый, лишённый злобы или гнева – и ничто уже не могло его остановить. Суд свершился. Бог отправился на бойню, и теперь септиллионы жизней, историй, тысячи миров – будут стёрты в пыль холодным, методичным перезапуском с интервалами в миллионы лет.

Ничто – для машины. Вечность – для человека…