Небо было не просто зелёным. Это был цвет удушья – тяжёлый, ядовитый изумруд, в котором тонул взгляд. Сквозь сгущающуюся дымку в нём ползли бугристые комья зеркальных облаков, отражавшие багровый ковёр, разостланный внизу. А выше, бросая вызов гравитации, плыли тёмные каменные глыбы – словно обломки чужой планеты, забытые здесь на вечном хранении. Здесь не было горизонта. Была бесконечная, многослойная могила для света.

В чёрно-изумрудных прорехах колыхавшегося зеркала не было никаких признаков солнца. Тем не менее, рассеянный свет окутывал то, что здесь называлось воздухом, растворялся в нём, а на дворе стояла не ночь и не день – но было достаточно светло.

Я замерла на предпоследней ступени, меж двух не-миров. За спиной – стальная скорлупа корабля, склеп для призраков. Впереди – живая, красная плоть планеты. Прямо подо мной, в такт невидимому, неслышному пульсу темнел и светлел ковёр. Он не лежал – он поедал пространство. Каждое его волокно было щупальцем, обнюхивающим, вылизывающим воздух, пробующим его на вкус. Готовым попробовать на вкус и меня. Ворсинки всех оттенков красного шевелились, вибрировали волнами, обволакивая металл трапа и с лёгким шелестом отползая от моей тени.

Справа в сером тумане исчезала ровная рубиновая гладь то ли озера, то ли залива, нарушаемая пузырями, что вспучивались на поверхности. Вдалеке громко и маслянисто булькнуло, мощная белёсая спина едва показалась на поверхности и тут же скрылась, плеснув широким плавником. Круги расходящихся волн лениво поползли в стороны. Огромный водоём неведомым образом стал пристанищем для Врат, которые надёжно охранялись гигантским водоплавающим. Вот он, скрылся под водой, терпеливо сторожа свои владения, не подпуская чужаков к оставленному кем-то переходу в иной мир. В иной ситуации я, наверное, сказала бы, что в наш…

Я сидела на предпоследней ступени, не решаясь ступить на красный ковёр и прокручивая в голове первую дату из листочка Агапова. Ноябрь 1962. Евпатория. Русские под красным флагом только-только выглянули в космос и готовились встретиться с тем, что их там ждёт. Они начинали диалог с вечностью… А красный ковёр выглядел так, словно, ступи я на него, он тут же затянет меня, переварит и не оставит костей.

«Что ж», — мелькнула усталая мысль. — «Это будет достойный конец. Чистый, органичный конец образца Б».

И я спрыгнула.

Верхний слой почвы поддался, окутал подошвы ботинок, но, вопреки ожиданиям, я не провалилась и даже не погружалась глубже. Ощущения были необычными, будто стоишь на рыхлом слое едва схватившегося теста, под которым мягко пружинит накачанная воздухом резиновая подушка.

Несколько шагов по поверхности… Земля, упругая, как старая кожа, охотно отпускала подошвы.

— Можно передвигаться? — спросил прямо в ухе электрический голос, и я чуть не подпрыгнула от неожиданности.

— Старый, ты чего так пугаешь?! — воскликнула я – с привычной дружеской интонацией, о которой тут же подспудно пожалела, ведь этот смодулированный скрежет в наушнике стал уже чужим.

— Это ты в последнее время как в воду опущенная, — проворчал дядя Ваня. — Связь в скафандре встроенная. Или ты хочешь в полном одиночестве шататься?

— А что, плохая идея? — буркнула я и кое-как оторвала взгляд от живой земли. — Одиночество было бы честнее. Хоть какая-то правда в этом мире лжи.

Браслет показывал направление на холм, прочь от исчезающего в тяжёлом тумане озера, со стороны которого даже сквозь ткань скафандра ощущались порывы ветра. В отдалении, в облаках отражалась лишь молочная пелена, тающая вдали, будто весь мир закутался в вату, скрывая свои истинные очертания.

Оскальзываясь и цепляясь руками за ворсистый ковёр, я взобралась на возвышенность и огляделась. Из уходящей вниз под небольшим уклоном почвы тут и там торчали рощи многометровых разлапистых кораллоподобных растений, что упруго покачивались в такт накатам холодного аммиачного ветра. В земле виднелись маленькие холмики, похожие на кротовые норы, из которых вверх поднимались струйки сизого пара и периодически с хлюпаньем вырывались фонтанчики мутной жидкости. Планета тихо дышала – без нас. И после нас тоже будет дышать, как ни в чём не бывало…

Минус сорок девять – и ни одной льдинки, ни пятнышка снега. Лишь туман, что отступал, оставляя после себя гигантские кораллы.

Вдалеке, смазанные туманной дымкой, колыхались смутные тени. Вот и первая фауна. Летающие существа, разнообразием форм напоминавшие воздушных змеев, висели в вышине. Многоугольные туловища с мощными толстыми крыльями-стеблями, переходящими в тело с россыпью глаз на верхушке утолщения, то зависали на месте, то смещались вбок – и снова зависали. Они держались на расстоянии, не приближаясь, и внимательно за мной наблюдали.

— Местные птицы, что ли, — пробормотала я.

— Скажи, что ты видела? — спросил дядя Ваня, и вопрос прозвучал слишком быстро, с какой-то профессиональной любознательностью.

— В смысле?

— Лиза. — Он редко называл меня по имени. Обычно – «внучкой», «дочкой», «эй» – и моё имя прозвучало как пароль, как ключ к серьёзному разговору. — Ты трогала артефакт. Было похоже, что ты спишь, но я видел энцефалограмму… и это был не сон. Что-нибудь необычное почувствовала?

Я медленно кивнула, забыв, что он не видит.

— Похоже на то, — протянула я. — Но это мало что тебе скажет. А ты, значит, за мной следил?

Вопрос был риторическим. Мы оба знали на него ответ.

— Что ты там нашла? — спросил он, и в его голосе не было любопытства – был тревожный, почти отцовский надлом. Он словно боялся за меня, и это было горше любой лжи.

— Себя, — тихо сказала я. — И не себя. Целые жизни, дядя Ваня. Как будто кто-то записал на эти пластинки не прошлое или будущее, а… альбом с чужими фотографиями. Самыми важными и ценными.

— Если ты собираешься работать со временем, тебе нужно с чего-то начать, — произнёс старик. — Я не знаю, как это работает, но уверен – если будешь менять свойства времени, их для начала нужно описать и понять, как можно на них влиять, насколько это вообще возможно… Научный метод – наше всё… — Его тон был таким, будто он снова пытался меня чему-то научить. Только теперь я знала цену этим урокам. — Есть идеи, что ты будешь делать со временем?

— Я пока ничего не знаю. Да и вряд ли здесь сработает этот твой научный метод… Он ведь и с людьми не очень-то сработал, правда?

В динамике повисла короткая, напряжённая пауза. Словно я нечаянно дотронулась до оголённого нерва.

— Лиза… — он вновь обратился ко мне по имени. — Это просьба, не приказ. Будь осторожна с артефактом. Мы не знаем, что это, и как оно работает… Время – это ведь паутина причинности. Дёрнешь не за ту нить – и оно распустится.

— Уж ты-то мне не дашь напортачить, — устало усмехнулась я. — До тебя мне ещё расти и расти… Вы с Верой не хулиганьте тут в моё отсутствие, — предупредила я, пытаясь вернуть разговору былой налёт беззаботной фамильярности. Вышло фальшиво.

— Ты как ушла, я её сразу отключил от питания. Надо бы её вообще убрать куда-нибудь… В долгий ящик. А ты там особо не гуляй, — напутствовал дядя Ваня, и я почувствовала искренность в его словах – всю, на которую был способен этот старик. — Самодеятельности не нужно. Только до корабля – и при малейшей опасности сразу возвращайся. А я, если ты не против, посмотрю через камеру на твоём шлеме… Для твоей безопасности. Два глаза – хорошо, а четыре – лучше…

Замедлить время, остановить, перемотать. Изменить его свойства… Вернуться в 1962-й год, найти обсерваторию… Но это всё потом. А сейчас в голове пульсировала только одна мысль – история с первой пластинки. Моя главная загадка. Я с нетерпением ждала момента, когда снова смогу к ней прикоснуться, как археолог – к надписи на стене забытого храма. Перед глазами, навязчиво и чётко, то и дело всплывал чёрный шар, висящий в оранжевом небе. Антипод закатного солнца, его полная противоположность.

И странно – память, как будто искажённым эхом на этот чёрный шар, стала возвращать свет. Закаты и рассветы, встреченные в больших, открытых мирах. Они стали теперь не просто прошлым, а жизнью другого человека – какой-то далёкой, цельной Лизы, которой я когда-то была. Уже потом пришли пещеры. Подвалы. Тесные комнаты и зубья скал. Они вытеснили солнце и стали моей единственной реальностью на целую вечность. Я попросту забыла, как выглядит горизонт…

Я вдруг вспомнила человека, который перед неминуемым превращением в чудовище рассказывал о своей любви к закатам и сетовал на то, что не уделял внимания рассветам. По-моему, он был архитектором…

Я шла, отмеряя ритм сердца шагами, а в голове крутился один вопрос: почему закаты так гипнотизируют?

Может, потому, что это обещание? Переход от света к тьме – это долгожданное облегчение, и впереди ждёт покой. Сон. Этот младший брат смерти, который каждый вечер дарит нам репетицию конца, чтобы утром мы могли начать сначала. Метафоричная смерть, завершающая цикл…

Мы тонем во сне и во тьме, раз за разом, достигая дна своего цикла, чтобы вынырнуть вновь. Каждый – в своём ритме, заданном ближайшей звездой и эволюцией, что дала нам органы чувств…

Но есть в закате и другое. Нельзя смотреть прямо на солнце, но когда оно уходит, его лучи становятся терпимыми. Можно водить взглядом по небу вокруг солнца, оставляя на сетчатке белые пятна от яркого света, как шрамы от взгляда на божество. Рисовать ими узоры, что проступают под веками. А потом, в самый последний миг, когда солнце краснеет и почти касается края мира – можно встретиться с ним прямым взглядом. Увидеть иной порядок вещей – живущий при этом по тем же законам, что и ты. Этот миг краток, но он – честный. В нём нет обмана. Только факт: свет уходит, и ты проводишь его взглядом, не отворачиваясь…

Мысль прервала вибрация – низкая, на грани слуха, от которой заныли корни зубов. А следом обрушился звук. Басовитый, древний, как от движения первородного материка. Странные птицы взметнулись в панике, рассыпавшись по небу светлыми брызгами.

Я не стала падать на землю в поисках укрытия, лишь присела на колено, опустившись в красный, дышащий ковёр, и подняла голову. В вышине из воздуха соткался мерцающий силуэт – продолговатое тело, похожее на ската, обрело очертания, открывая взору внутренние органы под прозрачной кожей – причудливое переплетение трубок, пульсирующих мешков, жил и сверкающих проводов. Анатомия иного мира.

Он трубил, словно в рог, спускаясь с небес. Его брюхо вспучилось, и вниз метнулись светящиеся плети-щупальца – молниеносные, смертоносные. Одно из них настигло белёсую тушу, обвилось кольцами – и схлопнулось с тихим хрустом ломающихся лучей-крыльев. Короткий, пронзительный вопль всколыхнул воздух, а скат махнул крылом и пошёл на разворот.

Щупальца, словно нити, втягивались вместе с добычей обратно в брюхо, гул оборвался, а свечение померкло – и он растворился в воздухе. Будто и не было. Призрак, выполнивший свою функцию в пищевой цепи этого красно-зелёного ада.

Я выждала пару минут. Поднялась. И пошла дальше. И после этого короткого акта небесной жестокости наступила странная, почти невесомая лёгкость. Шагать стало проще – как будто я только что увидела не ужас, а правило. Жестокое, простое – и не имеющее ко мне никакого отношения…

Шаг. Вдох. Шаг. Выдох. Шаг. Вдох…

Монотонный ритм. Браслет тикал, отмеряя тающий в баллоне кислород – и этот тикающий счётчик вернул меня к единственному, что теперь имело значение.

Время.

А можно ли не просто быть его песчинкой, уносимой потоком? Можно ли вырваться из замкнутого цикла «дней» и «лет» – этих выдуманных нами клеток – и почувствовать само его течение? Не ухватить миг. Не впитать момент памятью. А ощутить ход времени, как ощущаешь течение реки, в которую вошёл по колено. Вцепиться в доску, взобраться на гребень волны и обозреть хоть малый участок этого океана – так же, как мы видим пространство. А, может, и остаться там, на гребне…

Я шла – и шаги отмеряли мои секунды, остававшиеся в баллоне. И вдруг поняла: человек не чувствует времени, пока не услышит его безжалостный ход в собственном, конечном дыхании. Пока не осознает его как ресурс, который можно – и нужно – израсходовать. Пока не ощутит его острую нехватку.

Сколько я себя помнила, мне лишь изредка, на мгновения, удавалось вырваться из привычного забытья. И вот, отрешившись на миг от человеческих конструктов, сбросив с себя кожу «Лизы Волковой», я, кажется, это ощутила. Не течение времени, а его вес. Время не было тяжёлым – оно было осязаемым, как лучи солнца на коже. Как таянье снежинки. Как совокупность всего, что фиксируют органы чувств, и того незримого броуновского движения, что клокочет под поверхностью мира.

На мгновение это удалось. Удалось удержать это ощущение близости к Вселенной.

А потом, как это всегда и бывает, я снова себя потеряла. Стоит во власти первого порыва оглянуться назад в поисках только что ушедшего ощущения – и перестаёшь чувствовать время, накладывая на реальность блеклый отпечаток прошлого. Заглянешь вперёд – и вовсе уже упустишь время из виду, утонешь в прогнозах, включишь «рацио» – этот дар и проклятие неокортекса…

Но здесь, в этом чужом мире, время было иным. Оно было здесь – в пульсе планеты, в неощутимом росте кораллов, в охоте невидимого ската. И его не было – потому что здесь нет «вчера» и «завтра» в человеческом понимании. Мы уверены, что время течёт в одну сторону, лишь потому, что нам нужны ориентиры. Нам нужно что-то, на чём можно построить попытку понять это явление – чтобы не сойти с ума. А секрет всё ещё здесь. Неразгаданный, он манит и заставляет снова и снова впотьмах бродить среди пространства – там, где времени нет… или где оно течёт иначе…

Туман, как живое существо, медленно откатывался, обнажая пейзаж, и вновь надвигался, пряча его. Издали доносились леденящие душу протяжные вопли – песня неведомого зверя. Я шла по дуге, инстинктивно огибая источник звука. У меня не было права на чужую войну.

Шипели крошечные гейзеры, выплёвывая струйки пара из-под маслянистой почвы. А в стороне, из самой плоти планеты, к небу тянулись раскидистые, красноватые деревья. Начинались они как сплетения толстых, жилистых лиан, а выше раскидывались в причудливый, густой лес. На изгибах их веток вместо листьев свисали мягкие, пульсирующие тусклым светом шарики, и чем выше к кроне – тем эти шарики были больше, светлее, загадочнее…

Краем глаза замечаю движение – и поворачиваю голову. На холме, вытянув длинную шею в струну и широко расставив мощные ноги, замерло нечто. Контуры напоминали страуса, но это было скульптурой из живой кости и острых углов в полтора человеческих роста. Вместо глаз над массивным, острым клювом подрагивали мясистые отростки. Жабры? Антенны? Они ловили что-то в воздухе. Меня.

— Это ещё что за тварь? — спросил в наушнике голос дяди Вани с аналитическим интересом.

— Похоже на стра…

Не договорила. Существо присело, сложив ноги, как перед прыжком, и издало звук – высокий, вибрирующий гул, от которого задрожала почва под ногами. Оно скакнуло в мою сторону, разом распушив «перья» – пучки острых хитиновых пластин. Угроза. Чистая, простая, как закон физики. Сердце бешено заколотилось, я отшатнулась, рука рефлекторно вытянулась в готовности применить «силу», а животное сдвинулось ко мне. На один шаг. Не ближе.

Существо не атаковало. Оно выдавливало. Медленно, неотвратимо, делая шаг за шагом, оно оттесняло меня к чёрному провалу леса. В его слепой, ощетиненной морде читался не гнев, а древний, неумолимый инстинкт: «Ты – чужая. Уходи с моей земли».

Позади него, слева и справа, из-за холма вышли ещё двое. Они обходили меня по дуге, замыкая полукольцо, и вариантов не оставалось. Или бой с тремя неизвестными тварями на чужой биохимии – с «приятным» довеском в виде кровотечения, или…

Или принять их правила.

Я отступила под сень первых деревьев. Существа остановились на склоне холма и замерли, выжидая. Я сделала ещё несколько шагов вглубь, пока их угловатые силуэты не скрылись за мясистыми стволами. Меня почти прогнали. «Почти» – потому что проводили, ведь я послушалась их.

Остановившись, я сверилась с браслетом. До цели оставалось полпути. Крюк через лес несильно добавит расстояния, но сейчас главное – не стать частью одной из здешних пищевых цепей. Глядя под ноги, я осторожно пошла вперёд, через чащу. Даже растения здесь могли представлять опасность…

В какой-то момент я позволила себе оглянуться вокруг.

По стволам в полутьме ползали странные существа – плоские многоножки, круглые, как тарелки, с узорчатыми панцирями. Каждый узор – уникальный. Замысловатые спирали, ломаные линии, пятна, словно страницы из книги, написанной на неизвестном языке. Одни зарывались в красный ковёр, другие выползали из него и устремлялись по деревьям вверх.

Между кронами в вышине протягивались лианы, будто провода, с которых свисали продолговатые мерцающие плоды. Внизу, на красноватом растительном ковре тут и там вспучивались синие цветы, обнажая бутоны. При моём приближении «цветы» взмахивали лепестками, открывали крошечные глаза и срывались с места вверх, скрываясь среди пульсирующей шарообразной «листвы»…

— Дядя Ваня, — прошептала я, не в силах оторвать взгляд от «цветка», который только что взмыл, хлопая «лепестками». — Ты это видишь? Это вообще реально? Или у меня наконец поехала крыша, и я галлюцинирую?

Мир был настолько чужим, что казался последним сном мозга перед отключением, а в динамике царило тихое шипение.

— Вижу, внучка, вижу, — его голос приобрёл старую, давно забытую окраску – азарт первооткрывателя, смешанный с благоговением. — Аммиачная атмосфера, азотно-фосфорная основа биохимии… У них, понимаешь, в основе молекул не углерод, как у нас. Они дышат водородом, выдыхают азот и, уж прости за прямоту, какают фосфором. Это… это не просто другая планета. Это другое уравнение самой жизни. Вся наша углеродно-кислородная цивилизация – всего лишь один частный случай, один эксперимент Вселенной. А здесь – ещё один. Живой, дышащий.

Я не могла сдержать лёгкую, почти детскую улыбку. Его тон, этот научный восторг, был таким… нормальным. Таким знакомым. Казалось, на секунду не стало ни «Интегры», ни Ковчега, ни образцов А и Б. Был просто он – гениальный, увлечённый механик – и я – его глаза и руки в опасном месте.

— Что ж, профессор, — сказала я с лёгкой, старой иронией. — Принимаю заказы. Принести тебе на пробу синий «цветочек»? Или узорчатую «тарелочку»?

— Лиза! — его голос вмиг сменил тональность с восторженной на отцовски-суровую. — Ничего не трогать. Ни-че-го! Ни под каким предлогом! Мы не знаем, как их азотно-фосфорная биохимия среагирует на нашу углеродную оболочку. Одна спора, один микроскопический шип – и твой скафандр станет инкубатором для чего-то невообразимого. Или… ты растворишься изнутри, как кусок сахара в кипятке… Ты меня поняла?

В его словах был страх за меня – такой человечный, почти родственный страх. И от этого на душе стало… странно тепло.

— Поняла, поняла, — смиренно сказала я и зашагала вперёд, но теперь уже с осторожностью не исследователя, а гостя в чужом, невероятно хрупком мире. — Буду только смотреть. Обещаю.

Шаг. Земля пружинила. Шаг. Воздух был чужим. Как подготовиться к миру, в котором нет ничего нашего, человеческого, привычного?

Здесь нельзя было быть уверенной ни в чём. Поведение этого мира не поддавалось расчёту, и любая его реакция на меня была абсолютно непредсказуемой.

И это было… освобождением.

Здесь, в дышащем багровом теле чужого мира, все человеческие конструкты расползались, как песочный замок под приливной волной. Распорядок дня. Вежливость. Мода. Позитивный настрой. Справедливость. Благородство. Даже ненависть. Даже месть…

Я смотрела на этот лес, где жизнь была просто процессом – без драмы, без цели, без этих дурацких ярлыков, которые мы вешаем на всё, чтобы не сойти с ума от бессмысленности. «Добро», «зло», «долг», «любовь» – всё это были костыли для хромой души, неспособной просто быть.

И тут встал последний, леденящий вопрос, который бился в висках вместе с пульсом: как отбросить всё наносное, но при этом не перестать быть человеком? Я всегда считала, что это удел лишь младенцев – ещё чистых, ещё не успевших заразиться. Или удел мёртвых – окончательно свободных от всего. Но я – не младенец. И пока что – не мертва.

Как признать эти конструкты ничтожными, а себя – свободной от них? Возможно ли это вообще? И если да – то до какой черты? Если стереть всё, что привито, что нажито, что высечено болью… что останется? Останусь ли я хоть чем-то?

И не окажется ли, что единственное, что не конструкт – это боль?

Боль. Страх. Голод. Холод.

Древняя, животная сигнализация мяса о своём разрушении. Но что, если и боль – всего лишь самый древний, химический кнут эволюции? Примитивная ловушка, заставляющая цепляться за жизнь, которая сама является ловушкой?

Заставляющая двигаться, цепляться, выживать…

… ради чего?

Чтобы продолжить цепь таких же, запертых в плоти и боли, существ? Чтобы произвести на свет новую партию страдальцев для этой вселенской бойни?

Лес молчал. Он был осторожен, притих, наблюдал. Пока во мне бушевала тихая, беззвучная буря сомнений, внешний мир просто был. Я поправила рюкзак с артефактом – этим клубком чужих судеб – и побрела дальше…

И тогда я ощутила биение. Лёгкие, но чёткие, нарастающие толчки в землю под ногами. Откуда-то издалека, сквозь чащу, доносился глухой, мерный гул, словно по планете бил гигантский молот.

Бум. Бум. Бум…

Звук приближался, метры таяли один за другим, расстояние до корабля на браслете сокращалось. А удары становились ближе, громче, неумолимее. Лес замирал в ожидании. И я шла навстречу этому ритму – неведомому, чужеродному, но такому же реальному, как земля под ногами и вопросы в голове.

— Я чувствую, как дрожит земля, — пробормотала я. — Неужели землетрясение?

— Не знаю, — отозвался наушник. — Я уже вообще ничего не знаю и, кажется, начинаю привыкать к этому чувству. Ты только давай там поосторожнее…

Я вышла из-под сени леса под бездну зеркального неба – и замерла.

Существо.

Оно было не просто огромным. Оно было буквально геологическим событием, шло на полудюжине колоннообразных ног, и каждая была толщиной с колонну. Ростом – с трёхэтажный дом. Тело – гигантская, бугристая каменная чаша, доверху заполненная бурой жижей, которую я видела в отражении сверху. Над ней клубилось живое облако птиц – или того, что здесь выполняло их роль. Они пикировали в жидкость, взмывали обратно, кружили – совершали древний ритуал, величественный в полной ко мне безразличности.

А в сотне метров впереди, распластавшись на земле, стоял он. Корабль. Призрак, приговорённый к одиночеству. Некогда серебристая корма была изъедена синеватыми потёками, как труп, покрытый плесенью. Аммиачные осадки въелись в металл, оставляя проплешины и язвы коррозии, а плотный красный ковёр обнимал его, тянулся к нему щупальцами-стеблями.

Громыхая по земле, мимо шагали гигантские каменные чаши. Мигрируя с запада на восток, они огибали корабль, а воздух наполнял многоголосый щебет птиц разных форм и размеров. Жизнь во всей её суете игнорировала меня, представительницу чужого инвазивного вида, будто меня здесь не было вовсе.

Именно так. Меня здесь не было. Я была тенью, случайным, незначительным сбоем в великом, равнодушном процессе.

— Дядя Ваня, приём. Как слышно? — Мой голос в скафандре звучал плоско, приглушённо.

Пауза. А затем его скрипучий голос прозвучал на удивление чётко, словно он сидел прямо тут, в шлеме.

— Слышу, внучка. И вижу. — В этом старом, укоренившемся слове «внучка» слышалась странная, усталая нежность – эхо из другого измерения. — Похоже, это корабль россов, и он уже успел основательно врасти в землю. Стать частью пейзажа.

— Отсюда отлично слышно, как трещат твои надежды выбраться с этой планеты. — Я усмехнулась, и усмешка отдалась болью в скулах.

— А твои надежды как поживают? — парировал старик, но в его тоне была не колкость, а усталое любопытство.

— Их нет, — просто сказала я, глядя снизу вверх на чашу-гиганта, что зачёрпывала облака. — Мне уже плевать на всё. Надежда – это самый болезненный из конструктов. Он заставляет бежать, когда уже давно пора просто… остановиться.

Выждав, я улучила момент и быстро побежала через открытое место между двумя шагающими титанами. Расталкивая лениво колыхавшиеся щупальца-стебли, я преодолела последние метры, и вот уже изъеденный коррозией борт машины возвышался надо мной мёртвой громадой. На металле красовалась выцветшая эмблема – щит с медвежьим оскалом, прикрывающий сизо-фиолетовую каменную планету.

Живая почва плотно обволакивала массивные стойки шасси, а под брюхом машины росли зеленоватые пульсирующие грибы, вьюны тянулись по опорам и исчезали где-то наверху. Земля схватила некогда летавшую машину и теперь крепко удерживала её в своих объятиях, не в силах проглотить, но и не желая отпускать.

Грузовая рампа была поднята, люки – задраены. Я осторожно обогнула корабль, шаря взглядом по корпусу и размышляя о том, как попасть внутрь.

— Лиз, посмотри правее, — сказал наушник. — Вон там, на холме…

В стороне, на самой вершине холма едва серебрилась металлическая коробочка – четырёхколёсный вездеход, наполовину погружённый в почву. Оглядываясь по сторонам, я подобралась к машине, приложила изрядное усилие и со скрипом открыла проржавевшую дверь. В кабине, на водительском месте сидел человек в скафандре.

Застывший, будто в кресле партера, он в полном умиротворении созерцал пейзаж за стеклом. Он не бежал. Не боролся. Он просто сидел. Устроился поудобнее, выбрал точку обзора и принял свою судьбу.

В отдалении, на противоположном конце низины паслись с полдюжины странных животных. Крупные, они походили на приземистых двуногих ящеров, и отсюда можно было различить подобия щупалец, веером торчащих из широких морд, которыми они копались в почве – словно облизывали её. Огромные красные рубины глаз выпирали по сторонам массивной головы.

Я провела рукой по обтекателю шлема, снимая тонкий слой пыли. Под пылью – череп. Он усмехался надо мной посеревшими зубами без всякого ужаса. Задорный, почти весёлый оскал был навеки запечатан под бронёй скафандра, и в этом оскале было больше покоя, чем за всю мою жизнь, потраченную на бег и борьбу. Он достиг дна – и нашёл там не ужас, а точку опоры. Вид. Тишину.

Осмотрев кабину, я обнаружила синюю карточку с той же эмблемой, что красовалась на борту корабля. Видимо, метка доступа. Особых надежд на то, что она сработает, впрочем, не было…

Животные в низине, тем временем, заметили меня. Оно из них неторопливо двинулось в мою сторону, и я поспешила ретироваться к кораблю. Топот мигрирующих каменных чаш всё ещё ощутимо потряхивал землю, но сами существа уже скрылись из виду – последнее исчезло за холмом, увлекая за собой суетливую стаю птиц. Их отражения были хорошо различимы в плывущей над головой облачной дымке…

Карточка не работала. Я водила ею по швам и панелям, как волшебной палочкой, но корабль был мёртв. Безнадёжно.

Оставался один вариант – оружие, встроенное в моё сознание. Сила.

И в тот миг, когда я это осознала, на пригорке показался давешний красноглазый ящер. Он замер возле вездехода, поводя мордой, будто принюхиваясь. Торчащие из его пасти щупальца судорожно подрагивали, а затем указали прямо на меня – и существо двинулось вперёд.

— А этому что понадобилось? — напряглась я.

— Может, голодный? — предположил старик.

Кормить неведомое чудовище собой было не с руки. Нужно было попасть внутрь корабля, и чем скорее, тем лучше. Я закрыла глаза – и на внутренней стороне век отпечаталась сетка окружающего пространства и чёрно-белая схема корабля. Я сконцентрировала всю пустоту внутри себя в точку острее иглы – представила, как сжимаю титановую обшивку не руками – самой волей.

Рука, сжатая в кулак – и резкий, рубящий взмах вниз!

В глубине сознания что-то хрустнуло – будто перегородка, отделяющая меня от чего-то чудовищного, – и тут же металл с оглушительным визгом начал рваться, посылая в виски удары молота. Грузовая рампа, поросшая бордовой плесенью, с грохотом рухнула оземь.

А потом пришла расплата.

Разрыв в голове – и следом горячая, солёная волна хлынула из уголков глаз, заливая стекло шлема густым алым туманом. Я не видела. Не слышала. Я тонула в собственной крови, бессильно наблюдая, как она рисует абстрактные узоры на визоре шлема. Я не могла даже по-настоящему увидеть, что натворила, а мир захлебнулся в багровом мареве и сжался в невыносимую, сверлящую боль во лбу…

Со стороны вросшего в возвышенность вездехода гулко топали трёхметровые двуногие гиганты, кося в мою сторону то одним бордовым глазом, то другим. Торчащие из морды языки-щупальца десятком змей трепыхались и закручивались один вокруг другого, изгибаясь в причудливом танце. Тела созданий на мощных ногах плавно перетекали в длинные толстые хвосты, которыми животные азартно рассекали воздух, и ничего хорошего ждать от инопланетной фауны не приходилось…

Их было уже пятеро. Я сорвалась с места и, кое-как разбирая дорогу, взмыла по трапу в грузовой отсек. Снизу в проём тут же заглянула морда – лоснящаяся полосатая шкура, алые яблоки глаз и щупальца, тянущиеся ко мне… Я зажмурилась, махнула кулаком в пустоту. Голова снова взорвалась болью, чудовище гортанно вскрикнуло, отпрянуло – но не убежало.

В звенящей пелене, ощущая текущую по лицу кровь, я в три прыжка покрыла грузовой отсек, едва не споткнувшись и влетев в коридор через поднятый шлюз. Широкая морда, выпустив из клюва красные языки, устремилась следом за мной, и я сделала единственное, что пришло в голову – зажмурилась и изо всех сил дёрнула за незримую нить пространства.

Мир содрогнулся. Металл взвыл, меня швырнуло назад. Коридор с лязгом разорвало пополам, а титановые листы скрутило в гармошку, намертво отделяя меня от чудовища.

В оставшуюся неровную дыру оно попыталось просунуть морду, но поцарапалось об острый металлический край и обиженно завыло – так громко, что у меня заложило уши. Тут же со всех сторон громогласно заголосили остальные твари. В корму один за другим посыпались удары, и махина зашаталась.

Несколько шагов вслепую назад, что-то тёмное под ногами – и я спотыкаюсь и падаю на металлический пол в пыльном коридоре. Снаружи рычали и бесновались животные, сотрясая корпус гулкими ударами. Из неровной щели в потолке свесилось щупальце, осторожно ощупывая кромку разрыва, и я отползла глубже в темноту, нащупав спиной холодную стену.

Кажется, здесь не достанут…

Я была в безопасности.

Если можно назвать безопасностью ловушку в трупе корабля, на чужой планете, с парой часов воздуха в баллоне и головой, которая трещит по швам от каждого вдоха. Я полусидела на полу. Тихо. Темно. Теперь главное – не усугублять кровотечение. И постараться не думать об оскаленном черепе, что обозревал окрестности через пыльное стекло шлема…

Корабль уже давно был мёртв. Налобный фонарик выхватывал из тьмы не просто стены, но окаменевшую плоть катастрофы, облепленную бурой плесенью. Двери жилых кают зияли, как пустые глазницы. В одном из проёмов – парная скульптура из костей, закутанных в синеватые, истлевшие лохмотья формы. На серых рёбрах, словно грибы на поваленном дереве, прорастали кристаллы красновато-бурого оттенка. Полупрозрачные, они ловили луч света, отражая его внутрь самих себя – в бесконечную, замкнутую игру отблесков смерти.

Я нашла первую попавшуюся пустую каюту, сползла по стене в угол и скинула рюкзак. Глаза пылали, тёплая, густая влага щекотала шею.

— Дядя Ваня?.. — мой голос прозвучал чужим эхом в металлическом гробу.

Ответом была лишь густая, ватная тишина, в которой слышался только стук собственного сердца. Связь умерла. Я осталась одна. По-настоящему.

Постепенно стихали удары гигантских животных по металлическому телу корабля, и вскоре звери совсем успокоились. Может, увлеклись кем-то ещё…

Тишина была абсолютной, нечеловеческой, и в ней наконец-то растворились все конструкты. Осталась только телесная боль – горячая, живая – и страх разума – холодный, беззвучный. А ещё – странное, ледяное спокойствие. Игра закончилась, все кукловоды ушли, а сцена опустела – и осталась только кукла, которая вдруг обнаружила, что может двигаться сама.

И теперь эта свобода была страшнее любой петли.

— Вот тебе и пионеры неизведанных миров, — пробормотала я, стараясь не обращать внимание на схватывавшуюся на щеках кровь.

Рюкзак лежал рядом, словно безмолвный ультиматум.

У меня не было выбора. Вся эта ситуация – этот металлический гроб, тикающий обратным отсчётом баллон, кровь, что засыхала на лице – была одним большим, безвыходным «или».

Или сдохнуть тут, как те скелеты в каютах, став удобрением для чужой биосферы.

Или узнать.

Узнать, что скрывает первая пластинка. Были ли эти видения моей прошлой жизнью? Или ключом к происхождению того самого механизма, что превратил мою жизнь – и жизни полумиллиарда других – в прах?

Соблазн пощупать все пластинки был велик, но времени было мало – поэтому я решила идти в уже выбранном направлении. Но сперва… сперва нужно здесь осмотреться. Найти точку опоры в этом мире мёртвых.

Я выбралась в коридор. Первая же каюта хранила в себе последнюю тайну капитана погибшего судна. За столом сидел скелет, иссечённый бурыми кристаллами, в истлевшей парадной форме, с фуражкой, аккуратно лежащей рядом, будто дожидаясь проверяющих. На синтетическом ремне с металлической пряжкой, что пережил плоть, висел кортик – ржавый, но целый. На столе перед капитаном – истлевший блокнот. Под стулом валялся покрытый патиной времени пистолет, а в височной кости скелета зияло аккуратное отверстие.

Он выбрал выход – чёткий, ясный, человеческий, как офицер, не смирившийся с концом своей миссии. Я стянула с него ремень с кортиком, словно эстафетную палочку, которую один обречённый передал другому.

А затем вернулась обратно к рюкзаку с артефактом, в свою каморку-гроб. Выложила перед собой добычу: ремень, кортик, пистолет. Истлевшие инструменты для жизни, которой уже не было.

А теперь – последнее.

Мне предстояло снять перчатку и прикоснуться к ледяному металлу, и мысль об этом подняла из памяти воспоминание о невыносимо ярком сиреневом свете и боли. Совершенно иной боли – такой, которой не было никогда ранее или после…

В гробовой тишине чужого корабля, под аккомпанемент собственного учащённого дыхания, я прикрыла глаза и съёжилась в углу. Бежать некуда. Остаётся только один путь – вглубь. Я перетянула ремнём скафандр выше запястья и скинула перчатку, окуная руку в леденящий холод аммиачного мира. Пальцы, почти без моей воли, потянулись к пластинке.

— Ну что ж, — прошептала я в темноту, — покажи мне самую главную историю. Самую первую. Ту, из-за которой всё это началось…