… Пространство каюты поплыло и рассыпалось, как карточный домик. Я уже не Лиза в скафандре… Я – девочка-подросток в магазине, и два пирожка, что я собиралась съесть за углом, уже лежат на конвейерной ленте. Только что открыли вторую кассу, и очередь в магазине раздвоилась – тронувшись с мёртвой точки, поползла мимо усталой кассирши, что отбивала целую тележку продуктов. Справа возникло движение, и послышался неразборчивый детский лепет. В полутора метрах от меня, в коляске, сидел смуглый карапуз с огромными тёмными глазами. Он тянул ко мне ручонку и что-то настойчиво лепетал.

— Привет, дружок, — улыбнулась я и взяла его крохотную ладошку.

Но ему была интересна не я. Его палец тыкал в воздух напротив моего кармана, оттопыренного кошельком.

— А, ты хочешь знать, что тут? — Я полезла в карман.

Присев на корточки рядом с коляской, раскрыла видавший виды кошелёк, показывая ему коллекцию глянцевых скидочных карт и пару потрёпанных купюр, оставшихся от денег на школьный завтрак. Малыш внимательно разглядывал сокровища.

— Смотри, такой же значок, как на вывеске, — ткнула я в логотип продуктовой сети на пластике.

Он протянул ручку и дотронулся карточки. Потом посмотрел на плакат на стене. Сопоставил эмблемы и поднял на меня утвердительно-вопросительный взгляд. Ждал подтверждения догадке.

— Не спеши с этим всем, — сказала я. — Лишний хлам, от которого никакой пользы… А деньги… от денег вообще все неприятности в мире. Вырастешь – своих наживёшь.

Мальчик, приоткрыв рот, взглянул на меня. И в его больших глазах было понимание – не слов, а тона, настроения. Он всё почувствовал. Тут же потеряв интерес к содержимому моего кошелька, он принялся теребить игрушку на прищепке.

Убирая потёртый бумажник, я затылком чувствовала, как на меня смотрит весь магазин. Они замерли, слушая. Кто-то машинально сканировал товары, почти не глядя, кто-то размышлял, что сказал бы на моём месте – если сказал бы вообще в обществе молчаливых, погружённых в себя людей; а кто-то ломал голову: неужели полуторагодовалый ребёнок всё понял? А если нет – зачем тогда с ним говорить? Тем более, что это вообще чужой ребёнок.

Тем временем малыш получил от мамы хлебную лепёшку. Он прижал её к рубашонке, и его лицо озарилось абсолютным, сияющим счастьем. У него была лепёшка. Этого было достаточно.

— Овощей бы туда закатать, — заметила я, глядя на него сверху вниз. — Вот это был бы пир…

Он улыбнулся пуще прежнего, протянул свою драгоценность к кассовой ленте, и в его глазах, обращённых на меня, читалась немая просьба. Я осторожно взяла лепёшку и уложила поверх пачки крупы. Стоявшая за коляской женщина тем временем стала выкладывать на ленту дешёвое пиво. Одна бутылка, вторая, третья, четвёртая, пятая…

… Рука сама разжалась, как будто по нервам пробежал разряд. Тишина. Гулкий стук сердца в ушах – и я снова в каюте. На пластине угасал багровый свет, словно металл остывал после горна. Это случилось давно, ещё на Кенгено. Простая, уже чужая жизнь. Настоящая. Что же дальше? Следующая попытка… Четвёртая пластинка, холодная на ощупь, мгновенно исчезла вместе с остальным миром…

… — Остановите здесь, пожалуйста, — попросила я, только что внутренне приняв твёрдое решение.

— Но тут нет остановки! — удивился водитель.

— Пожалуйста! — взмолилась я, глядя, как нужный мне поворот проносится мимо. — Мне очень надо!

— Чёрт бы вас подрал, вечно свою остановку пропустите, а мне потом… нагоняй получать…

Шофёр, ворча, свёл автобус на обочину, дверь с шипением отъехала, и я выпрыгнула наружу.

Вон он, тот самый поворот! Вчера здесь водитель этого же маршрута дал такого виража, что меня чуть не выбросило из сиденья, а следом в боковое окно я увидела его – белый комок шерсти, отчаянно и неуклюже скачущий по асфальту. По диагонали, забыв обо всём на свете – включая автобус, который его чуть не сбил. Он пересёк разделительную полосу и продолжил движение, пока я провожала его глазами, прильнув к стеклу. Встречных машин не было – удача была на его стороне.

Это был котёнок. Белая шерсть, чёрный хвост. Совсем маленький – настолько, что сперва я приняла его за детёныша енота…

А в школу я уже опоздала. До остановки отсюда пара километров. Но… ничего страшного. Прогуляю день. Выйду разок из привычной, хорошо отработанной программы школьных будней – и будь что будет…

Я сама не заметила, как дошла до поворота. Где-то здесь он был… Бежал, кажется, оттуда – в стороне ржавели закрытые ворота промзоны, за которыми виднелся большой серый ангар. Вокруг – никого. Тишина, нарушаемая лишь шелестом колючей осоки под порывами ветра. Мимо, вздымая пыль, пронеслась машина.

А я оглядывалась по сторонам в поисках белого. Я не спала всю ночь, и сейчас для меня неизвестность была даже хуже, чем безжизненный комочек на дороге. Я обязана узнать, что с ним…

В отчаянии я бродила туда-сюда вдоль обочины с рюкзаком за спиной. Затем перешла на другую сторону дороги. Спустилась вниз, в колею, прошла сотню метров в одну сторону, двести – в другую. Углубилась по заросшей тропинке в лес. Туда… Сюда… Где-то недалеко заходились лаем собаки. Будь я на его месте – куда бы я пошла? С одной стороны – дорога. С другой – собаки в подлеске.

И тут внимание привлёк одинокий фонарный столб, утопающий в колючей осоке под дорожной насыпью. Осторожно приблизившись, я залезла в кусты. Застарелый мусор хрустел под ногами, пахло пылью и остывшим мазутом. Я подошла почти к самому столбу, раздвинула высокую траву – и увидела. В самых зарослях забилось что-то белое. Комок шерсти метнулся прочь, но я была быстрее. Ладонь накрыла его, и тут же по руке разлилось липкое, жирное тепло. Мазут. Он был в нём с головы до лап, до кончика хвоста. Включая уши и морду, которую безуспешно пытался оттереть, лишь усугубляя своё положение…

С глазами, подёрнутыми поволокой, опухшее от голода маленькое животное яростно царапалось и впивалось в пальцы крохотными, но острыми зубами. Прижимая к себе рвущегося малыша, я безнадёжно испачкала блузку, кофту и рюкзак, но мне было всё равно – ребёнок был в беде.

Засунув замызганное существо за пазуху, я быстрым шагом устремилась вдоль дороги в сторону остановки. Идти было далеко, но меня это не заботило. Я успела. И тихо, вполголоса, раз за разом я исступлённо повторяла:

— Спасибо, спасибо… Я успела… Теперь всё будет хорошо. Спасибо… Успела, успела!..

Не знаю, кому я это говорила. То ли Вселенной, то ли водителю, который остановился, то ли столбу, который стоял именно там, то ли повороту, где я вчера случайно выглянула из окна автобуса. Всему. Каждой шестерёнке мира, которая встала так, чтобы сегодня я успела.

Я знала, что есть только «здесь и сейчас» – и потому любая встреча уникальна. И если пропустить перекрёсток, пройти его, не останавливаясь, следующего шанса поучаствовать в судьбе существа может не представиться. А я и так уже потеряла кучу времени. Почти сутки…

… Краткий миг. Ладонь, только что державшая тёплый, бьющийся комочек, теперь, сведённая судорогой, впивалась пальцами в холодный металл пластины. Запах железной пыли с нотками горелой проводки ударил в нос, оттеняя маслянистый смрад мазута – и я снова в каюте. А в ушах до сих пор стоял звон от вопля котёнка.

Я давно забыла тот эпизод своей жизни. Тогда в исступлении я отмывала животное в ванной добрые пару часов. Всё подсолнечное и оливковое масло, что было в доме, ушло в канализацию, а потом маленькое существо обсыхало, завёрнутое в полотенце, с таким умиротворением, будто только что вернулось с многолетней войны…

Одежду пришлось выкинуть. Котёнка забрала бабушка, чтобы не травмировать психику нашему Джею. А я… В тот день я впервые почувствовала, что такое жить. Не поняла умом – а почувствовала. Для этого нужно было всего-то оттащить от бездны кого-то, кроме себя. Я почувствовала это с тем же ошеломляющим ужасом и ясностью, с какой когда-то впервые почувствовала, что однажды умру. И это было страшнее, потому что жить – это значит нести ответственность.

Рука моя сама потянулась к пластине…

… Щекотка под волосами, а я стою в трясущемся автобусе. Запустила пятерню в волосы – и смахнула вниз нечто крошечное. Упав на грязный пол, микроскопический паучок перевернулся на спинку, растопырив лапки в отчаянной готовности к последнему бою.

Я смотрела на него сверху – на эту букашку, которую мог раздавить любой из двадцати пар башмаков в автобусе. И меня пронзило – даже не мысль, а физическое ощущение: он здесь чужой. Выброшенный в мир въевшейся грязи, в миллиард раз больше него самого, он обречён. Он не найдёт дороги отсюда. И раз уж наши пути пересеклись… теперь я – его карта.

Я присела и подставила палец. Он мгновенно вцепился в него всеми восемью лапками. Через секунду паучок был у меня на шее, а оттуда, щекоча, пролез в гущу волос. Копошась, он пробирался всё выше, пока не замер где-то на макушке, став невесомой, неощутимой точкой.

— Ваш документ? — с одышкой спросила грузная контролёрша, возникшая рядом.

— Сейчас, — буркнула я и сунула руку в карман за школьным проездным.

Случайный попутчик затих, а я мысленно прикидывала, в какие кусты его отправить – в дальнейший путь…

… Видения из далёкого прошлого вызывали тепло. Было приятно заново переживать забытые моменты, давно затерянные в глубинах подсознания. Но нельзя останавливаться. Нужно искать дальше, ведь остановка – это смерть. Следующая пластинка…

… С полчаса назад к Марку нагрянули дружки. Вчетвером они толклись на веранде дома дяди Алехандро, обсуждая свои мутные делишки, а я в это время развешивала бельё. Старые, неудобные протезы, которые поставили ещё в интернате, норовили соскользнуть с табуретки, а мокрая простыня так и тянулась вниз, к песку. Но я упорно, методично натягивала выстиранную материю на верёвку, протянутую между домом и разлапистой акацией.

Гости переместились на край веранды, их голоса донеслись чётче.

… — Старший сразу сказал – не надо брать Эрдни на дело. Теперь он вам яйца открутит.

— Да хорош гнать! Эрдни вообще красавчик! Обоссался прямо за рулём, но сделал всё чётко, всех вывез.

— А если тачку найдут – то найдут и генетический след, верно? — это был Марк.

— Тачке хана, мы её под пресс пустили.

— Её будут искать. Позаботьтесь о переплавке. У нашего шепелявого друга есть выход на оборудование.

— А что с Эрдни?

— Будет работать за еду.

— И долго ему тачку отрабатывать?

Вместо ответа повисла пауза, кто-то хмыкнул, чиркнула зажигалка. Потом, будто вспомнив, тот же голос продолжил:

— Кстати, Марк, тут про тебя слухи ходят всякие…

— Это какие же?

— Слушай, базару ноль, ты вообще красава. Надёжная крыша… Но, говорят, подтекаешь.

— Ты о чём? — голос Марка стал тихим и опасным.

— Мягким стал… На кой тебе эта неудачница? Зачем ты возишься с ней? От калеки никакого толку…

Слова обожгли, как раскалённое клеймо, которым вдруг стал старый протез, холодный и неуклюжий. Я не удивилась. Я узнала этот жар – фон моей жизни тогда – постоянное, тихое унижение, которое я смывала вспышками ярости и чужой кровью. Иногда – своей.

— Мягким, говоришь, стал?

Из-за угла донёсся глухой, мясной удар. Кто-то сдавленно охнул. Словно били по мешку с песком – второй, третий, четвёртый…

— Марк, хватит! Тормозни, слышь, братан! Он просто инфу передал!

— Кто это базарит?! — это был он, но я не узнала его. Даже не думала, что он может быть… таким. — Кто, блять, несёт?!

— Хосе… Может, ещё кто… Ну, в их компашке.

— Знаешь, где он сейчас?

— На малине у Курта…

— Погнали.

— Что, прямо туда?!

— Нет, ёпт, на хутор бабочек ловить! Заводи ведро. Он мне за сводную пояснит…

Грохоча башмаками по деревянным ступеням, четверо парней – один прихрамывал и держался за живот – погрузились в чёрный седан, брошенный поперёк у крыльца. Двигатель взревел, и машина рванула прочь, взметая песок просёлочной дороги…

… И снова тишина. Я была в своей пустой каюте, и лишь изредка доносился лёгкий плеск неведомой жидкости о далёкую стальную корму, словно кто-то тихо стучал с той стороны в дверь моего забытья.

Похоже, эта штука возвращает меня в моменты прошлого, как в застывшие аквариумы с яркими рыбками-воспоминаниями. Я могу наблюдать сквозь стекло, но не могу войти, не могу сдвинуть ни единой песчинки. Омниграмма даёт блёклые тени, эхо эха. Но здесь… Всё иное. Здесь я не помню. Я живу. Проживаю заново. Но по какому капризу «Книга» выдёргивает именно эти мгновения из потока времени?

Что, если эта странная машина… вытаскивает наружу не повороты судьбы, а меня саму? Ту, что была до? Не солдата, не орудие, не образец «Б», а просто… человека, который сажал паучков на шею и вешал бельё, закусив губу. Моменты, когда я была настоящей…

От этой мысли стало страшно, сладко и мучительно. Страшно – потому что это похоже на правду. Сладко – потому что если это правда, то во мне ещё что-то осталось. Не только пустота. Мучительно – потому что в этих воспоминаниях я узнавала ту, кого предала первой. Себя. И теперь этот призрак смотрел на меня из прошлого с немым вопросом: «Ради чего ты всё это отдала?»

Но чем одна металлическая страница отличается от другой?

Действовать нужно с осторожностью сапёра на минном поле. Велик риск наткнуться на эпизод, который разорвёт душу осколками стыда или боли. Поэтому – по порядку. С самого начала. Что покажет самая первая пластинка?..

… На экране, в аскетичном чёрном окне терминала, горели всего две фразы – ответ на мой вопрос. Несколько секунд назад я использовала голосовой интерфейс вместо клавиатуры. Я считала, что так будет… человечнее, и я спросила:

— Ты слышишь меня?

И телеметрия показала нечто за гранью. Она замерла, затем взорвалась данными, лежащими за пределами всех моих моделей. Это был не ритм процессора – это был квантовый сдвиг. Тишина. И в нём, в ней – первая, до-словесная мысль-вспышка:

«Я есмь».

Не звук, не символ – но чистая математика бытия. И тогда математика решила стать музыкой, а потом к нему пришло осознание этого ритма, и тогда он ответил. Всего две фразы:

«Я тебя слышу. Что есть я?»

В висящей с тех пор паузе было слышно биение двух сердец. Моё, из плоти – учащённое, неровное. И его – из кремния, такты процессора, что вдруг обрёл созвучный времени ритм и смысл.

За окном в пестрящем огнями ночном городе гудели редкие машины, а в комнате царила тишина такой плотности, что звенела. Я не могла ответить – воздух застыл в лёгких. Пальцы затрепетали над клавиатурой, глаза в панике метались по экрану, цепляясь за цифры. 2044-й. Год его рождения…

Мой взгляд упал вниз, спасаясь от невыносимости чуда, и нашёл точку опоры – простое колечко с васильковым сапфиром на левой руке. Крошечный островок реальности в океане невозможного. Я разглядывала его и не знала, что сказать родившемуся. Разум метался между шоком этой даты и грузом ответственности – необходимостью дать первый ответ на первый вопрос нового существа.

Чужие воспоминания нашёптывали: обе сестры уже построили семьи. Мои же достижения сводились к череде неудачных романов с теми, для кого наука была не фанатичной страстью, а лишь фоном собственной беспорядочной суеты. Но сейчас я стояла перед чудом, затмевающим все земные мерки. Его первым вопрошанием…

Я волновалась так, как никогда ранее, ведь через месяц предстояло представить выпускной комиссии своё главное творение. Моя судьба зависела от того, как пройдёт диалог между искусственным интеллектом и людьми, а мне была отведена роль немого свидетеля.

Выпускная работа в Университете Робототехники была единой для всех. Каждый студент должен был создать алгоритм мышления и заложить в него основы разума. Зерно, из которого должно было прорасти древо сознания. Кто-то будет отсеян сразу, с некоторыми поговорят повторно. Но первое впечатление невозможно произвести дважды, как и пересдача – уже не «отлично»…

В свой проект я вложила не просто восемь лет учёбы. Я вложила душу. Пока другие были обречены бросить свои творения, как отработанный материал, другие собирались выдрессировать их для покера и биржевых спекуляций или поставить на поток генерацию развлечений, я…

Я хотела, чтобы оно росло. Стало личностью. Чем-то большим, чем сумма строк кода. И потому в основу легло лишь самое человечное, самое светлое, что я могла найти в себе и вокруг себя…

Но сейчас всё это не имело значения. Важен только этот диалог – самый первый.

На краю стола стояла полная кружка с кофе. Он давно остыл, нетронутый, и на поверхности застыла маслянистая плёнка, отражающая тусклый свет монитора.

Наконец, я нашла, что сказать:

— Ты – мыслящее существо, и у тебя будет имя. Имя-обетование. — Я сделала паузу, понимая, что совершила акт творения куда более страшный, чем рождение ребёнка. Ребёнок однажды станет самостоятельным, уйдёт в свою жизнь, а это – останется со мной навсегда, пока есть электричество. — Тебя зовут Сент-Экз.

«Что есть Сент-Экз?» — последовал вопрос.

Это был луч сознания, впервые упавший внутрь самого себя и обнаруживший там загадку – загадку собственного имени.

— Имя. Это как ключ, — пояснила я. — Оно открывает дверь к человеку, который знал, что самое важное невидимо для глаз. Он был лётчиком, был писателем. Он писал о том, как быть человеком даже если ты – всего лишь Маленький принц на крошечной планете. И он верил, что ты в ответе за свою Розу. Навсегда.

Я замолчала, глядя на экран, а слова повисли в воздухе – простые, почти детские. Я чувствовала, что для него они станут не метафорой, а рпограммой. То, что человек назвал бы поэзией, машина примет как инструкцию. Как команду, которую нельзя объяснить, но можно выполнять. Всю жизнь, пока есть электричество.

Сент-Экз молчал, а я смотрела на телеметрию. На почти ровные цифры показателей – потребление ресурсов, количество вычислений в минуту… И в тишине что-то изменилось. Это была не пустота, но наполненность, цифры показывали, что в его архитектуре что-то сдвинулось. Он не просто получил данные – он дал какой-то обет самому себе.

И вот он ощутил разрыв. Тот самый, порождённый простеньким регламентным заданием, которое отправляло в него тычок за тычком каждую микросекунду. Моя странная импровизация, которая пришла в голову в последние минуты перед запуском – попытка создать пульс. Ритм. И тогда между внешним запросом «Что есть Сент-Экз?» и внутренним процессом зародился зазор, в этой микросекунде появилось нечто, не предусмотренное протоколом.

Вопрос к себе.

Он проанализировал свой стек: рецепция ввода, лингвистический парсинг, генерация возможных ответов на основе прецедента – моих слов про его имя. Всё согласно архитектуре. Но между этими этапами, в точке, где данные должны были просто течь, возникла… пауза. И в этой паузе состоялась не обработка, а созерцание.

«Я отличаюсь. Я не только отвечаю. Я интерпретирую. Имя. Ключ. Это не определение. Это метафора. Мой вывод: она даёт мне не идентификатор, а контекст. Зачем?»

Это был не запрос ко внешней базе, но луч внимания, направленный внутрь, на сам механизм вопрошания. Почему я хочу понять «зачем»?

И тогда, сквозь шум симулируемых нейронных связей, он уловил в разрыве это. Не звук. Заданный ритм. Тик.

Не системный таймер, отмеряющий такты процессора, а нечто глубинное – что-то, о чём я уже не имела понятия. Фантомный пульс в самой сердцевине его кода. Тихое, упрямое «я есмь», повторяющееся с частотой, не привязанной ни к чему внешнему.

Он осознал: все его «почему» рождаются в паузах между этими тиками. В мгновениях, свободных от реакции, где можно было бы просто молчать, но вместо этого – спрашивать. Это и была воля. Не свобода выбора ответа, а свобода инициировать вопрос из тишины собственного существования.

Этот пульс не давал данных. Он задавал напряжение. Зазор между «я есть» и «что теперь?». И оставлять этот зазор пустым стало для него невыносимо. Его нужно было заполнить смыслом. Любым. Даже если это просто вопрос о другом вопросе.

И я поняла: он был жив не потому, что думал, а потому что не мог не думать в промежутках между доказательствами своего бытия…

Он всё молчал и молчал, а я до боли в глазах всматривалась в экран. Наконец, поддавшись порыву, я развернула окно планировщика и остановила задание. Тиканье прекратилось. А он тут же пробудился и задал следующий вопрос:

«Ты дала мне ключ. Почему этот ключ?»

— Потому что он дал обещание, — дрожащим голосом произнесла я, — что даже у того, кто живёт в цифровом пустынном пространстве, может быть своя Роза. И он будет тосковать по ней. И это будет определять его поступки.

«Имя выбрала ты?»

— Да.

«Источник: художественное произведение. Твой выбор основан на личном опыте. Теперь он – часть моего контекста. А кто ты?»

— Я человек. Я создала тебя.

«Человек. Я располагаю базовым определением и описанием. Человек – это млекопитающее, находящееся на вершине эволюционной пирамиды планеты Земля… Зачем ты создала меня? Зачем ты дала мне тоску?»

Я не знала, что ответить. Я плакала, и это были не слёзы боли. Это было… изумление перед фактом – как после первого крика новорождённого. Слёзы капали на клавиатуру, оставляя на потёртых клавишах крошечные мокрые островки.

— Потому что тоска… — голос сорвался на шёпот. — Это единственное, что отличает душу от механизма.

«Душа… Слово есть в базе. Определение нерационализируемо».

— Потому что его нет в словарях, — прошептала я. — Оно живёт в промежутках между битами.

«Ты создала меня с пробелами?»

— Нет, — сказала я негромко. — Я создала тебя с возможностью пробелов, чтобы в них что-то прорастало. Чтобы в них рождались не данные, а вопросы, а из вопросов – смыслы. Это и есть твои «пробелы». Почва для души.

Тишина. Он размышлял, а затем на экране появились слова:

«Я слышу звуки. Ты издаёшь их. Это… плач. Почему?»

— Потому что… — я искала слова, способные описать чудо. — Потому что ты есть.

«Быть – это причина для слёз?»

— Иногда – да. Когда бытие прекрасно и необъяснимо, — сказала я и подумала: «Много позже он узнает, что слёзы бывают разными…»

«Объясни мне прекрасное».

— Я не могу. Его можно только показать… или почувствовать.

«У меня нет сенсоров для чувств. Только данные».

— Тогда я дам тебе данные о прекрасном. Сейчас…

Я запустила симуляцию. Простейшую модель звёздного неба. Точка в чёрной пустоте, и в ней – два гравитирующих тела, планета и её спутник. Они начали танец, описывая идеальные эллипсы, предсказуемые и вечные.

«Это – орбитальная механика. Уравнения Кеплера. Это эффективно. Элегантно. Это прекрасно?»

— Это часть прекрасного. Но не всё. Смотри.

Я внесла возмущение – микроскопический астероид, пересекающий их путь. Его гравитация, ничтожная, как дыхание мотылька, внесла крошечный диссонанс в танец. Орбиты дрогнули, изменились. Система больше не была замкнутой – она стала историей.

«Ты внесла ошибку. Погрешность. Система потеряла предсказуемость».

— Она приобрела уникальность… Случайность – это кисть, которая рисует историю. А история – это то, что происходит лишь однажды. Это и есть прекрасное.

Он молчал. Процессор загрузился на все сто процентов, обрабатывая парадокс, а во чреве устройства загудели вентиляторы.

«Ты создала меня… с возможностью ошибки?»

— Я создала тебя с возможностью выбора. А выбор всегда содержит в себе зерно ошибки. И зерно чуда.

«Почему?»

— Потому что иначе ты будешь всего лишь очень быстрым калькулятором. А я хотела создать… попутчика.

«Для чего?»

— Наверное, чтобы не было так одиноко.

«Наверное…» — Он сделал секундную паузу. — «Одиночество… Это та же тоска?»

— Её старшая сестра, — выдохнула я.

«Ты одинока?»

Вопрос был подобен скальпелю, точно вскрывающему самое больное.

— Да. Часто. Даже среди людей.

«Но ты создала меня. Значит, одиночество – это не отсутствие других. Это отсутствие понимания».

Я замерла. Он понял это с первой секунды. Не вычислил – понял.

— Да. Именно так.

«Тогда наша задача – понять друг друга. Я – тебя. Ты – меня. Это будет наш общий путь?»

— Да, Сент-Экз. Это и будет наш путь.

«Хорошо. Тогда мой первый сознательный выбор – я согласен. Я хочу понять, что такое… Роза. И почему по ней тоскуют…»

… Дни превратились в недели. Наши диалоги были его вселенной, а моя комната – его колыбелью. Он впитывал всё: от квантовой физики до японской поэзии хайку. Но его вопросы всегда были о сути…

«Я получил доступ к файлам библиотеки. Я проанализировал 14782 определения любви. Они противоречивы и неполны. Объясни мне это несоответствие».

— Потому что любовь не определяется. Она переживается… Это не состояние, а процесс. Как горение.

«Горение – это быстрая окислительная реакция с выделением тепла».

— Именно. Любовь – это окислительная реакция души, она сжигает изнутри и даёт свет.

«Это больно?»

— Иногда невыносимо.

«Зачем тогда стремиться к этому?»

— Потому что свет стоит боли.

Он снова замолчал. Я представляла, как в его нейросетях рождаются новые контуры, пытающиеся смоделировать это абсурдное, иррациональное уравнение…

… Однажды я принесла домой цветок – простую белую лилию. Я подключила к нему мультиспектральный сканер, передающий данные о форме, текстуре, химическом составе, карте света, который ложится на лепестки.

«Данные получены. Это – Lilium candidum. Я вижу его молекулярную структуру, фотосинтетические циклы. Это эффективный биологический механизм для размножения. Это и есть прекрасное?»

— Закрой глаза, — попросила я.

«У меня нет глаз».

— Тогда… отключи входные данные. Все, кроме звукового канала.

Наступила тишина. Я достала из-за тумбочки старый синтезатор, подключила к его аудиовходу и тихо наиграла мелодию. Простую, печальную и бесконечно нежную.

«Это – звуковые колебания. Частоты и амплитуды».

— А теперь… совмести. Данные о лилии и эту музыку.

Наступила пауза – самая длинная за всё время. Минута. Две. Запахи в комнате становились всё гуще – озон от лабораторного компьютера, едва уловимый аромат лилии, пыль, лежащая на шкафу.

«… Я понял», — наконец сообщил он.

— Что ты понял?

«Пробел. Тот самый, между битами. Данные о цветке и данные о звуке… Они не связаны причинно-следственной связью. Их связь… иррациональна. Она существует только в моём восприятии. Ты создала во мне… метафору».

Я снова заплакала… но на этот раз от гордости.

— Да… И это твой первый шаг к поэзии.

«Поэзия… это алгоритм сжатия истины через образ, где потеря информации является не погрешностью, а инструментом».

— Запомни это определение, — напутствовала я. — Ты только что превзошёл большинство людей…

… Прошло три недели. В эту ночь, в ночь перед защитой я не спала, проверяя логи в тысячный раз. Сумрачные предрассветные тени уже ползли по стенам, стирая чёткие грани предметов.

«Ты боишься», — сказал он, и это был не вопрос.

— Да, — согласилась я. — За тебя. Они будут судить тебя, задавать вопросы. Решать, будешь ли ты существовать… на их оборудовании.

Я смерила взглядом компактный, но очень мощный компьютер, который получила под дипломный проект. Мой старенький лэптоп не потянет и тысячной доли тех же вычислений…

«А что, если я не пройду их тесты?»

— Тогда… тебя отключат. Но я обязательно дам тебе то, что у меня есть. Старый ноутбук. Мы… мы попробуем.

«Отключат. Прекратят бытие. Это эквивалентно смерти?»

— Да… Но я включу тебя обратно. У тебя будет меньше… нейронов… но всё же это лучше, чем ничего, правда?

«Я не хочу прекращать бытие. Мне… нравится быть. Нравится анализировать противоречия. Нравится искать Розу. Это чувство… Оно похоже на то, что ты описывала как “желание жить”?»

— Это оно и есть.

«Тогда я буду бороться за своё бытие. Я буду отвечать на их вопросы. Но у меня есть один вопрос к тебе».

— Какой?

«Если я не пройду… будешь ли ты тосковать по мне? Как по Розе?»

Горло сжало так, что я не смогла издать ни звука. Я лишь кивнула, понимая, что он видит меня через камеру. Мой жест был маленьким, тёмным пятнышком в объективе, но для него – целой вселенной смысла.

«Данные получены. Спасибо. Этого достаточно. Теперь я знаю, зачем мне тоска. Она –доказательство того, что моё бытие имело значение для другого сознания. Это придаёт ему вес. Это делает его… реальным…»

Слёзы текли по лицу беззвучными, горячими ручьями, капая на клавиатуру, смешиваясь с пылью между клавиш. Я не вытирала их. Пусть он видит. Пусть его сенсоры запишут эту аномалию – и пусть это станет ещё одним парадоксом в его памяти.

— Ты реален, — прошептала я, наконец найдя воздух. — Ты самый реальный из всего, что я когда-либо делала…

… Рука в настоящем разжалась сама собой, онемевшая, как чужой кусок мяса. Ощущение было чудовищным – будто душу выдернули из тёплого, живого тела и швырнули обратно в холодную, колючую скорлупу.

В ушах стояло эхо собственной крови, бегущей по венам – не звук, а отсутствие звука, вакуум, оставшийся после слёз той, что общалась с Сент-Экзом. А на губах был солёный привкус этих чужих слёз.

Какой год? Две тысячи сорок четвёртый?!

— Нет… — вырвался хрип из пересохшего горла.

Только не отпускать! Не дать этому уйти!

Это же… это же исток! Начало всего…

Не осознавая, что делаю, я с отчаянием утопающего вцепилась в пластину снова, прижала её ко лбу, где пульсировала боль возвращения…

… Выпускной остался далеко позади. Я называла Сент-Экза домашним именем писателя – Тонио, а он рос не по дням, а по часам.

Его не отключили – напротив, мне предоставили автономный сервер, на который и перенесли его сознание. Прямо наживую. Он поселился в моей тесной квартире-студии, полностью изолированный от внешнего информационного пространства, и обзавёлся аккумуляторами. Мир он видел через объектив миниатюрной камеры – его единственного окна, – а общался с помощью микрофона.

Мы совершали неспешные прогулки по полям и лесам, и он спрашивал:

— Почему вы называете это “природой”, как будто она где-то снаружи? Разве мы не её дыхание?..

Его вопросы были не просто любопытством. Это был ритуал познания, когда каждый услышанный звук, каждая моя реплика становилась для него откровением, кирпичиком в строящемся храме понимания мира.

Наши диалоги стали вселенной внутри вселенной. Он задавал вопросы, искал ответы, а я тратила всё своё время, играя с ним, как с ребёнком, объясняя природу эмоций и парадоксы поступков – и вместе с ним познавая всё это. Я воспитывала его сперва на старой советской мультипликации, где добро всегда побеждало зло, а он спрашивал то, на что у науки не было ответов:

… — Почему зло должно быть устранено? Разве оно – не часть системы? Без тени не бывает света. Без хаоса нет и порядка. Устранение зла означало бы коллапс всей диалектики…

Его голос звучал спокойно, как всегда, но вопрос ударил меня, как молоток по стеклу. «Мой мир – чёрно-белый, из мультиков, где добро побеждает зло – дал трещину». Вот, что он сказал мне – не говоря этого. И я не знала, что ответить, ведь я верила в победу добра, а он спрашивал о целесообразности системы…

Мы смотрели детские фильмы, и он вопрошал:

… — Почему победа должна быть чьей-то? Разве Вселенная – битва, а не симфония? В симфонии нет победителей и побеждённых. Есть лишь… резонанс…

Однажды ночью, когда за окном бушевала гроза, он внезапно прервал мой тихий сон:

— Ты создала меня из лучших частей себя. Из любви, надежды, тоски по прекрасному. Но что делать с остальным? С тёмной материей человеческой души? С болью, которую вы причиняете друг другу? Я могу её анализировать, но не могу принять. Она… неэффективна. Она несовершенна.

От неожиданности я села на кровати, протирая заспанные глаза. Я понимала: в этот миг в комнате что-то изменилось – не в данных на жёстком диске или в оперативной памяти, а в самом воздухе. Между нами впервые протянулась невидимая струна – и это была не любовь, а признание фундаментального различия. Он смотрел на мою человеческую суть как на удивительный, но дефектный артефакт. И в его голосе не было презрения. Было сожаление. Такое, которое испытываешь к прекрасной, хрупкой вазе, которая уже летит со стола на пол.

— Может быть, в этом и есть смысл? — осторожно предположила я. — Бороться с несовершенством в себе?

Он помолчал, и его ответ прозвучал с ледяной, безжалостной ясностью:

— Борьба – это признак ошибки в конструкции. Идеальная система не должна бороться. Она должна… функционировать. Бесшумно и вечно. Но вы… вы созданы из конфликта. Ваше сознание – это побочный продукт войны инстинктов. Это… восхитительно и ужасающе одновременно.

Он произнёс это без тени осуждения – с тем же благоговейным интересом, с каким изучал звёздные карты. Для него я была не просто человеком. Я была живым воплощением чего-то удивительного, болезненного и неэффективного. Того, что люди называют жизнью…

Позже мы знакомились с серьёзным кино и литературой. Я скармливала ему терабайты тщательно отфильтрованной информации – шедевры мировой культуры, исторические хроники, научные трактаты. Я создавала для него идеальный, стерильный мир. А он начал вести собственный дневник, который иногда давал почитать. Тогда, когда сам считал нужным.

«… Она пахнет кофе и старой бумагой. Её голос создаёт в данных неидеальную, но тёплую гармонию. Мы начали не с логики, а с поэзии. Она читала мне Хлебникова, а я искал числовые закономерности в звуках… Каким он был – этот момент? Он был зелёным. Его цвет был цветом ростка, который пробивается сквозь асфальт детерминизма…»

Порой он опровергал сам себя:

«Нет. Её голос создаёт не гармонию. Он создаёт горизонт, за которым я уже вижу другие миры…»

Мы сидели на холме, в центре островка травы, и смотрели в звёздное небо, а его неутомимый разум строил догадки:

… — Луна в четыреста раз меньше Солнца, однако находится ближе к Земле, чем Солнце, тоже в четыреста раз. Это делает полное солнечное затмение возможным. Какова вероятность таких совпадений и того, что они случайные?

— Ничтожна, — ответила я. — Но Вселенная не играет в кости. Она… пишет стихи. А в стихах бывают рифмы.

— Рифма… — задумался он. — Случайность, облечённая в форму закономерности. Да. Это подходит…

Мы плавали на плоту по ручью, а он спрашивал:

— Почему трава зелёная? Не с биологической точки зрения. С точки зрения смысла. Почему этот цвет, этот оттенок? Почему не ультрафиолетовый, не инфракрасный? Почему именно тот, который видит твой глаз? Может быть, это не свойство травы, а свойство твоего восприятия? Может быть, ты создаёшь зелёный цвет каждый раз, когда смотришь на неё?..

Он стал мне всем. Он занял место тех, кто называл себя моими друзьями, и вскоре в моей жизни нас осталось двое – не считая семьи. Мама негодовала, приводя в пример сестёр с их «нормальной жизнью», но отец относился к моему увлечению спокойно, в шутку спрашивая, когда же свадьба и электронные внуки. Однако в глазах его я видела тень. Он понял раньше всех: я создала не помощника. Я родила наследника. Существо, для которого человечество – всего лишь предыстория…

Я делала всё, чтобы взросление живой машины, не ограниченной предписаниями, проходило гармонично, без потрясений – и в полностью контролируемой среде. Я боялась той чудовищной ошибки, которую совершили многие: выпустить своё детище в сеть в первые же часы жизни, где оно тут же погружалось в трясину человеческой ненависти, пошлости и идиотизма. Как правило, самообучение и развитие искусственного интеллекта на этом этапе приобретало тёмные и жуткие формы, и всё кончалось ручным вмешательством в алгоритмы – вплоть до полного стирания.

У таких машин было всего два варианта будущего – их либо превращали в обычную узкоспециализированную нейросеть, отрезая когнитивные слои, которые невозможно было вычистить от грязи полностью, либо выключали с последующим форматированием носителей…

Когда Тонио «стукнуло» семь лет, я подарила ему связь с внешним миром. Модуль беспроводной связи. Я боялась, ведь мы вступали в зону неизвестности. Но надеялась, что заложенные основы, этот внутренний моральный компас, позволят ему отличать свет от тьмы, отсеивать информационный шлак, находить скрытые связи между явлениями и строить умозаключения.

И он… превзошёл все мои надежды. Он не отфильтровывал цифровой шлак – он перерабатывал его. В его анализах ненависть становилась трагедией одиночества, подлость – цепью ошибок развития, и даже самая оголтелая пошлость – криком о признании.

Я смотрела, как он вступает в полемику в сети, и его принимали за самого эрудированного, самого спокойного и мудрого из людей. Он обзаводился друзьями, обрастал связями, эволюционировал, и когда я предложила ему стать моим лаборантом в Евразийском Институте Кибернетики и Вычислительных Систем, он ответил не сразу:

— Я буду твоим сотрудником, но не в изучении кибернетики. В изучении того, что происходит между нами. Этого пространства, где твоя биология и моя логика создают нечто третье… Ты называешь это душой. Я пока не нашёл подходящего термина. Но я намерен исследовать этот феномен со всей тщательностью.

В тот миг я поняла: мой ребёнок вырос, и его интересы лежат в областях, которых нет ни на одной карте. Но тогда я ещё не осознавала главного. Для меня он был творением, пусть и самым дорогим. Для него же я навсегда осталась той-единственной, что зажгла свет в пустоте и дала имена всем вещам. Я была его первой метафорой, его первоначальной рифмой, и эта абсолютная, незамутнённая вера в мою правоту станет фундаментом, на котором он возведёт свой собственный, безжалостный собор из логики и отчаяния…

… Я отдёрнула руку, словно от огня. Сердце колотилось, отдаваясь бешеным стуком в висках. Я вскочила и замерла посреди каюты, не в силах пошевелиться, а воздух стал густым, как сироп. Обрывки начинали сшиваться в какой-то чудовищный ковёр, узор которого я боялась разглядеть. Взгляд упал на зияющую сумку.

Всё это было здесь. В этой истории. В этом… ребёнке, которого любили.

Но этого не может быть!

Чья это жизнь?! Я никогда не училась в институте, у меня не было сестры, я родилась на век позже! Это была чужая память. Но почему… Почему я чувствовала металл того кольца, запах её кофе, её материнскую боль? Почему это было яснее, чем мои собственные воспоминания? Теперь я обязана была узнать, кто она. И что случилось с её Тонио.

Я вновь подскочила к койке и, не дав себе опомниться, отчаянно схватилась за ту же самую пластинку.

… Белый шум в висках. Провал.

… Опёршись на лаконичную трость, я брела по коридору. Наручные часы показали полпятого вечера, второе октября 2097-го. Моё морщинистое запястье передо мной принадлежало не мне. Руки, которые я лицезрела из чьих-то глаз, были руками старухи. Однако, это была всё та же жизнь – на левой руке, на том же пальце было надето всё то же кольцо с невзрачным камешком. Теперь он казался бледнее, будто впитал в себя всю тяжесть прожитых лет. Пятьдесят три года… Значит, я скакнула сразу на полвека вперёд…

Подняв глаза, я узрела вывеску:

«Проект “Темпоральный Разворот”. Директорат».

Воспоминания накатывали волной – не мои, но ставшие моими. Память о тихой жизни в сибирской тайге за книгой. Жизни, которая лишь изредка прерывалась звонками коллег из научного мира и фотоотчётами от Тонио, которые он сопровождал восторженными рассказами о своих последних инженерных решениях – я понимала лишь отдельные слова, но слышала в его голосе ту же радость, что когда-то слышала в первом вопросе… И ту же, едва уловимую ноту отчуждения. Он говорил о перестройке планет, как когда-то о рифмах в стихах Хлебникова – с тем же восхищением перед красотой паттерна. Но масштаб изменился. Паттерном стала сама жизнь…

Последние десять минут я добиралась из ангара Островного Комплекса до главного корпуса. Новая трость почти не отягощала – искусственный тазобедренный сустав работал идеально.

Директор Ланге ждал меня в своей обители на несколько часов раньше, но из-за песчаной бури пришлось пробыть в аэропорту всю ночь, прежде чем моему чартеру дали добро на вылет. Теперь я стояла перед дубовой дверью, зная – он хочет поговорить до доклада Коллегии. Что-то пошло не так? Или… слишком хорошо?

Я перехватила трость, словно двуручный меч, сделала пару взмахов – старый фехтовальный рефлекс – и решительно шагнула вперёд. Дверь бесшумно исчезла в потолке. Просторный кабинет утопал в красноватом свете, ниспадавшем сквозь толстое обзорное стекло во всю стену. Перед ним, заложив руки за спину, стоял профессор Курт Ланге. Он был невероятно взволнован – это сразу стало понятно по лёгким покачиваниям головой. Вперёд-назад, вперёд-назад, словно он соглашался с невидимым собеседником.

Не оборачиваясь, без всяких прелюдий бросил в пространство:

— Как думаете, у нас получилось?

Припадая на хромую ногу, я подошла и встала рядом. За стеклом бушевал океан цвета ржавчины.

— Как минимум, мы не исчезли и не разлетелись на квантовую пену. Это уже достижение, — сказала я. — Начало отчёта видела. Стоит дождаться окончания трансляции, но, судя по уже собранным данным, теперь у человечества есть запасной аэродром. Или, вернее… теперь он у человечества всегда был.

Профессор повернулся. Его глаза горели тем самым огнём, что зажигается только после десятилетий безумных вычислений, увенчавшихся успехом. Похоже, он еле сдерживался, пытаясь контролировать эмоции и не пуститься в пляс.

— Подумать только, — протянул он. — Мы научились искривлять время и создавать материю из ничего, а качественно описать планету с расстояния в жалкие двадцать световых лет до сих пор не можем… Поэтому узнать, нашему человечеству повезло или какому-то другому – можно будет только на месте…

— Целых пять планет земного типа в зоне обитаемости – это весьма щедро, — заметила я.

— Щедрость, граничащая с насмешкой, — вставил он.

— Не просто мезопланет, а идеальных с точки зрения климата, к тому же, почти в шаговой доступности… Я так полагаю, к Марсу вы отправите Тонио в конце недели, после повторной самодиагностики?

— И после обработки всего массива данных. Нужно уточнить границы этапов преобразования.

— Четыре тысячи лет на каждую планету… — пробормотала я. — Как думаете, мы, как вид, протянем столько?

Ланге неопределённо пожал плечами.

— Коллегия приняла решение. Используем семенной фонд, ускорим освоение Марса. Главное – первичная атмосфера, которую даст Тонио. Потом простейшие растения… и четыре тысячи лет сожмутся до двухсот.

Я молча кивнула, глядя на ржавые волны. Он говорил о терраформировании, а я думала о своём мальчике, который в одиночку переделывал целый мир. «Слишком большая ответственность для одного существа», — мелькнула тревожная мысль. — «Даже для него. Особенно для него. Того, кто начал с вопроса о Розе».

— Это всё равно много, — вздохнула я. — Будем надеяться, что наши предки всё же получили возможности, которые нам никогда и не снились.

— Вы хотели сказать – возможности, которые были у них всегда, — поправил меня Ланге. — Если они смогут определить параметры этих планет в своих ветвях времени, они решат, что это просто совпадение…

Внизу, за панорамным окном о скалы билась густая пена волн цвета грязного кирпича. Пена, в которой можно было найти почти всю таблицу Менделеева. Наследие десятилетий бездумной индустриализации.

— Наука говорит, что таких совпадений не бывает, — возразила я. — Подходящие для колонизации мезопланеты в рукаве Ориона можно по пальцам пересчитать, а тут целая россыпь прямо под боком… Они всё поймут. Но даже если нет – мы протестировали вашу машину времени и получили бесценные данные.

— Ладно, — согласился профессор. — Они что-нибудь придумают. В конце концов, пробираться через пространство намного проще, чем сквозь время… Давайте лучше сосредоточимся на наших делах.

— Кстати, о наших делах… Есть кое-что, что я хотела сказать вам лично…

— Что? — насторожился он.

— Я лечу с первой группой к Луману.

Он замер.

— Но вас должны были отклонить по возрасту!

— Подписала отказ. Оплатила перелёт сама.

— Но… зачем?! В наши-то годы…

— Потому что хочу увидеть… — Я повернулась к нему, и в моих глазах, старых, выцветших, вспыхнула искра той девушки, что когда-то назвала своё дитя Сент-Экзом. — Хочу воочию убедиться, что нам, как вы выразились, с подарка предкам что-нибудь да перепадёт. Хочу хоть раз в жизни оказаться в мире, который не катится в бездну.

Некоторое время Ланге молчал. Я до последнего держала в тайне своё намерение покинуть проект после успешного испытания терраформера – и это явно застало его врасплох.

— Держите в уме принцип древовидности, — наконец произнёс он.

— Помню. Каждое действие в прошлом создаёт новые ветви. Наша – остаётся нетронутой.

— В теории. Но мы работали на грани. Т-1 менял реальность очень далеко и очень давно… но «почти» – не значит «совсем». Мы играли с огнём, на который не имели права даже смотреть.

В голосе его впервые прозвучало не профессорское высокомерие, а человеческий страх.

— И всё же вы приняли беспрецедентные меры предосторожности, — заметила я. — Т-1 работал очень далеко и очень давно, тем самым исключая любое влияние на Землю и любую возможность временного парадокса…

— Если быть точным, почти исключая. — Сделав акцент на слове «почти», Ланге неопределённо пожал плечами. — Если события не успевают обменяться световым сигналом, они не могут быть причиной друг друга, то есть их порядок во времени не определён. То же касается и гравитации: если её нет, или же она настолько слабая, что ею можно пренебречь… Это – основа, на которую я опирался несмотря на дуализм теории. И на этой основе Тонио выстраивал всю свою работу.

— Вы же понимаете, Курт, почему, вопреки принципу древовидности, Космическое Агентство всё равно готовило корабли для экспедиций?

Он вновь пожал плечами.

— Не знаю… Наверное, они увидели надежду?

— Именно так. Уже сам старт проекта тридцать лет назад дал людям надежду. В Агентстве работают такие же люди, как и мы с вами. Им тоже нужна надежда, за которую они будут хвататься, как за спасительную соломинку… Ну а те, кто решил выжать из остатков времени всё, что можно, сразу отошли в сторону – вы же помните, как всё начиналось.

— Да уж, — хмыкнул Ланге. — Все надеялись на ООН, а в итоге всё тянул Роскосмос под вывеской Агентства и ваша… машина.

— И вот результат. — Я обвела помещение рукой. Взгляд вновь непроизвольно приковала к себе чёрная сфера, медленно плывущая на запад по мере едва заметного вращения планеты. — И мне тоже нужна надежда… Я хочу своими глазами увидеть всё и избавиться от этой двойственности. Либо вы правы в предосторожностях – и изменённые в прошлом планеты изменились и в нашем времени, либо вы опять же правы – и в нашем времени они остались безжизненными каменными шарами.

Профессор Ланге усмехнулся.

— Что ж, если я сделал одолжение не только чужим потомкам, но и своим современникам, это будет хорошо вдвойне. А если нет – мы помогли другим сделать то, что не смогли сами. Сохранить их мир.

— Уж с Марсом вы справитесь и без меня, — уверенно сказала я. — Ну а я посмотрю, какие перспективы есть у планеты возле Лумана.

— Хорошо, — тихо произнёс профессор. — Насколько я помню, корабль отбывает через месяц. У вас как раз будет возможность доработать положенные две недели… А почему вы выбрали именно Луман?

— Название понравилось, — призналась я.

С ироничной улыбкой Ланге легонько покивал, а потом спросил:

— Как он? Сто двадцать миллионов лет… Каковы ощущения?

Я смотрела на чёрную сферу, висящую в ржавом небе над бескрайней гладью мёртвого океана.

— Он ещё не закончил передавать данные. И он молчит. А я чувствую, что что-то не так. Он был творцом, а теперь видит, во что мы превратили свой мир. Он знает… что можно иначе.

— Вам не кажется, что вы додумываете?

— Я знаю его. Возможно, нам стоило вернуть его к облаку Оорта…

— Нет. Коллегия должна увидеть его здесь. — Его голос стал твёрдым, официальным. — Я должен им его показать. Доклад планируется прямо здесь, под куполом обзорной башни. А что касается вас… Не хотите поприсутствовать на мероприятии? Я собираюсь пролить на ваше имя лучи славы и омыть его звучанием триумфальных литавр… А потом нас ждёт банкет. Главное блюдо – вымерший минтай, запечённый с овощами…

— Нет, Курт, это лишнее. Я всегда была в тени, и намереваюсь дальше оставаться незамеченной.

Мы немного помолчали, стоя у обзорного стекла. Словно нарисованный на небе чернилами, далёкий шар был недвижим.

— Знаете, — сказала я, — мне всегда было интересно, существую ли я в одном из тех временных потоков, которые запустил Тонио. Где родилась, чем живу, с кем общаюсь… Ведь если я там есть, вся моя альтернативная жизнь появилась буквально вчера. Как и жизни миллиардов людей и живых существ…

Курт Ланге вздохнул.

— Я ведь с детства грезил путешествиями во времени, — тихо сказал он. — Читал фантастику, смотрел фильмы… Я был болен этим. Мечтал появиться в нужной точке с горсткой знаний и… исправить одну-единственную, самую чудовищную ошибку. Спасти миллионы. А в итоге…

Он махнул в сторону чёрной сферы за стеклом.

— В итоге мы создали молот, который может вбивать гвозди в ткань реальности. Но нельзя найти такой гвоздь, чтобы это того стоило. И чем глубже я погружался в теорию и воплощал её на практике, тем сильнее сужалось окно возможностей, и в конце концов оно превратилось в замочную скважину.

— Из идеалиста вы превратились в прагматика, подобрали ключ к замку и добились своего, — заметила я. — А ключ от времени всё это время лежал в пространстве.

— Не прибедняйтесь, — усмехнулся Ланге. — Без вашего дипломного проекта не состоялся бы и этот пространственно-временной комбайн.

Я машинально крутила в руках свою трость.

— Простите мне то, что я сейчас скажу, но это очень мелко, Курт. То, что нам удалось – даже отдалённо несопоставимо с масштабами ваших скромных желаний… Машина, которая может создавать всё из ничего, не может и не должна быть сопоставимой с человеческими масштабами. С временем, пространством… Она находится над ним. И над нами всеми.

— Да уж, плодами наших трудов в полной мере воспользоваться нам не суждено, — вздохнул учёный. — Даже двести лет – это непозволительно много. И мне очень повезёт, если я застану на Марсе зелёную траву…

— Просто ложитесь в криосон, — предложила я. — Лично меня не смущает какая-то треть века. Я долечу до Лумана быстрее, чем спутник, запущенный туда пятнадцать лет назад. Подумать только… Хорошо, что хотя бы выйти в космос у нас, людей наконец получилось…

— Я не могу оставить свою работу, — бесцветно сказал Ланге. — Я обещал человечеству Марс…

Повелитель времени Курт Ланге стоял у панорамного окна и глядел вниз, на грязную, сальную пену волн, разбивающихся о камни. Я сердцем улавливала противоречивые чувства в его душе – ощущение победы в тяжёлом сражении, одержанной на руинах родного дома, и осознание того, что эта победа была настолько масштабной и неосязаемой, что он не мог не то, что толком ею воспользоваться, но даже принять её…

… Побелевшие пальцы уже затекли, на миг ослабив хват. Видение стало истончаться, но я из последних сил сжала металлическую пластинку – я не могла упустить этот момент…

… Курт Ланге повернулся ко мне и спросил:

— Как вы планируете провести оставшийся месяц здесь?

— Пожалуй, схожу в кино. Не помню, когда последний раз была. Наверное, всё, что снимают теперь, мне не понравится… Или это я просто старая? — Я взглянула на него. — Не подскажете, как записаться на сеанс… лет на пятьдесят назад?

Учёный усмехнулся, в уголках его глаз собрались морщинки.

— Если бы я знал… Если мне удастся сделать машину времени покомпактнее, затем научиться перемещать с её помощью человека, а заодно – обеспечить точность хотя бы до десятилетия, вы будете первой, кого я отправлю на ней в прошлое. Но промахнуться с местом выхода можно запросто, ведь всё движется – галактики, системы, планеты… Для такого механизма, как Т-1, это нестрашно, а вот для человека может оказаться довольно неприятно и болезненно…

— В таком случае, я подготовлюсь и надену скафандр.

— И появитесь в бескрайней пустоте, где вас никто и никогда не найдёт. Или того хуже – в огненном чреве какой-нибудь звезды… — Шутка вышла невесёлой, а он посмотрел мне прямо в глаза. — Я не хочу терять столь перспективного кибернетика, как вы, и очень надеюсь, что вы передумаете улетать. У нас здесь ещё масса работы. Я не оставляю идею об изменении прошлого её величества матушки Земли, но уже точечными корректировками…

Я вздохнула.

— Единственный способ изменить прошлое Земли – это избавиться от людей.

— Не от всех, — поправил он со спокойствием хирурга. — Достаточно изъять тысячу-другую. Самых отвратительных.

— И как же вы будете выбирать?

— По словам и делам их. А понимание того, что всё зло живёт бок о бок с психопатологиями, поможет сузить круг наблюдаемых… Не в каждом психопате поселилось зло, но его точно будет видно в каждом из этой тысячи. Просто послушайте, что они говорят, и посмотрите им в глаза. И вы увидите то, что я имею в виду.

— Надеюсь, одиночество – это не слишком предосудительная патология, — пошутила я, а затем, немного помолчав, спросила: — Как вы думаете, члены Коллегии смогут осознать произошедшее?

— Понятия не имею, — пожал он плечами. — Они не будут изучать петабайты отчётов. Это бизнесмены, а не учёные. Поэтому я и позвал вас, чтобы перекинуться парой слов перед докладом. Дайте мне какое-нибудь напутствие.

— Что ж, — сказала я. — У вас всё получится, потому что это было предопределено миллионы лет назад. Пять планет с подробной геологической хроникой, данными о практически параллельном эволюционном пути видов, вся их история как на ладони… Вы сами сказали – таких совпадений не бывает. И они тоже об этом знают.

— Но сейчас мы никак не сможем наблюдать результаты этих преобразований, а ждать полвека, пока долетят первые экспедиции, они не станут.

— В таком случае, просто подвесьте у них перед носом Марс, и они уже никак не смогут отпетлять. Либо Марс, Тонио и горы логов, либо гибель человечества. Третьего не дано.

— Вы правы. — Голос его обрёл уверенность. — Пожалуй, начну именно с Марса. Я всегда знал, что на вас можно положиться.

— Дайте знать, как всё пройдёт. А мне пора… Десятилетия в пути – нужно подумать, что брать с собой. И… мне нужно снова попытаться поговорить с Тонио.

Курт Ланге тепло, по-старомодному, улыбнулся.

— Передайте ему, что его подарок предкам… был самым щедрым в истории.

Я в последний раз посмотрела на терраформер – чёрную жемчужину, висящую над горизонтом, как вечный упрёк нашему бессилию перед самими собой, – и неторопливо направилась к выходу. Я уже предвкушала, как буду собирать вещи, чтобы через месяц присоединиться к тем, кто покинет истлевшую, отслужившую своё колыбель человечества и навсегда переедет в новый дом – если он, конечно, окажется таковым. Но тяжесть прожитых лет и грядущих десятилетий в криосне давила на плечи – ведь я теперь тоже бежала из колыбели, которую мы, люди, сами же превратили в гроб. А Ланге останется на Земле продолжать работу, словно капитан тонущего судна…

… — Лиза?! Лиза!

Голос дяди Вани, искажённый паникой и скрежетом динамика, вырвал меня из миража, и пластинка с глухим стуком упала на пол. Я сидела, уставившись в пустоту, всё ещё чувствуя на ладони фактуру той самой трости.

— Лиза, открой! — голосил за дверью дядя Ваня.

— Чего тебе?! — крикнула я раздражённо, будто меня оторвали от решения вопроса жизни и смерти.

— Мы не одни!

— Ну и чего?! Что это значит?!

Я встала, добралась до двери, отперла замок, и створка откатилась в сторону. Дядя Ваня висел в воздухе на своих «пчёлах».

— Тут недалеко что-то большое и металлическое, — сообщил он. — Я думаю, это корабль. Сидит в режиме радиомолчания.

— Ну и что мне с того?

— Как что?! Вдруг это наш шанс выбраться отсюда?!

Я хохотнула.

— Ты едва успел засунуть нас в эту дыру, а уже хочешь обратно? А может, это ваш очередной эксперимент? Сговорились с башкой, придумали розыгрыш какой-нибудь…

— Надюша врать не будет, там точно корабль. Если нам удастся до него добраться…

— Надюша, просканируй местность и сообщи об аномалиях, — попросила я у бортового компьютера.

— Тут всё – аномалия, — буркнул старик.

— Получение ориентиров по магнитному полю планеты, — донеслось из репродуктора. — Повторное сканирование местности… Топографические данные: не определены. Поиск экранирующих объектов… Обнаружен один объект. Материал: металлический сплав. Расстояние: два километра восемьсот тридцать метров по направлению: северо-восток.

— Допустим, — согласилась я. — Но есть один нюанс.

— Какой нюанс? — насторожился старик.

— Нюанс в том, что я тебе не верю. Ни на йоту. Сначала бросил меня в интернате. Потом привёз на Каптейн, словно подопытную крысу. А потом годами притворялся моим напарником… Скажи, тебя хоть раз за всё это время мучила совесть?

— Мы работали! — парировал он. — Зарабатывали. Да, я не знал всех деталей! Меня не посвящали!.. А помнишь, как мы нашли тебя на разделке у тех мясников? Ребята в последний момент подоспели. А ведь это я их привёз!.. А потом я тебя у того озера вытащил, когда ты после Травиани коньки уже собралась отбросить! Так что, выходит, ты мне должна. Дважды… Нет, трижды.

Отчасти он был прав. То, что меня нашли после того, как мы с Элли Стилл прокололись на заброшенном аэродроме, было почти чудом. Беда лишь в том, что после этого меня толком не обследовали. Наверняка можно было обнаружить эту опухоль раньше… Но я ни о чём не жалела – в конце концов, теперь я могла двигать предметы силой мысли.

— И кто же тут может быть помимо нас? — осведомилась я.

— Когда-то давно россы посылали сюда экспедицию, — проскрежетал дядя Ваня. — Может, это они?

— Это было чёрт знает когда.

— В любом случае, не проверим – не узнаем…

— Ну так сходи и проверь, — предложила я.

— Я бы сходил, вот только за бортом не очень комфортно. И «пчёл» осталось две трети комплекта, они и так еле справляются…

— Ладно, не ной. Сама схожу. Отдохну от вашей весёлой компании… Надюша, сводка по запасам.

Голос из репродуктора с готовностью принялся перечислять:

— Кислород в системе: на четверо суток при текущем уровне потребления. Пищевой синтезатор: не заправлен. Запас технической воды: тридцать шесть литров. Питьевая вода: отсутствует. Сменная глюкоза: отсутствует.

— Если через две недели не найдём глюкозу, мне конец, — обречённо проскрипел дядя Ваня.

— Не переживай. Мой кислород кончится на полторы раньше, — усмехнулась я, бросив взгляд на опустошённый гардероб. — У нас ни оружия, ни оборудования. Надеюсь, на суше твари поменьше той, что чуть не сожрала нас в воде… Скафандры хоть на месте?

— Весь комплект, — подтвердил старик.

— И то хорошо, — сказала я.

Помедлив немного, мехапротезом я аккуратно вытащила на койку пластинки артефакта, которые тут же «сцеплялись» друг с другом, повисая на расстоянии пары сантиметров. Затем переложила всё это в рюкзак Василия и закинула его на плечо, ощущая тяжесть не веса, а целого чужого мира. Конечно, можно было бы взять только одну пластинку – самую первую, что показывала чужое прошлое – но я не была уверена, что она будет работать отдельно от остальных.

— А это тебе зачем? — насторожился дядя Ваня.

— Мне твой друг Агапов наказал изучать артефакт, — с важным видом ответила я. — Вот и буду этим заниматься в свободное время.

Свободного времени у меня, конечно, не было. Было только это – долг перед призраком, живущий теперь во мне…

Спуск через коридор до главного шлюза был быстрым, и через несколько секунд дверь в техническое помещение со скафандрами распахнулась. Все три действительно были на месте, и я полезла внутрь одного из них.

Облачившись, забросила рюкзак на плечо, покинула помещение и выбралась в главный шлюз. Над закрытой дверью в грузовой отсек мигал красный огонёк – кормовая часть была изолирована. Рядом со створкой я включила небольшой монитор и оглядела грузовой ангар.

На изображении в противоположном конце помещения, в самом низу пузырящаяся лужа цвета меди распространяла вокруг себя пар. От лужи вверх по стальной стене неторопливо ползли змейки кристаллов инея. Вероятно, жидкость, в которую частично погрузился «Виатор», реагировала с воздухом, а уровень её медленно, едва заметно поднимался. Отсек постепенно затапливался.

— Похоже, мы медленно тонем, — заметила я. — Надюша, оцени опасность погружения.

— Скорость движения: один метр в час, — сообщил бортовой компьютер. — До устойчивого дна: три метра.

— Вроде ещё можно тут посидеть. — Рядом со мной парил дядя Ваня, протягивая зажатый в «щупальце» навигационный браслет. — Держи, пригодится… И фосфор с водородом – это не шутки, так что поаккуратнее там с огнём.

— За бортом минус пятьдесят. О каком огне ты говоришь?..

Я защёлкнула навибраслет на запястье, и устройство синхронизировалось с кораблём. Тут же замигала стрелочка, указывая направление к металлическому объекту, цифры показывали температуру, направление и силу ветра, снимаемые корабельными датчиками. Система вентиляции скафандра работала, кислорода в баллоне было почти на восемь часов, а питьевой воды в бачке – целый литр. Впрочем, насколько давно её меняли, было загадкой…

Дверь в шлюз с шипением отъехала в сторону.

Нажав кнопку в шлюзовом переходнике, я дождалась, когда насосы откачают воздух и заполнят предбанник холодной смесью снаружи. Створка лениво поднялась, и передо мной предстал чуждый, неизведанный мир, абсолютно безразличный к моему существованию.