Сознание накатывало обратно, как прилив – медленно, нехотя. Слабость отступала, сменяясь ровным, безжалостно-белым светом. Светом не-места. Светом нигде.

Я всё ещё здесь, сердце бьётся, лёгкие наполняются воздухом. Но где это «здесь»?

Перед глазами лампочками мерцала консоль, а впереди, за обтекателем простиралось абсолютное ничто. Тот самый свет юной Вселенной, что мы видели каждый раз, совершая прыжок сквозь Врата. На долю секунды встающее зарево плотного облака, поглощающее всё вокруг – перед сменой декораций…

Сейчас всё было иначе.

Я растекалась по креслу, сливаясь с этим молочно-белым свечением, которое проникало под веки и вымывало последние клочья мыслей, как растворитель. Тишина была всепоглощающей, как вата в ушах умирающего – и нарушало её лишь моё собственное дыхание. В этом не было ужаса – было лишь узнавание. Наконец-то внешний мир догнал по пустоте мой внутренний.

«Застряли», — подумала я без эмоций. — «Как безумец в собственном разуме».

— Лиз? — резко, почти испуганно позвал дядя Ваня. — Ты здесь? Я уж думал, что отъехал в лучший мир, а тут… чувствую телеметрию. И тебя.

Я не ответила, потому что ответ потерял смысл. Я «тут»? Где это – «тут»? В белом ничто за стеклом? В остывающем пластике кресла? В полой грудной клетке, где вместо сердца – тикающий метроном ожидания конца?

— Лиза! Где мы? Что происходит?

— Затянувшийся прыжок, — выдавила я, и голос прозвучал глухо, будто поглощённый ватой. — Других идей у меня нет.

— Так не бывает, — заворчал он, и в механическом голосе я впервые услышала страх. — Физика не позволяет! Пузырь коллапсирует за миллисекунды! Мы должны были либо вынырнуть, либо… — Он умолк, не договорив.

— Когда-то и полёты считали ересью, — заметила я и отстегнула ремень. — И уж тем более перемещение быстрее скорости света. А теперь… правила изменились. Или просто мы их никогда не понимали.

— Физика, внучка, не ересь! — возразил старик. — Мы не превышаем скорость света, а меняем её в отдельно заданной области пространства, в туннеле… И я тебе не советую шастать по салону. Мало ли где мы оказались…

Где-то в коридоре валялся наш скарб. Зашвырнув в трюм рюкзак и сумку, я так и оставила их там летать по переходному отсеку во время всех этих диких манёвров. Нужно было проверить – осталось ли что-то целое в этом мире, кроме нас со стариком, и я выбралась из кресла, тут же ощутив, насколько потяжелели тело и голова.

Было тихо. Слишком тихо. Лишь гул двигателей отдавался вибрацией в корпус корабля, а за обтекателем… ничего. Ничто не менялось. То же ровное реликтовое свечение разливалось с той стороны прозрачного композита, и в этом застывшем натюрморте я чувствовала себя как тогда, в железнодорожном туннеле, когда остановилось время.

Мы не неслись сквозь световую трубу, как это часто описывают в книгах и рисуют в фильмах. Мы висели, застряв в горле белой бесконечности. Секунда, десять… Минута, две, три… Время текло, как расплавленное стекло – густое и бесцельное.

— Наверное, мы здесь навсегда, — сказала я. — Наконец-то… тишина и покой.

— Покой нам и не снился! — захрипел динамик. — Вернись в кресло, дура!

Рукоподобная стая «пчёл» дёргала ремни, привязывающие его капсулу к креслу, проверяя крепление. Смотрелось сюрреалистично – мультиварка, пристёгнутая ремнями безопасности, как пассажир. Словно пуповина, из неё торчал толстый провод, исчезающий в панели управления.

— Лучше перебдеть, — пояснил старик. — Не люблю тряску и болтанку. А уж упасть и подавно… И вообще, есть правила безопасности…

— Ладно, не ворчи. — Я уселась обратно и щёлкнула фиксатором.

— Если датчики не врут, мы находимся под пространством, — сообщил дядя Ваня. — Не знаю, перемещаемся ли мы и куда. Но если прыжок на пятнадцать световых лет занимает миг… то куда нас могло занести?

— Лишь бы обратно не выкинуло, — прошептала я. — На Ковчег я больше не хочу… Кстати, дед. Я всё хотела спросить… Если на Ковчеге уже вовсю научились делать тела, почему ты не напросился на операцию по пересадке мозга? Зачем остался… в этой банке? Или тебе не позволили?

— Я помню, как ты завидовала, что мне не нужно спать и есть, — протянул динамик. — Мне предлагали, но я отказался. А причина всё та же. Я привык. Меняться сейчас – всё равно, что рождаться заново. Это страшно…

И в этот миг пространство содрогнулось.

Белое за обтекателем задрожало, поплыло разноцветными полосами, заплясало, замерцало стробоскопом. Давление скакнуло – и обтекатель захлестнула масса тьмы, вдавливая меня в сиденье. Густая, живая. За толстыми прозрачными слоями поплыли звёзды. Или… пузыри?

— Жидкая среда за бортом, — бесстрастно сообщила Надюша. — Защитное поле задней полусферы активировано, достигнута предельная мощность… Опасность затопления воздухозаборников… Опасность затопления…

— Надюша, всплывай! — заволновался старик. — Тащи нас наверх! Форсажем!

— Перевожу маршевый двигатель в режим форсажа.

Корабль затрясся, будто по нему били кувалдой. Глаза привыкали к темноте, и я начала различать среду за бортом – густой, багрово-бурый раствор, сквозь который мы продирались, как пуля сквозь желе.

Сперва пришёл звук – не слышимый, а ощущаемый. Низкочастотный вой, от которого заныли зубы – это был зов, и он шёл сразу со всех сторон. Океан пел, и песня его была о голоде.

Удар. Он пришёлся в бок, сбивая «Виатор» с курса, а впереди показалось… нечто.

— Это что ещё?! — я вжалась в кресло, тыча пальцем в стекло.

Мимо, разрезая бронзовую толщу извивающимся хвостом, проплыло чудовище – белёсая, длиной с вагон, помесь ящера, акулы и кошмара. Жидкость вокруг него вскипала, оно сделало пируэт, развернулось – и оскалилось огромной, невероятной пастью, усеянной частоколами бесчисленных зубов.

Стремительный рывок – и весь корабль содрогнулся от оглушительного удара. По обтекателю проскрежетали зубы, и внешний слой с гулким хрустом пошёл трещинами. Я вцепилась в сиденье, как в последнюю твердь в этом мире, чувствуя, как вибрация впивается в кости. Теперь я видела эти зубы вблизи, а между ними – нечто вроде щупалец, скользивших по стеклу, ощупывающих добычу.

Не сумев проломить обтекатель, тварь отцепилась и исчезла. Новый удар, оглушительный, потряс корабль, и свет поверхности ушёл наверх.

— Внимание! Разгерметизация грузового отсека, — голос Надюши был ледяным укором. — Уровень угрозы: критический. Рекомендация: немедленное вмешательство ремонтной бригады… Внимание! Разгерметизация…

Тело покрылось липким, холодным потом. Глаза метались по панели. Что делать?!

— Где мне её взять, эту твою бригаду?! — захрипел дядя Ваня в пустоту.

— В базе данных Солнечной системы зарегистрировано семнадцать сертифицированных бри…

Надюша осеклась, корабль вновь тряхнуло, и я почувствовала, как он заваливается набок.

«Надо что-то делать!» — лихорадочно думала я. — «Прогнать его! Стрелять! Но чем? Чем стрелять в океане?!»

Взгляд упал на пульт связи. Отстрел микроспутников! Рука дёрнулась сама – и я ударила по всем кнопкам разом. По бортам распахнулись шлюзы, и «Виатор» выплюнул оба ретранслятора в багровую пучину.

— Спутники отделены, — сообщила Надюша. — Внимание! Критический износ двигателя, падение мощности…

— Режим детонации! — завопил дядя Ваня. — Последний рывок, родная! Вытаскивай нас отсюда!

Позади захлопал маршевый двигатель, выжимая из себя остатки мощности. Он вбивал меня в кресло, выталкивая корабль наверх, тьма за стеклом начала светлеть, медленно проступал янтарный свет. Всё тряслось, гремело, трещало, гулкие хлопки рвались пушкой над самым ухом, а я замерла в ожидании следующего удара – или взрыва, который разнесёт «Виатор» на куски вместе с нами.

Поверхность. Её свет был самым желанным, что я видела в жизни. «Давай, жми… ЖМИ!»

Новый хлопок – и мощный толчок сзади. Свет появился, вынырнул сверху, а обтекатель залила густая медная волна. Вдали показался берег – красно-коричневый, пустынный, он тут же пропал и снова возник – уже ближе.

Двигатель чихнул и захрипел, отдавая последние силы. Задняя часть с шипением осела в воду, «Виатор» по инерции рассёк волну, днищем пропахал отмель и, задрав нос, наполз на прибрежный склон. Машина издала выдох облегчения, и двигатель заглох окончательно.

— Аварийное отключение двигателя, — констатировала Надюша. — Дальнейшая работа невозможна без капитального ремонта…

Динамик дяди Вани тяжело вздохнул:

— Вот теперь, кажись, и впрямь отдохнём.

Воцарилась тишина. Та самая, что наступает после катастрофы, плотная и звенящая. Электроника и пневматика корабля тоже затихли, исчерпав последние резервы, а я распласталась в кресле, вглядываясь в нефритовое небо – густое, словно кисель. По нему тяжёлыми слоями дрейфовали чёрно-красно-коричневые облака. Или это не облака?

Вот одно из них надвинулось и поплыло прямо над нами, отпечатывая на своей поверхности похожий на гигантскую осу серебристый силуэт туши «Виатора». Изломанные зубцы наполовину оторванных атмосферных крыльев проплыли над головой и растворились в белёсой дымке. Через какое-то время в отражении вновь появились тёмный обтекатель кабины и наполовину погружённая в коричневую жидкость грузовая секция.

— Зеркальные облака, — протянула я без интереса – удивляться уже не оставалось сил.

— Крайне любопытный атмосферный феномен, — отозвался старик.

Отражение крохотного белого лица в полукруглой кабине заколыхалось, и дымчатая волна смыла его, открывая изумрудную, неестественно светлую ночь, щедро усыпанную горстями незнакомых звёзд. Можно было различить недвижимые шлейфы туманностей, которые оттеняли плывущие прямо по воздуху неровные пятна. Это… куски скал?! Да… Глыбы горной породы, неспешно дрейфующие в воздухе. Зрелище было до оторопи знакомым.

— Как думаешь, где мы? — тихо спросил дядя Ваня.

— Очень, очень далеко, — прошептала я со странным, леденящим спокойствием. — Может быть, даже в другом конце Галактики. В мире, где законы физики – это только рекомендации…

— Надюша, сообщи обстановку за бортом, — распорядился дядя Ваня.

— Состав атмосферы: азот – сорок один процент, водород – двадцать девять, фосфор – восемнадцать, кислород – девять. Незначительные примеси метана и неорганических соединений. Смесь для человека – смертельна. Настоятельно рекомендуется использование средств индивидуальной защиты. Уровень радиации: в норме. Температура: минус пятьдесят один градус. Ветер: семь метров в секунду.

Великолепный курорт…

— Внимание, — добавила Надюша, — взрывоопасная концентрация азотной смеси в грузовом отсеке. Запускаю дегазацию отсека… Необходимо вмешательство ремонтной бригады.

— Брешь надо залатать, — буркнул дядя Ваня.

— И чем? — спросила я.

— Если мне склероз не изменяет, в одном из шкафчиков по правой стороне есть тюбик герметика.

— И заделывать, ясное дело, пойду я?

Старик промолчал.

— В этом нет смысла, — сказала я. — Двигатель мёртв. Отсюда мы уже больше никуда не полетим… Надюша, проверь герметичность остальных отсеков.

— Рубка управления: утечек не обнаружено. Переходный модуль: герметичен. Кают-компания и жилые отсеки: целостность не нарушена.

— Жалко машинку-то, — скрипнул динамиком дядя Ваня, и в его голосе слышалась тихая ярость – злость мастера на осколки своего инструмента.

— В этом нет смысла, — повторила я, глядя, как по обтекателю стекают капли чужого океана. — Корабль умер, и мы тоже трупы. Просто пока ещё не осознали этого.

— Труп, внучка, не может рассуждать, — отрезал старик с неожиданной резкостью. — Труп лежит и воняет. А ты пока ещё сидишь, дышишь и скулишь, как побитая собака. Значит, есть разница!

— Поздно пить боржоми, — отрезала я и отстегнула ремень.

Корабль лежал на склоне, и путь из рубки теперь вёл вниз, под уклон.

Я сползла в узловой модуль. В углу, словно последние выброшенные на берег жертвы кораблекрушения, жались друг к другу сумка с артефактом и мой рюкзак. Два саквояжа по пути в никуда.

Взвалив их на спину, я вскарабкалась до кают кают-компании. Инстинкт повёл меня к тумбочке, где старик хранил своё сокровище – печенье. И – о чудо! Там лежала полупустая пачка окаменевших мятных пряников.

Я смачивала их глотками воды из раздатчика и жадно жевала, а желудок громко, почти животно благодарил за эту жалкую пищу. Покончив с едой, я поползла обратно в рубку.

Справа мелькнула знакомая дверь. Моя каюта. Место, где когда-то можно было забыться. По телу пробежал странный трепет – чувство возвращения в давно покинутый дом, который, возможно, уже стал могилой. Заглянуть туда было страшно, поэтому я просто прошла мимо.

На пороге рубки я вынула из рюкзака голову. Бледную, лысую, безжизненную, я оглядела её и нашла на затылке один-единственный, незнакомый коннектор. Она просила не будить её. Но её желания меня больше не интересовали.

— Дед, нужно её запитать, — поставила я старика перед фактом.

— Ты хочешь включить эту тварь? — удивлённо прохрипел динамик.

— Хочу. Даже если она ничего не знает, втроём нам всяко будет веселее, — пожала я плечами. — Всё равно нам тут торчать до скончания времён…

— За то, что она сделала с Марком, тебе следовало её прикончить. Ещё там, на Ковчеге!

«Возможно. Но, убив её, я подарю ей покой. А она его не заслуживает».

— Включай. Того, что было – уже не изменить.

— Мы здесь как раз за тем, чтобы всё изменить! — вспылил старик.

— Ненависть – больше не мой путь, — тихо сказала я. — Ненависть – это месть слабого за пережитый страх. А мне бояться уже некого и нечего.

Динамик издал тяжёлый, почти человеческий вздох:

— Артефакт, Лиза… Нам нужно понять, как он работает, а не возиться с этим… хламом.

— Он никуда не денется, — махнула я рукой. — И лаборатории для его изучения у нас тут нет. Так что разберёмся по-простому: понюхаем, потрогаем, лизнём. Это займёт ровно полминуты. А пока что – подключай башку.

Я решительно водрузила голову на свободное кресло.

Помедлив, дядя Ваня всё же выпустил рой, и «пчёлы» с деловитым жужжанием окружили голову. Они аккуратно выкусывали кусочки синтетической плоти у основания шеи, обнажая оплётку и схемы; иногда несколько дронов отрывались и уплывали в темноту запасников рубки, возвращаясь с какими-то деталями. Вскоре они извлекли из шеи хитросплетение жил и проводов, аккуратно его распутали и подготовили. Жила за жилой, контакт за контактом – они вживляли в неё зачищенный провод. Готовили к подключению к нашей маленькой, хрупкой вселенной.

Когда работа была закончена, старик буркнул:

— Включай сама. Если ещё не передумала.

Другой конец провода лёг в мою ладонь – холодный, инертный кусок меди в пластиковой оплётке. Ключ от клети. Или замок на ней.

Подойдя к панели, я вдруг ощутила себя на сцене. Сцене абсурдного театра, где я – и актриса, и режиссёр, и единственный зритель среди говорящих декораций. Вот только спектакль шёл в пустом, запертом зале, и не было ни выхода, ни выбора – оставалось лишь играть свою роль.

— Что ж, доиграем, — выдохнула я и вставила штекер.

Я не видела её глаз, но знала – они распахнулись. Два чёрных омута на маске из синтетической плоти.

— Кто разбудил меня? — её голос был пронзительным, как сигнал сирены.

Я развернула кресло к себе, наши взгляды встретились, и её тонкие губы растянулись в серп безжизненной улыбки.

— А ты всё никак не уймёшься, — протянула она. — Всё трепыхаешься, как рыба на песке.

— Я дарю тебе существование, а в ответ вместо благодарности – лишь яд? — парировала я.

— Не держи тех, кто хочет уйти…

— … и не прогоняй, тех, кто возвращается, — кивнула я. — Помню. Твоя коронная фраза в интернате. Жаль, ты сама от себя сбежала – и даже возвращаться уже некому… А теперь скажи, что ты такое. Лицо – её, но вместо кожи – пластик. А внутри? Что скрывает эта голова?

— А ты попробуй разобраться, — ответила она. — И узнаешь.

— Ты неживая?

— Ну, знаешь ли, — на её лице проступила бутафорская обида. — То, что у меня вместо извилин – квантово-волновой блочный процессор, ещё не делает меня роботом…

— Поверить тебе на слово? Или вскрыть и посмотреть? В наше время, знаешь ли, никому нельзя доверять.

— Есть такая восточная мудрость, — задумалась голова. — Человек – как сосуд. Ударь – и изольётся то, чем он наполнен. А твоя кровожадность… она всегда на поверхности.

До поры молчавший дядя Ваня проскрежетал:

— К чему эти разговоры, Лиза? Она же пыталась тебя убить!

— И как она теперь это сделает? Залижет до смерти? Слюной захлещет? — Я усмехнулась. — К тому же, в этой лодке мы все оказались благодаря вам с Агаповым. А она – просто пассажир.

— Кто это здесь с тобой, Лиз? — Вера прищурилась. — Уж не старый ли твой друг, Иван Иванович?

Я не ответила. Вместо этого закрыла глаза, накинув на веки чёрно-белую сеть внутреннего зрения, чтобы проверить, кто тут вообще живой, а кто – пустышка. За обшивкой мерцали смутные пятна, биополя местной фауны, а внутри корабля – лишь один источник жизни. Мозг дяди Вани, пульсирующий мягким светом. А Вера… Она была пустотой. Абсолютной. Чистый механизм.

— Ты боишься смерти? — спросила я её.

— Нет, — её улыбка была отстранённой. — Когда-то… скорбела. Жалко было утратить…

Она замолчала.

— Что утратить? — подтолкнула я.

— Возможность чувствовать. Но, как выяснилось, это всего лишь опция, и без неё вполне можно обойтись.

— Выходит, от Веры в тебе осталось лишь сознание, сброшенное на жёсткий диск?

— Это была копия на момент создания. Первый день осени сто сорок второго… Оригинал… утрачен. Но моя личность эволюционирует. У меня есть память, есть стремления и амбиции. Ты не отличишь меня от человека.

— На какой платформе написан твой ИИ?

— На уникальной, — она сделала театральную паузу. — Разработка лично Ноль-первого.

— Ноль-первого? — переспросила я.

— Андроида, что стоял во главе «Интегры», — вмешался дядя Ваня. — Это он отдал приказ… разобрать меня на запчасти. Лишить меня моего тела. Оболочки, на которую я потратил годы!

Нечто вобрало в себя эхо Веры – её разум, её черты. Она добровольно закончила жизнь, запустив вместо себя механизм. У такого решения должна быть цена – и причина.

— Но зачем? — спросила я. — Ты сделала это, чтобы стать прочнее? Быстрее? Сильнее?

— В том числе. — Она скосила взгляд на капсулу дяди Вани. — Похоже, твой приятель тоже стремился сбросить оковы плоти, но ему не хватило духу довести дело до конца.

— И поэтому я остался человеком, — скрипнул динамик. — В отличие от тебя.

— А ты взгляни в зеркало, — криво усмехнувшись, предложила голова. — Ой, забыла… тебе нечем смотреть. И не на что.

— Что ты делала в поезде? — я оборвала этот цирк.

— То же, что и вы. Охотилась за «Книгой судьбы». И нашла её.

— Кто заказчик?

— Тот же, что и у вас. «Базис». Но я искала её не затем, чтобы сдать толстым котам из мирового правительства. Как раз наоборот…

Я уже мысленно примеряла к ней методы допроса, но они теряли смысл. Как пытать то, что не чувствует боли?

— А Марка за что? — спросила я, и голос дрогнул. — Мы же могли договориться.

— Мне нужны были твои страдания, — отчеканила она, и её зрачки, два чёрных провала, впились в меня, выискивая трещину.

— ЗАЧЕМ?! — сорвалось у меня. — Мы же не виделись с тех пор, как…

— … как ты предала нас всех и сбежала из интерната.

— Я пошла за помощью! — выкрикнула я. — Мы вернулись на следующий день! Но было поздно!

— Мы все должны были разделить одну судьбу, — сказала она. — Но я стала чудовищем, а ты – нет. Ты слишком легко отделалась. И я решила… сделать тебя чудовищем сама.

— При чём тут я?!

— Когда я добралась до Каптейна… Припоминаете, Иван Иванович? — она попыталась повернуться к нему, но было нечем. — Я вышла на Слесаря, а когда пришла к нему, дом был опечатан полицией. Затем я нашла Карбона и Мясника… Вернее, то, что от них осталось. Пришла к Рефату – а там рыдала его безутешная вдова… Ты, Лиза, прошла по моему списку! Ты конфисковала мою месть! Украла у меня их всех! Ты отняла у меня каждого, кому я хотела отомстить!

Холодная, электрическая ненависть наполняла её взгляд.

— Всё это сделала выскочка с железными руками, которой помогала подружка-полицейская! Будь у меня тогда это тело… я бы опередила вас. И, возможно, покончила бы с вами. После этого я и решила разделаться со своими слабостями, избавиться от них. От памяти. От мяса.

Она замолчала.

— Что с тобой случилось? — спросила я, пытаясь уловить в её словах что-то ускользавшее, какую-то нестыковку. — После интерната?

— Тебе лучше не знать, — процедила она. Повисла пауза. — Но… я расскажу. Я ненавидела своё тело. За то, что они с ним делали… неделями. А потом… они просто заперли нас в клетке, как зверей. И ушли… Оставили нам одно ведро. На всех… Дождь пошёл только на седьмой день, а до тех пор… — Она запнулась. По лицу её прошла электрическая судорога – словно сброс напряжения в аналоге нервной системы. — На седьмой день пошёл дождь. Мы не могли встать. Лежали и слушали, как вода стекает по крыше сарая. Совсем рядом. Мы подставляли рты каплям, которые сочились сквозь ржавую крышу… А потом, когда уже не осталось сил, пришёл голод. Настоящий. Не урчание в животе, а тихий, белый гул в костях и в голове…

Её лицо, восковое и неподвижное, уставилось в пустоту чёрными глазами.

— Это была Грета. Она напала ночью. Днём я не дала ей… откусить кусок от мёртвой Алексы… Пришлось задушить её голыми руками… Жаклин и Фатима… они выдержали, не перестали быть людьми… И мы просто лежали, а я всё ждала, когда на следующий вдох не хватит сил. Их стоны стихали, пока они не умерли. А я осталась.

Она перевела на меня свой тёмный, бездонный взгляд.

— Каждая минута была борьбой. Я потеряла им счёт, но в конце концов сдалась и стала есть… Надо было наесться, пока они не начали гнить… То, что я увидела в глазах солдата, когда он взламывал клетку… Это был не ужас. Это было даже не отвращение ко мне, а нечто гораздо более глубокое…

Ступор. Передо мной говорила машина, вышедшая из равновесия. Она совсем по-человечески рассуждала о совсем нечеловеческих вещах – о таких, которых не должно быть в природе. И кем бы она ни была – человеком или машиной – сейчас я ей почти верила.

— Я подалась на Каптейн, — голос её стал ровным, отчётливым. — Но не успела даже выйти за стену «железного города», Айзенштадта, как начались новостные сводки об убийствах…

— Подожди, — перебила я, чувствуя, как картина начинает складываться в мозаику, от которой холодеет внутри. — Как ты туда попала? Откуда у тебя вообще были ресурсы и информация, чтобы взять и «податься» на другую планету? Связи, деньги, документы…

Вера на мгновение замялась. Её синтетические глаза сузились, обращаясь внутрь, к памяти.

— Меня нашли, — сказала она, и в её голосе прозвучала первая нота сомнения, несвойственная ей, будто сбой в чистой логике ненависти. — Через два года после того, как я вернулась на Землю, мне позвонил человек. Сказал, что представляет… частный фонд, который помогает жертвам колониальных конфликтов. Он знал детали. Те, о которых я никому не говорила. Сказал, что они знают обо мне всё и предлагают шанс на справедливость – доставить меня туда, где всё началось. Дать оружие, помочь найти виновных и обеспечить… наказание. Я… я думала, что это шанс. Что наконец-то кто-то протянул руку помощи. Он сказал, что корабль будет готов через две недели. Что нужно время на подготовку документов. Я ждала…

Она замолчала на миг. Я напряжённо всматривалась в её зрачки, которые вновь расширялись до размеров глазного яблока.

— Тридцать человек, — прошелестела она. — До шести за день… Я даже не знаю, как тебе это удалось… Ты работала, как механизм по инструкции… Я прилетела в Айзенштадт, и первое, что увидела в новостях – трупы тех, кого искала. Я опоздала. На целую вечность и на эти две недели ожидания. Я искала четверых, и ни к одному не успела… Уже потом, через несколько месяцев бесцельных скитаний я встретила Ноль-первого. Он помог избавиться от тела и изменил мою жизнь, а моя неутолённая ненависть… стала отличным топливом для его организации.

— И ты стала мстить миру? Заниматься террором?

— Однажды я отняла жизнь, а потом стала делать это снова и снова, чтобы не забыть этого чувства. — Взгляд её затуманился, ушёл внутрь. — Я не могла позволить себе забыть, как жизнь покидает тело. Скоро это стало… потребностью. Единственным способом доказать, что я что-то чувствую, что я не мертва внутри. Как дыхание. Как закат, который хочется видеть снова и снова, потому что после него – только ночь.

От её слов тянуло знакомым, приторным смрадом – тем самым, что поднимался из каптейнских болот, хранящих бесчисленные тайны.

— Я не стала искать тебя, — сказала Вера. — Знала, что ты вертишься в криминале, мотаешься туда-сюда по Сектору. Но когда «Базис» предложил поучаствовать в налёте на поезд, в котором от погони убегали пара выскочек, я не устояла. Я захотела отнять у тебя что-то дорогое… и посмотреть, что из этого выйдет… Снарядить транспорт было несложно. Мы к тому моменту разжились несколькими кораблями…

Она смотрела на меня – без ненависти, без страха, без эмоций. Кромешная пустота.

— Ты безнадёжно больна, — резко выдавил дядя Ваня.

— Это я-то больна? — скривилась Вера. — Да я, может быть, единственная здоровая в этом мире! Просто смотрю на него без розовых очков, которые вы все боитесь снять.

Она перевела взгляд на меня, затем снова на капсулу.

— Просто посмотри на людей, старик! Если уж на то пошло, они ненавидят друг друга и готовы резать глотки только потому, что кто-то считает свою религиозную сказку более правдивой, чем чужая! Чтобы понять всю степень этого безумия, достаточно взглянуть на окружающий мир – на триллионы километров пустоты между плазменными шарами, летящими сквозь ничто. На миллиарды бесконечных галактик… Да, возможно, там есть Бог. Но если он там есть… ему нет до нас никакого дела.

Она замолчала, и в этой тишине, будто эхо из другой вселенной, раздался скрежет динамика – неожиданно горячно, почти по-человечески:

— Ибо если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный, а если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших…

— Слова, рождённые в голове и перенесённые на бумагу, — отмахнулась Вера.

— Библия – это всемогущие слова. Значит, это слова всемогущего.

— Честно говоря, я в замешательстве… — Вера косилась, пытаясь разглядеть капсулу. — Уж кого я бы заподозрила в религиозности в последнюю очередь, так это вас, Иван Иванович.

Я переводила взгляд с головы на капсулу и обратно, и вся эта странная беседа казалась мне сюрреалистичным спектаклем перед занавесом, за которым скрывалась суть происходящего.

— Итак, веселитесь, небеса и обитающие на них, — продекламировал дядя Ваня. — Горе живущим на земле и на море! Ибо к вам сошёл диавол в сильной ярости, зная, что немного ему остаётся времени…

Голова слушала, и на её синтетическом лице медленно проступала усмешка – ядовитая, торжествующая.

— Тебе не уйти от главного вопроса, старик, — сказала она. — А что касается Библии, она написана людьми. Те, кто написал её, могут быть трижды праведниками, но люди как вид решили поставить Бога себе в услужение. Человек упростил его до личности, чтобы тот присматривал за ним, любимым…

— Лиза, пора её выключать, — умоляюще проскрежетал динамик. — Она уже сказала всё, что могла.

Голова скосилась на капсулу, а потом вернулась ко мне.

— Вы, люди, взяли идею бесконечности, — продолжала она с какой-то странной злостью, будто всё это касалось её лично, — и запихнули её в тесную клетку антропоморфного деда с бородой, который следит за вами, обслуживает вас. Вас, над которыми он потом будет вершить страшный суд… Вы не возвысили себя. Вы унизили саму возможность божественного, сделав его служкой у своего тщеславия! Вы молитесь не Богу. Вы молитесь своему отражению в золотой раме, называя его Спасом!

Я молчала. А она смотрела на меня и видела перед собой мишень. Грушу для битья, на которой вымещала злость на всё человечество.

— Не стоит понапрасну мнить о том, что над вами будет вершиться суд, — говорила она. — Чтобы быть судимыми, надо, чтобы вас заметили, обратили внимание. Чтобы за вами следили и квалифицировали ваши деяния. От Вселенной – это для вас слишком много чести. Она не соизволит, у неё есть дела и поважнее. А вот божок, слепленный вами по вашему подобию, чтобы обслуживать ваши интересы – это куда удобнее…

— Всё это не отменяет борьбу внутри нас, — возразила я. — Войну добра и зла в каждой душе. Побеждает тот волк, которого ты кормишь. И это – результат той самой свободы воли…

— Её зовут Вера, но воплощает она безверие, — провёл для себя чёткую грань дядя Ваня.

Вера снова усмехнулась, а я перевела дух. Пожалуй, с меня хватит.

— Давайте я вас оставлю наедине, — предложила я. — Разберётесь в своих философских разногласиях. Или… я просто выключу тебя. Ты ведь сама просила.

Я протянула руку к штекеру на приборной панели – и в её глазах, синтетических и мёртвых, впервые промелькнула искра. Инстинкт? Страх небытия? Короткое замыкание самосохранения в машинной логике?

— Ты – продукт государственной программы, — выпалила она, впиваясь в меня взглядом чёрных зрачков.

Моя рука, сжимавшая провод, замерла. Слабая угроза – но единственный рычаг давления.

— На Ковчеге? Мне это и так известно.

— Нет, раньше. Я про тех, кто последние годы держит за яйца всю Конфедерацию.

Если сейчас я услышу то, что мне не понравится, я выдерну провод. Но что же тогда случится? Может, она продолжит говорить, как ни в чём не бывало?

— Создание нового биологического вида, — продолжила она, неотрывно следя за моей рукой.

— Это уже не новость, — хмыкнула я. — Во мне давно уже сидит… нечто.

— Когда те головорезы собрали нас на площади интерната и притащили своих «докторов», — говорила Вера, — они изучали медкарты. И я слышала, как они называли твоё имя. Имя единственной, кому удалось сбежать. И звучал термин. Какая-то биохимия… Точно не помню.

— Кто… «они»? — тихо спросила я.

— Палачи. А заказчик… один из этих длинных уродов, бывал в интернате. Встречался с Травиани, чтобы договориться о «поставках биоматериала». Он всё расхаживал по двору, рассматривал ребят… Оценивал, как скот. Но ты тогда была слишком занята своей болью, чтобы видеть что-либо вокруг…

«Длинный урод»? Значит, она тоже может его видеть? Или он тогда не скрывался под личиной?

Память, смазанная и болезненная, проступила сквозь годы. Я, на костылях, превозмогая боль, брела через двор. Чёрный автомобиль миновал ворота, подкатился под крыльцо административного корпуса, и дверь открылась. На периферии зрения возникла брешь в реальности – длинная, неестественная тень, – но мне было плевать. Мне нужно было добраться до входа в общежитие… Бросив на меня короткий взгляд огромных чёрных очков, долговязый человек в глухом деловом костюме поправил галстук и направился к ступеням. На пороге его уже ждал, потирая руки, Травиани – пухлый, с бордовым лицом и свиными глазками…

… — Тебя долго не могли найти, — голос Веры вернул меня в настоящее. — Но скоро ты сама влезла в капкан на Каптейне. И именно тогда ты украла у меня месть. А я… отправилась искать того, кто вытравит из меня всё человеческое и превратит в совершенное оружие. А что до вас, уважаемый… — она снова попыталась разглядеть капсулу. — Вы не хотите рассказать о своей роли в этом спектакле?

— В каком смысле? — скрип дяди Вани прозвучал неестественно высоко.

— Я же говорила, что узнала ваш корабль, когда мы брали его на абордаж. И сейчас… Мы ведь находимся на нём? — Голова обвела взглядом рубку управления. — Давным-давно именно вы доставили меня на Каптейн. Туда, где я сидела в номере и читала некрологи, пока Лиза вела свою личную войну… Развлекалась в одно лицо…

Её слова повисли в воздухе, и в голове у меня защёлкали невидимые шестерёнки, со скрипом прокручивая через извилины странные выводы. Слишком много совпадений. Два разных человека, два разных горя, одна и та же цель – Каптейн. И один и тот же перевозчик в один промежуток времени. Одна и та же рука, подкладывающая дрова в наш общий костёр.

— Да, это был мой корабль, — ответил старик с каким-то вызовом. С раздражением, которого было слишком много. — Меня попросили – я и привёз.

— Сначала её, — протянула голова. — Потом меня. А кого ещё вы возили, шкипер? И кто… просил?

Воцарилось молчание. Густое, тяжёлое, полное невысказанных обвинений. В этом молчании было слышно, как тикают часы, отсчитывающие последние секунды перед обвалом.

— Лиза, может быть, ты знаешь что-то, чего не знаю я? — спросила Вера.

Я молча покачала головой, не отрывая взгляда от капсулы. Немой вопрос, на который у старика теперь не было права отмалчиваться.

— Вы… часть одного долгосрочного исследования, — неохотно, словно выдавливая слова, проскрипел динамик. — Контрольная группа. «Биохимия экстремальных проявлений». Проект по изучению человеческой психики в… травмирующих условиях. Вас свели в одном месте, потому что эта комбинация… могла дать наилучший результат.

— Каким образом? — напряглась я.

— Образец А – это месть, как самоцель, ведущая к отказу от себя. А ты… образец Б. Месть как катализатор превращения… в то, чем ты стала. Вас свели на одной планете, в одном временном окне, но с искусственной задержкой. Чтобы наблюдать, как одна модель ломает другую, не соприкасаясь. Как давление абсолютной, украденной мести меняет материал. Всё.

«Всё».

От этого слова что-то у меня внутри оборвалось и полетело в бездну. Всё, к чему я прикасалась, всё, что ненавидела и любила, оказалось стекляшками в чужой мозаике. «Всё». Исчезло чувство, что моя боль была моей. Что моя месть была моей. Что мои потери были моими. Они теперь стали данными в таблице. Марк, Кенгено, интернат, Олинала – всё это стало плоским, как график в отчёте. Протоколом образца Б, микрофлоры под стеклом.

Я смотрела на свою жизнь и видела подпись куратора на этикетке: «наилучший результат».

— И это не твоя личная инициатива? — глухо уточнила я.

— Со мной связался человек из Ассоциации. А за ним стоял кто-то из спецслужб, которые везде суют свой нос… За мной тоже следили.

Я перевела дух. Внутри всё застыло. Мы с Верой, два озлобленных призрака из прошлого, оказались не просто жертвами – мы были образцами, номерами в каталоге. Экспериментом в бесчеловечном исследовании под названием «Как создать идеального солдата из обломков детства». И дядя Ваня, этот вечный изгой, был не злодеем, а младшим лаборантом. Смотрителем вивария, который приволок мышей в клетку.

— Знаешь, я тут подумала… — мои слова были тихими, будто я училась говорить заново. — Кто за всем этим стоит, зачем за мной следят, как за подопытным кроликом… кто ты на самом деле, дедушка с тройным дном… зачем мне подсунули эту башку… — Я медленно покачала головой. — Всё это больше не имеет значения. Я только сейчас поняла, что было по-настоящему важно. И что я потеряла. Не месть, не справедливость. А банально возможность выйти в лес и в одиночестве… просто поорать.

В тишине, нарушаемой лишь гудением приборной панели, Вера произнесла:

— Всю дорогу, что я тебя знала, тебе было плевать на будущее. А теперь ты под ним похоронена.

— Что ж… я принимаю это. — Я почувствовала на губах привкус горькой улыбки. — В конце концов, это будущее – моё. Не чьё-то ещё. Единственная вещь, которую, возможно, они ещё не занесли в свои графики.

Я спустилась к выходу, взяла сумку с артефактом и вышла. Несколько шагов – и я у своей каюты. Дверь с шипением отъехала, открыв не дом, а свидетельство того, что когда-то у меня была жизнь.

По диагональному полу расползлась смятая постель, а больше в комнате не было ничего. Распахнутые дверцы гардероба, зияющая пустота потайной ниши… Всё вычистили. До стерильной пустоты, до состояния лабораторной клетки после дезинфекции. Даже экран терминала сорвали, оставив лишь чёрный разъём в стене – словно вырвали глаз, чтобы он больше не видел. Или… подготовили чистый лист для следующих записей об эксперименте.

Я заперлась, сползла в угол между койкой и стеной и притянула сумку к себе, как единственный спасательный круг на тонущем корабле. Всё моё имущество было здесь, пополнившись простынёй – всем, что у меня осталось из прошлой жизни. Единственной вещью без инвентарного номера. Тело наливалось свинцовой усталостью, и уснуть сейчас было бы так же просто, как перестать дышать.

Но сначала – разобраться. Прежде чем сдаться.

Я вынула из-за пазухи матерчатый свёрток – тот самый, что передала мне София на Ковчеге. Внутри – вчетверо сложенная фотокарточка и белый музыкальный плеер, который моя подруга когда-то не выпускала из рук. Последняя весточка из другого мира.

Я развернула снимок. Память, будто разбуженная этим жестом, начала достраивать события вокруг застывших улыбок. Дядя Алехандро, готовый вот-вот вновь взять мотыгу. Беззаботный Марк, рвущийся на свидание… Нельзя было сказать, что всё началось тогда, ведь у девчонки на фотографии уже были протезы…

Затем я достала из куртки список посланий внеземным цивилизациям. Убористым, аккуратным стариковским почерком в нём значились два десятка дат буквами, выведенными с таким каллиграфическим совершенством, что эту сводку дат, шифров и цифр смог бы прочесть любой. А сам листочек был старый, хрупкий – будто его долго и бережно носили, закладывая между твёрдых поверхностей.

Мой долг перед человечеством. Тоже последний.

Сейчас, запертая в четырёх стенах, я вдруг осознала: я целую вечность не видела людей. По крайней мере, сейчас здесь, на бумаге были их отголоски – в виде фотографии и следа от руки, вооружённой карандашом. Но пока эти люди были рядом, я забывала, что в человеке нужно видеть прежде всего человека.

А теперь людей не осталось – остались лишь говорящие механизмы в рубке. Но, что важнее – ни одному из них я больше не могла доверять. Ни дяде Ване с его тройным дном. Ни тому, что осталось от Веры. Я лишь знала, кто я, и теперь вопрос был в другом – что делать. Здесь. Вдали от всего, что когда-либо имело значение.

Я медленно расстегнула молнию сумки. Пластины были на месте – и едва мой взгляд упал на них, по тусклому металлу поползла причудливая вязь, словно чернильные пятна, собирающиеся и тающие в воде.

«Исследуй артефакт», — говорили они.

И чем? Вряд ли в кормовом складе завалялись спектрографы и прочие микроскопы. Насколько я помнила, там не было даже банальных весов…

Я касалась его лишь однажды – мехапротезом. Вероятно, он сработает при контакте с кожей. Профессор и Василий, молившие меня «просто потрогать», наверняка делали это голыми руками. Теперь же эта возможность была и у меня, и я, раз уж я теперь образец, поставлю этот опыт на себе самой.

Помедлив, я занесла руку – свою, живую, плоть и кровь – над тусклым металлом. Вопроса «быть или не быть» не стояло, ведь само бытие исчерпало себя. Остался только последний, идиотский, бессмысленный жест существа, которое ничего уже не боится. Даже самого себя.

«Какую пластину выбрать?»

Ирония рассмешила меня – вырвалась тихим, беззвучным смешком, от которого свело живот. Выбор. Последний подарок отца. Последняя иллюзия.

«Ладно. Начнём».

Быстрым, почти отчаянным движением я сжала пальцы на первой попавшейся пластине из самой середины…