… — Оникс, там люди! Живые! — воскликнула я, прижимаясь к иллюминатору, и дрёму, которая медленно окутывала разум монотонными пейзажами, моментально сдуло, как резким порывом ветра. — За ними гонятся!

Фигур было много, не меньше десятка – они бежали вдоль оврага, но людьми были только двое. Женщина и мужчина. Одетые в запылившиеся охотничьи комбинезоны, они неслись по кромке петляющей ложбины и, завидев глайдер, принялись прыгать и махать руками. Это были люди – и их последняя надежда на спасение только что пронеслась над их головами.

— Там люди! — повторила я. — Нам надо вернуться!

— Нет.

Я рванулась из кресла – ремни впились в плечи, удерживая на месте.

— Оникс, твою ж мать! Они же сейчас погибнут! Разверни машину!

— Не разверну. — Он даже не обернулся. В голосе – сталь, взгляд – вперёд, сквозь обтекатель. — У нас приказ, мы его выполняем. Мы не будем никого спасать, Фурия.

— Приказ?! — Меня начинало трясти. — Я всю жизнь слышу про приказы! Все вокруг раздают приказы, и каждый раз за этими приказами – трупы!

— Фурия… — Оникс наконец повернулся. Лицо его было словно застывшая каменная маска, но в глазах я увидела не холод, а нечто другое – усталость. Знание, которое тяжелее любого приказа.

— И они будут следующими, — я ткнула пальцем в иллюминатор, за которым давно уже исчезли силуэты.

— Их там уже нет, — сказал он тихо, размеренно. — И никогда не было. Для нас… Скажи мне, — попросил он после небольшой паузы, — ты умеешь выбирать, кого спасать?

— Что?

— Вопрос простой. Ты умеешь смотреть на людей и решать – вот этому поможем, этому – тоже. Тех – бросим, потому что на всех не хватит места… Умеешь смотреть матери в глаза и говорить: «Прости, мы возьмём только твоего ребёнка»?

Я промолчала.

— Я не хочу этому учиться. — Он отвернулся обратно к штурвалу. — Двадцать лет учусь, и каждый раз после этого хочется принять душ из серной кислоты, чтобы смыть с себя остатки этой науки. Так и не смог заставить себя научиться. Но я знаю, что если начну спасать всех – я не спасу никого.

— Значит, по-твоему, надо просто лететь мимо? — прошипела я. — Смотреть и делать вид, что это не наши проблемы?

— Это не наши проблемы. — Он говорил тихо, успокаивающе, и от этого становилось ещё страшнее. — Это их война, их страна и их смерть, а мы здесь – не «красный крест». Мы – инструмент, скальпель, а скальпель не лечит больного – он только режет, где прикажут.

«Не наши проблемы?» — думала я. — «Когда это станет нашими проблемами, и никто не поможет, я посмотрю, как ты заговоришь… Эта война стала нашей, как только мы высадились…»

— Если захочешь, — прохрипел Бурят, — можешь спасать мир после того, как найдём клиента. Но я бы тебе не советовал. Здесь всё слишком далеко зашло.

Он замолчал, а я вдруг подумала – откуда эта хрипота? Он не курил – по крайней мере, не при мне. Может, долго кричал? Или… надышался чем-то, что осело в лёгких навсегда?

— Эверест, — внезапно сказал Умник с несвойственной ему серьёзностью. — Знаешь, что чувствует человек на вершине самой высокой горы вашего мира? Эйфорию. Ощущение близости к богам. А знаешь, что убивает тех, кто покоряет Эверест? — Он выжидающе уставился на меня. — Не подъём. Их убивает спуск. Гора обманывает, усыпляет, даёт почувствовать себя победителем, а потом забирает своё. Одно неверное движение, утерянное равновесие, обычная усталость…

Он сделал паузу, а взгляд мой привлекло что-то яркое внизу. Далеко под нами проплывал дом, во всю шиферную крышу которого белели идеально ровные буквы, жирно начертанные белой краской: «ПОМОГИТЕ». Эту надпись наверняка отлично видно со спутника.

— Есть у альпинистов такое правило, — заключил Коньков. — Мимо умирающего на склоне проходят, не останавливаясь. Не потому, что бессердечные, а потому, что знают: остановишься – погибнешь сам. А он… он всё равно умрёт.

Они были правы. Чёрт возьми, они были абсолютно правы, и от этого становилось ещё хуже. Каждый день там, внизу – это сражение не на жизнь, а насмерть. Ткань привычной цивилизации распалась, превратив вчерашних соседей, коллег и друзей в бездушных, кровожадных тварей, жаждущих только одного – рвать зубами мясо. И сейчас выхода из этой мясорубки на изолированной планете просто не было – а уж в нашем крошечном глайдере и быть не могло.

— Что мы теперь будем делать? — спросила я, чтобы отвлечься от мрачных мыслей о том, что ожидало тех мужчину и женщину.

— Мы пока не знаем, о чём говорят повстанцы, — сообщила Молния. — Они используют очень продвинутое шифрование, но мы знаем, где они находятся. Приблизительно. Триангуляция дронами показывает квадрат, куда сходятся множество направленных сигналов. С высокой долей вероятности там располагается штаб или узел связи.

— Давай координаты, Молния, летим прямиком туда, — сказал майор.

— Это в лесах к северо-востоку от Ла Кахеты. Маршрут уже в бортовом, проверь…

Дремучие, по местным меркам, леса… Самый обширный из дюжины гигантских лесных массивов Пироса. Многие акры малахольных деревьев, постоянно изнывающих от жажды.

А ведь эти леса видели меня другой. Бегущей по тропам до седьмого пота. Ломающей сучья для ночного костра. Слушающей уроки Рамона о том, как незаметно подобраться к врагу и перерезать ему горло. Я проводила недели в лесах вдвоём с наставником в таких дебрях, где даже комары не летали… Поединки, отдых на соломе, древесный сок вместо воды – и снова поединки…

С тех пор миновала целая вечность…

* * *

В скупом на прохладу белом небе барственно развалилась Мю Льва, но салон летящей машины окутывала свежесть кондиционера. Несколько минут назад лес начался столь же внезапно, как включается свет в тёмной комнате. Вот под нами неторопливо тащились оранжевые степи с редкими скрюченными акациями и протянувшими в небо костлявые ветви наранами – неизменно одинокими, терпеливыми, смирившимися.

И вдруг степь обрывается, отсекается слоёным пирогом взгорья, с которого буквально свешиваются деревья, цепляясь корнями за склон, отчаянно держась под напором своих наседающих на кромку собратьев. Даже, кажется, немного посвежело от зелени – пусть и бледной, местами облезлой, но всё же зелени…

— Десять километров до точки, — сообщила Молния. — И у нас, похоже, хвост. Две воздушные цели к югу шли параллельным курсом, а теперь взяли на десять часов, и довольно скоро будут у нас.

— Быстрые? — спросил майор. — Сколько есть времени?

— Шесть тысяч в час. Минуты через четыре будут здесь, а через три они нас засекут.

— Шустрые ребята… — Прищурившись, он почёсывал могучий щетинистый подбородок. — Нам лишние встречи ни к чему. Будем садиться. Остаток пути пройдём пешком.

Машина клюнула носом и резко пошла вниз. За амбразурой замелькали утомлённые беспощадным светилом верхушки деревьев. Салатовая листва куцым ободранным ковром накрыла глайдер, отчаянно затрещали кусты, и гравилёт грузно опустился на брюхо.

— Вырубай всё, Оникс, гаси аппаратуру, — вполголоса сказала Молния. — Нутром чую, что они идут прямиком за нами.

— Оставим «Рарога» здесь, — сообщил майор, спешно выбираясь наружу. — Давай в темпе, Бурят, поможешь мне с масксетью.

Накренившись, глайдер распластался в низине посреди всмятку раздавленной рощи. Перфорированными тенями сверху нас накрывали ветвистые деревья, над которыми висела бледно-жёлтая Мю Льва. Бойцы растягивали тёмно-зелёную сеть, Молния, отобрав у Умника ноутбук, сосредоточенно стучала клавишами под деревом, а с юга, из далёких далей, на самой грани слуха ветер доносил эхо канонады. Кто-то самозабвенно палил, не жалея патронов – кажется, из тяжёлого пулемёта. Периодически едва заметно вздыхали отзвуки чего-то потяжелее.

Громовой выстрел над самым ухом буквально швырнул меня вниз – прижав руки к голове, я лежала на плешивой траве, а сверху на нас накатывались волны грохота. Треск реактивных двигателей постепенно отдалялся, а перед мысленным взором вставала яркая и рельефная картина, будто это случилось вчера – вездеход, мечущийся меж провалами с магмой сквозь расплавленный воздух, раскалённое белое небо над головой и точка реактивного беспилотного «Кондора» в зените, уходящая на разворот для нового захода на цель – многоколёсную машину, оказавшуюся не в том месте и не в то время…

— Вовремя сели! — Сквозь забитые барабанные перепонки мой голос звучал словно бы издалека. — А то пришлось бы нас с деревьев соскребать.

— Скорее всего, они нас уже засекли, — сказал майор. — Умник, включай защитный алгоритм «Рарога». Безоружных игнорировать, вооружённых пеших бить на поражение. По проникновению в десятиметровую зону – подъём и отход на север, в приполярье. При вскрытии салона – самоподрыв.

— Есть, — отозвался хакер, забрался под маскировочную сеть и скрылся во чреве машины…

Когда всё было готово, мы гуськом двинулись вперёд, в глубь подлеска. Сверху, над самыми макушками деревьев громыхали «Кондоры», битые полчаса нарезая круги над местностью в поисках добычи, но, так и не получив её, они вскоре отбыли на юг. В наступившей тишине я шла следом за командиром отряда, наблюдая его широкую спину в экзоскелете. Сюда, в чащу леса с трудом пробирался даже послеполуденный зной…

Рука Бурята вдруг взметнулась вверх, сжимаясь в кулак.

— Всем стой! — рявкнул он, разрывая лесную тишину, заставив меня вздрогнуть. Отряд замер на месте. — Сделаете шаг – и вас не соберут. Растяжка.

Тонкая, едва заметная леска робко серебрилась в высокой траве. Словно сжатая пружина, следом за майором я перешагнула через смертельную ловушку, а Бурят тем временем проследовал вперёд и сообщил:

— Вижу капкан и мину чуть подальше. Мины древние, механические, технологии прошлого века. С ними сложнее, чем с современными, лучше к ним вообще не приближаться… Хозяева леса дают понять, что не очень-то рады незваным гостям.

— Включаем щиты. На тот случай, если кто-нибудь случайно сядет на мину. — Майор многозначительно посмотрел на Умника и щёлкнул тумблером на жилете. — Веди, Бурят, мы за тобой…

Едва слышно электрически гудел кинетический щит. Невидимой петляющей тропой мы продвигались вперёд, полагаясь на опытного следопыта Бурята. То ли мастерством, то ли с помощью каких-то нейроимплантов он умело определял растяжки, капканы и вкопанные мины и вёл нас вдоль самого острия многочисленных опасностей, словно чуткая собака-поводырь.

Вскоре в воздухе повеяло уже знакомым ароматом гнильцы, возвещавшим приближение к заветрившимся останкам. Их появление не заставило себя ждать – первое тело в грязной одежде лежало в стороне от тропы, наполовину скрытое в траве. Было не разобрать, человек это или заражённый – он просто лежал на животе лицом в овражек, всеми брошенный, облепленный суетливыми мухами, и источал вонь.

Ещё одно тело валялось в пятне бурой, вязкой земли. Он подорвался на мине. От ног осталось лишь кровавое месиво тряпок и плоти, а за ним тянулся длинный, тёмный след, в котором застыли сухие стебли травы – он полз, пока хватало сил. Третье тело, четвёртое… В камуфляже конфедератов, с расстёгнутыми куртками, обобранные, без снаряжения, ботинки сняты… Ни одного пулевого ранения, только рваные раны от капканов и взрывные травмы. Пятый труп, шестой, седьмой…

Чуть в стороне раздавались негромкие звуки, напоминавшие хруст рвущейся материи.

Я сделала несколько осторожных шагов на шум, аккуратно пересекла неглубокий овражек – звук был совсем близко, – и замерла, чуть не угодив в хорошо замаскированную ветками и травой яму. Снизу, из полутьмы доносилось хриплое прерывистое дыхание, и как только я приблизилась, кто-то страшно заорал. Шелестела, осыпа͐лась, земля, а прямо подо мной, под настилом бешено мелькала пара тянущихся вверх грязных рук.

Я отпрянула, рядом возник Оникс, схватился за первую попавшуюся ветку и дёрнул её на себя, открывая дневному свету глубокую прямоугольную яму. Внизу бесновался нелюдь, весь измазанный кровью – лицо, руки, драная одежда были буквально пропитаны ею. А в другом углу западни в позе эмбриона лежало изорванное и растерзанное до мяса тело.

Желудок сжался в тугой, тошнотворный комок. Земля поплыла под ногами, и я, спотыкаясь, отползла от края ямы. Лоб покрылся ледяной, липкой испариной, в ушах зазвенело. Не яма. Тесная камера. С Рамоном…

— Похоже, аппетита у этих ребят хоть отбавляй, — заметил майор. — Бери пример, Бурят, а то так и будешь болтаться на нижней планке весового норматива.

Бурят на шутку не ответил. А перед моим мысленным взором вращались безумные кровавые глаза наставника, который уже отправился на тот свет, но тело его продолжало жить единственным своим инстинктом – голодом. Его мощный хват на шее, капающая с оскаленных зубов пена слюны…

Нет! Это не человек! Это оболочка, в которой заперта агония! Я ведь уже проходила это! Я дала покой Рамону, это был мой долг, мой крест… Я не успела убить его до превращения, но спасла от такой судьбы! Я должна была это сделать – обязана была закончить страдания. И сделаю это снова!

Рывком вынув из кобуры пистолет, я вскочила и встала на краю ямы.

— Фурия, отставить! — прошипел Макаров, но я его не слышала.

Голова кружилась, воздуха не хватало, ствол ходил ходуном. С трудом прицелившись в поднятый на меня серо-красный овал лица, я нажала на спуск. Тихий щелчок в моей голове – и оглушительный грохот, который, казалось, разорвал небо. Звук покатился прочь меж деревьев, выворачивая всё наизнанку.

Доля секунды – и сильная рука выдернула из моей ладони пистолет так, что щёлкнуло в запястье. Лицо Оникса, искажённое яростью, вплотную приблизилось к моему.

— Ты в своём уме?! Сейчас сюда весь Пирос на обед сбежится!

— Я… Это было… милосердие, — выдохнула я, всё ещё не в силах поймать взгляд майора, глядя куда-то сквозь него.

«Милосердие», — словно эхо, прозвучало у меня в голове. — «Смешное слово для убийцы, и единственное, что у меня осталось».

— Сейчас не время для правильных поступков! — выпалил майор. — И не время для риска, которому ты подвергаешь всех нас!

В эфире раздался негромкий вздох.

— Оникс, оказывается, ты взял на дело двух идиотов сразу, — флегматично заметил Бурят.

— Отставить разговоры, Бурят! Тьфу ты… Взял, взял… — Включив тепловизор, Оникс принялся медленно водить им из стороны в сторону. — Группа сформирована сверху. Если хочешь знать, Бурят, вас ко мне приставили. Почти всех – кроме Агаты, её я действительно взял сам.

— Кто приставил? Наш паук Крючков?

— Приказ был от его имени.

— Значит, он решил «помочь» тебе с подбором кадров? — В голосе Бурята звучали знакомые нотки мрачной иронии. — Похоже, ты ему перешёл дорогу.

— Приказы не обсуждаются, Бурят. Я следую этому правилу и тебе советую.

Молчание было ему ответом. Я почти услышала из динамика, как Бурят равнодушно пожал плечами…

* * *

Светило медленно сползало к верхушкам деревьев, размалёвывая небо оранжево-красным градиентом, а мы пробирались мимо ловушек и углублялись в лесную чащу. По пути нам встретились не менее двух десятков бедолаг, угодивших в капканы и подорвавшихся на минах, но с какого-то момента ни мёртвые, ни живые нам больше не попадались – похоже, несколько валов из ловушек и растяжек отлично справлялись со своей задачей…

— За нами следят, — сказал Бурят. — Метрах в двухстах в стороне идут параллельно, не приближаясь.

Оникс бросил на меня тяжёлый, насквозь пронзающий взгляд, но промолчал.

— Сколько до цели? — спросил Умник.

— Пятьсот метров, — отозвался Аркадий.

Что-то зашуршало в переговорнике, и раздался мужской голос. Чужой.

— Боюсь, мы не сможем пропустить вас дальше, незнакомцы.

Майор чертыхнулся, бойцы нашей группы не сговариваясь бросились врассыпную, занимая низину меж деревьев и готовясь к бою.

— Приближаются, — бросил Бурят. — Отрезают нас спереди, их вчетверо больше, чем нас. Будем принимать бой?

— Огонь без моей команды не открывать, — скомандовал Макаров. — Они нас слышат. Верно я понимаю?

— Слышим отлично, — сообщил незнакомец на нашей частоте, — и сегодня удача на вашей стороне. Будь вы хоть отдалённо похожи на собак-наёмников, вместо меня говорили бы пушки… Кто я такой, чтобы перечить госпоже удаче? Давайте пообщаемся. По крайней мере, для начала.

— Мы согласны, — ответил майор.

— Итак… Кто вы такие и что здесь делаете?

— Кто мы – сказать не могу. Мы ищем человека.

— Почему ищете его здесь? — В голосе звучала едва скрываемая ирония. — Может, вам стоит поискать его где-нибудь в другом, менее опасном месте?

— Мы ищем перебежчика. Он ушёл из Ла Кахеты месяц назад и, вероятнее всего, примкнул к повстанцам. Нам нужно выяснить, где он находится.

— Своих людей мы не выдаём, — отрезал незнакомец. — Вам придётся уйти.

— К сожалению, уйти мы не можем, — возразил Макаров. — У нас приказ.

— И вы готовы умереть здесь, в лесу, чтобы мы просто закопали ваши тела вместе с приказом?

Повисло молчание. Нахмурившись, майор о чём-то тяжело размышлял. Потом повернулся ко мне и вполголоса сказал:

— Фурия, тебя ведь не зря отправили с нами, как знакомую с местной спецификой? Не умеешь пользоваться оружием – так хотя бы прояви свои переговорные таланты.

— Я попробую, — пообещала я, глубоко вдохнула и поднялась из нашего импровизированного окопа в полный рост. — Послушайте! Я и сама много лет прожила на юге, в Олинале. Я помню, как конфедераты душили наши заводы, скупали шахты, а земляне смотрели на нас свысока. Я дралась с этим всем так же, как и вы. Просто… другим оружием.

За деревьями мелькнула тень, затем другая – бойцы приближались. Умник и Молния сосредоточенно прильнули к прицелам, сжатые в пружину и готовые в любую секунду открыть огонь.

— Земляки, значит? Ну что ж, это здорово, — ответил голос в коммуникаторе. — Нечасто теперь можно увидеть земляков, кроме тех, с кем ходишь в бой… Может, тогда ты и твои друзья примкнёте к сопротивлению? Лишние штыки нам никогда не помешают.

— Я бы с радостью, но не могу, — сказала я. — Там, откуда мы прибыли, нас ждут друзья и семьи. Мы не можем ввязаться в эту войну.

— Тогда я предлагаю вам развернуться и уйти к своей летающей бронемашине. — Из-за кустов, прижимая винтовку к груди, вразвалочку вышел боец, закутанный в масккостюм. — Здесь вы не найдёте то, что ищете.

— Нам просто нужно знать, с вами ли тот, кто нам нужен. Его зовут Рихард Фройде.

— Допустим, вы узнаете. А что будет дальше? Дай-ка угадаю. — Мужчина картинно почесал подбородок сквозь балаклаву. — Сюда придёт ещё больше ваших людей, чтобы отбить его?

Я промолчала. Он словно в воду глядел, и теперь, скорее всего, раздумывал, не стоит ли покончить с нами прямо сейчас. Я скосила взгляд вниз, на индикатор заряда кинетического щита – энергии в батарее оставалось чуть больше половины. Несколько пуль он примет, но что потом?

— Скажи-ка, а как тебя зовут? — вдруг настороженно спросил незнакомец.

— Лиза.

— Лиза «Фурия»? «Фурия из Олиналы»?

— Да, — несколько оторопев, ответила я. — Ты меня знаешь?

— До чего же тесен мир, — артистически протянул человек, снял тактический визор и стянул с головы балаклаву.

Бритый наголо череп, впалые щёки на узком лице… И эти глаза – спокойные, уставшие, видевшие слишком много. Память выхватила образ: полутьму заброшенной автомобильной свалки на окраине Олиналы, чемодан с деньгами, молчаливого водителя Альберта, который часто возил и Рамона…

«Пако», — вспомнила я. Разве такое может быть?!

— Пако, это ты что ли?

— Собственной персоной, — ухмыльнулся он.

— Как тебя занесло в такую даль?! — удивилась я.

— Когда пришло время, мы все пошли за Альбертом. Ты же знаешь, как это бывает… Как там поживает родная Олинала?

— Последний раз я была там пару месяцев назад. Всё увядало, но ещё жило. А сейчас – уж и не знаю, что предположить.

Наэлектризованная обстановка мгновенно разрядилась. Бойцы нашей группы уже стояли, опустив оружие, а из-за деревьев появлялись люди – не меньше полутора десятков. Они о чём-то негромко переговаривались и с любопытством разглядывали компанию великанов, в которой я, словно прибившийся ребёнок, была ниже всех ростом.

— А как поживает наш общий друг? — спросила я наконец.

— Как самый разыскиваемый преступник Сектора, — пожал плечами Пако. — Если у тебя есть желание, можешь сама у него всё узнать.

— Ты отведешь нас к нему?

— Не всех, — отрезал Пако. — Кто из вас главный?

— Я. — Оникс сделал шаг вперёд. — Представляться не буду. Надеюсь, понятно, почему.

— Сеньор «представляться не буду» и Фурия – сдаёте оружие и идёте со мной, — распорядился он, кивнув майору. — Остальные побудут вон с тем парнем, его зовут Лукас. И приготовьтесь к осмотру на наличие укусов. Это касается всех. Нам лишние сюрпризы ни к чему…

* * *

Облупленная стальная дверь, врезанная в торчащий из-под земли заросший кустарником холмик – вот и всё, что выдавало резиденцию одного из самых влиятельных людей на Пиросе, оперативный центр повстанцев и место, куда сходилась паучья сеть Альберта Отеро, растянутая по всей Соноре, а кое-где даже за её пределы.

Метрах в трёхстах отсюда в хорошо замаскированной землянке всех нас подвергли полному осмотру, предварительно раздев донага. К счастью, среди персонала нашлась женщина-медик, которой и поручили работу со мной и Молнией, да ещё и выделили для этого отдельный занавешенный закуток.

С нашими напарниками-спецназовцами, судя по их каменным лицам, обращались как со скотом – быстро, грубо, без лишних слов. Теперь, заново облачившись в броню, они пытались вернуть себе утраченное достоинство, но тень унижения ещё витала в их глазах…

Дверка скрипнула, пропустила через себя трёх человек в тёмный коридор и захлопнулась, отсекая тёплый поток косых вечерних лучей. Колодец с уходящей вниз спиральной лестницей казался бездонным, но вскоре мы очутились в узком коридоре. Освещение тускло мерцало, где-то мерно гудел генератор.

Оникс, могучий, как медведь, с трудом пробирался по лабиринту, пригибаясь под низкими плафонами. Его экзоскелет скрежетал по стенам, обдирая штукатурку, а каждый его шаг отдавался гулким эхом в тесном пространстве.

Проход упёрся в хорошо укреплённый контрольный пункт. Два тяжёлых пулемёта смотрели прямо в проём гермодвери, не оставляя шансов незваным гостям на проникновение в штаб сопротивления, в его мозг.

Отдав Пако честь, караульные пропустили нас дальше, в ещё один коридор.

Было много людей, но суета здесь царила какая-то вялая, и напоминала утомлённо гудящий пчелиный улей, окуренный дымом. Чувствовалась всеобщая усталость. Люди в форме, сросшись проводами с многочисленной аппаратурой, делали свою работу просто потому, что её нужно было делать. Мрачные и сосредоточенные, они жили в мире шифров и координат. Будто не люди, а нервные узлы организма, работающего на последнем дыхании, они отрывисто передавали сообщения, принимали донесения, отдавали приказы и интересовались ситуацией, делая пометки на бумаге и на экранах мониторов.

Поворот коридора, новый блокпост и пара часовых с оружием наготове, перекрёсток – и мы чуть ли не лицом к лицу столкнулись со стариком. Сжавшись в сгорбленный комок, он нёс заполненный водой электрический чайник, из носика которого поднимался пар. Старик почти прижимал к себе горячую ёмкость, будто самую большую в мире драгоценность. Похоже, здесь, за семью замками жили люди, скрытые ещё глубже, чем узел управления.

Открытая гермодверь слева, а за ней – дюжина белых глаз, глядящих на меня из полутьмы, едва отступающей под тусклым светом пары газовых ламп. Испуганные и напряжённые, эти глаза источали молчаливую надежду. Женщины и дети, кто как, лежали и сидели на раскладушках, на деревянных ящиках, накрытых мешковиной. Слышалась чья-то негромкая беседа и почти неслышный говор грудного младенца. Казалось, даже грудничок понимал, что происходит в его мире – и не плакал.

Последняя пара часовых в конце коридора расступилась, массивная гермодверь со скрипом распахнулась, и мы очутились в центре бункера. Растянутая во всю стену карта региона была усыпана метками, а под ней расположился грубый железный стол фактического руководителя Соноры Альберта Отеро.

Сам партийный лидер и глава ассоциации профсоюзов, совершенно седой и одетый в ничем не примечательный камуфляжный масккостюм – точно такой же, как у бойцов сопротивления, – стоял возле карты, заложив руки за спину, и задумчиво разглядывал правую её часть, где толстая, лениво вьющаяся полоска магистрали упиралась в серое пятно космодрома. Помещение было буквально пропитано запахом застарелого табачного дыма вперемешку с едва уловимым, но стойким духом пота и сырости. Запах длительной осады.

— Генерал-губернатор Отеро, посетители доставлены, — отчеканил Пако, вытянувшись по струнке.

— Спасибо, полковник. Можете быть свободны. — Альберт Отеро наконец обернулся и посмотрел на нас – холодно, сухо, совершенно без эмоций, будто видит нас ежедневно.

Я искала в этом измождённом лице черты того, старого Альберта Отеро – харизматичного и надменного крёстного отца. Лидера, чьи речи зажигали толпы. Но передо мной был старик. Кожа землисто-серого оттенка, натянутая на острых скулах; глубокие морщины, словно трещины на высохшей глине. Он напоминал не человека, а рельефную карту своей собственной осады – каждый провал, каждая рытвина обозначала день в этом подземном аду. Или, может, злую оптическую шутку играло тусклое освещение его убежища?

— И снова ты. — Он посмотрел на меня, как на симптом затяжной болезни. — Даже здесь, на краю света, ты находишь меня. Мало того – ты снова таскаешь ко мне своих друзей-приятелей…

— Я тоже рада тебя видеть, Альберт, — ответила я, стараясь игнорировать его пренебрежение. — Мы пришли поговорить с тобой.

— Давай называть вещи своими именами. — Губы его искривились в подобии ухмылки. — Вы не гости, а просители. Садитесь. У меня есть для вас пять минут. Не больше.

— Это правда, — кивнул майор, осторожно опускаясь на краешек одного из стульев. — Нам нужен человек, который сменил сторону в гражданском конфликте. Его фамилия Фройде.

— В гражданском конфликте… Я понял, можете не продолжать. — Генерал Отеро отошёл от карты и тяжело опустился на старый деревянный стул. — Рихард рассказал мне всё о себе и о том, какую роль он играет в этой вашей «Опеке». Он примкнул к нам почти сразу после геноцида в Ла Кахете.

Мешки, мешки, мешки… Всех размеров – от мала до велика…

— Геноцида? — переспросил Оникс, нахмурившись. — Разве конфедераты работали не по очагу эпидемии?

— Тогда ситуация была более-менее под контролем, вирус только начал распространяться и ещё даже не добрался до столицы. — Альберт вынул откуда-то сигарету и закурил. — Это сейчас с момента заражения до трансформации проходит не больше шести часов, а тогда инкубационный период составлял больше трёх суток. Наймиты конфедерации даже не пытались остановить вирус. Они работали на зачистку, по живым людям. Шли по улицам и дворикам, закидывая гранатами подвалы, где прятались выжившие после газовой атаки. Им нужно было показать, кто здесь хозяин, кого нужно бояться больше, чем чумы. И они показали… Впрочем, вернёмся к делу. У вас ко мне какое-то предложение?

— Давай обсудим варианты, — сказала я, не представляя, какие варианты здесь вообще могут быть. — Нам нужно местонахождение Рихарда Фройде. Что ты хочешь взамен?

— Что я хочу? А что вы, жалкая горстка бойцов, можете? — Альберт вдохнул и выпустил под потолок густой клуб дыма. — Очистить Ла Кахету от землян, чтобы развалины города наводнили мертвецы? Или, быть может, вернуть к жизни самих мертвецов – бродячих и упокоенных? Скажите-ка, какая мне от вас польза?

Майор молчал. Альберт был прав – никакой взаимовыгодной сделки здесь быть не могло. Ковчег не впишется в этот конфликт на стороне повстанцев, а нас, сыграй мы на его стороне, было слишком мало, чтобы что-то изменить. Это понимали все присутствующие.

Скрипнув стулом, Альберт откинулся на спинку и задумчиво изучал нас, сноровисто вертя в ладони старомодную металлическую зажигалку. Она проворачивалась в его руке и издавала тихие щелчки, будто затвор оружия – щёлк, щёлк. Тяжёлый взгляд генерала-губернатора скользил с майора на меня и обратно. Наконец, Оникс нарушил повисшее молчание низким, стальным голосом:

— Мы не уйдём без информации, вы должны это понимать. Если придётся, мы получим его местонахождение силой.

— Силой? — Короткий хриплый смешок отразился от гулких стен. — Не взваливай на себя слишком много, солдат. Даже твой хребет имеет предел прочности.

Оникс шумно выдохнул, но промолчал, а Альберт бросил взгляд куда-то в сторону и нажал на сенсор перед собой.

— Слушаю, генерал-губернатор, — раздался баритон из динамика.

— Позовите ко мне Рихарда.

— Есть, — отозвался голос.

— Я человек не злой, — хладнокровно сказал Альберт, обращаясь к Ониксу. — Иногда я подаю даже нищим, хоть им и нечего предложить взамен…

Через полминуты дверь отворилась, и в помещение вошёл невысокий лысеющий чиновник в изящном лорнете с прозрачной, невесомой оправой. Коротко кивнув Альберту, он подошёл к нам и протянул сухощавую руку.

— Рихард Фройде, военный врач «Фуэрцы дель Камбио» и второй замминистра медицины Конфедерации… Бывший замминистра, — поправился он.

— Лиза, — сказала я и осторожно пожала протянутую руку.

— Оникс, командир спецгруппы Ковчега. — Майор отдал честь. — Мы получили ваши снимки. Владимир Алексеевич передаёт вам привет.

— Спасибо за привет от Володи, но… О каких снимках идёт речь? — Фройде медленно снял лорнет и протёр его, покупая время. Его взгляд метался между нами, в нём читалась неподдельная растерянность, граничащая с тревогой.

— Как это каких? О тех, что месяц назад передал на Ковчег связной. Вот об этих. — Браслет на запястье Оникса выплюнул крошечную голограмму. Мелко мерцающие зеленоватые изображения сменяли друг друга в воздухе, подсвечивая наши лица и растворяющийся под потолком клуб едкого сигаретного дыма.

— Это не моё, — хмыкнул Фройде. — Я впервые вижу эти кадры.

— Так это не ваших рук дело? — Теперь уже брови Макарова поползли вверх, под потолок, покоряя недостижимые высоты.

— Нет, не моих… Да, месяц назад всё примерно так и было, но я не делал никаких снимков. И ни с каким связным я не встречался.

На секунду взгляд Оникса стал абсолютно пустым – внутри его головы со скоростью света прокручивались варианты, пересчитывались риски. Затем пустота сменилась стальным блеском.

— Вот так дела, — протянул Оникс, расстёгивая ворот комбинезона, под которым светлел полосатый тельник. — Нам надо поговорить, господин Фройде. Наедине, если это возможно.

Рихард вопросительно глянул на Альберта, и тот ответил едва заметным кивком. Майор и агент покинули помещение, оставив нас с Альбертом наедине. Только он, я – и призрак нашего общего прошлого.

Вспоминая нашу с ним последнюю встречу, его высокомерность и уверенность в себе, его пренебрежение к ближайшим соратникам, я вдруг ощутила острое желание кольнуть его побольнее.

— Впечатляющий карьерный рост, Альберт, — сказала я, ощущая во рту горький привкус старой злости, и обвела помещение взглядом. — Из криминальных авторитетов в лидера партии, а теперь вот уже целый генерал. Наверное, Рамон бы гордился… До кресла председателя Правления Конфедерации осталось совсем немного. Если, конечно, тебе дадут вылезти из этого подвала.

— Селарио перебежал на сторону Земли сразу же после отключения врат, — махнул он рукой, словно не услышал колкость и мой тон. — Сонора осиротела, и место губернатора должен был кто-то занять. Пришлось, так сказать, сделать шаг из строя… Но ты забыла и про другие мои ипостаси, Лиза. Подмастерье в обувной мастерской. — Генерал-губернатор Отеро стал загибать пальцы. — Рабочий на конвейере. Полицейский. Бригадир, застройщик, глава совета промышленников… И ты забыла о самом главном – о надёжных товарищах из «Фуэрцы дель Камбио».

— В организаторских талантах мне до тебя далеко, — призналась я. — И незаменимых у тебя, как водится, не бывает.

— Я понимаю твоё желание язвить, — снисходительно усмехнулся он. — Но лучше скажи – ты нашла то, что искала?

— Как быстро летит время, — вздохнула я и закрыла глаза. — Буквально вчера я вышла из роскошного кабинета в здании правительства, попрощавшись с тобой навсегда…

— А сейчас сидишь в бункере напротив генерала обречённой армии, — закончил он за меня.

— Помнишь своё последнее письмо? Про ящик Пандоры. Ты имел в виду… это? — Я обвела рукой помещение.

— Верно говорят – беда не приходит одна. — Он со стуком опустил на стол потёртую стальную зажигалку. — Не нужно было лезть в этот гадюшник на краю света. Но ладно я… А тебе-то чего стоило прикончить этого Джона и выкинуть его в лаву вместо того, чтобы слушать мои бредни?

— Был там один любитель следовать инструкциям… Всё уже сделано, Альберт. — Я пожала плечами. — И мне хотелось бы узнать, как это случилось. Мы с тобой открыли этот ящик. Расскажи уж, что из него вылезло. Ты явно через всё это прошёл.

— Это не война, Лиза. Это хаос. — Он произнёс это слово с безграничной усталостью. — Везде одно и то же – хаос. Люди перемещаются туда-сюда, нелюди – тоже. Одни постоянно бегут – куда угодно, куда глаза глядят. — Голос его был тихим и безжизненным – совсем не таким, каким был у прежнего Альберта. — А другие безостановочно преследуют. Если первым везёт, они встречают наших людей. Мы стараемся доходить до магистрали и собирать всех, кого можем. Правда, далеко не все соглашаются идти с нами.

— И куда вы отводите этих людей?

— В самом начале, после захвата гарнизонов у меня в Соноре было два десятка тренировочных лагерей, хорошо оборудованных и укреплённых. Как только стало ясно, к чему всё идёт, оккупанты стали переходить на нашу сторону. Достаточно было лишь заблокировать узел связи или блокпост и поставить их перед выбором – либо жизнь, либо смерть. — Он помедлил, разглядывая что-то на моём лице. — Обошлось почти без стрельбы. Они понимали, что без Врат подкрепления им ждать неоткуда, да вдобавок нужно было решать проблему понасущнее. Вирус начал распространяться, и об этом уже знали все. Но шло время – и всё менялось буквально ежечасно…

Взгляд его устремился куда-то внутрь, потускнел, невидяще заблуждал по тёмному помещению. Где-то внутри себя он раз за разом переживал всё случившееся, прокручивал в памяти прошедшие недели. И чётко осознавал свою роль во всём происходящем.

— После инцидента с одним из привезённых подопытных я приказал оцепить лабораторию, — глухо произнёс он, — но утечка всё равно случилась, и всё вышло из-под контроля. Буквально за неделю выросла такая проблема, по сравнению с которой даже конфедераты, высадившиеся с «Голиафа» в Ла Кахету, показались лишь назойливыми комарами…

— Началась эпидемия?

— Незадолго до десанта землян мы начали превращать наши базы в лагеря для беженцев – и вовремя. Когда эти сволочи вытравили Ла Кахету, людей было очень много, они буквально жались к стенам, разбивали целые палаточные городки, но всё всегда заканчивалось одинаково. Невозможно уследить за всеми. Невозможно создать непроницаемый периметр и подпускать только здоровых. Один раненый – даже легко, даже едва поцарапанный… Да что там, достаточно было сделать глоток воды с растворённой в ней каплей крови… — Альберт щёлкнул пальцами в воздухе. — И через часы всё вокруг вспыхивает, как спичка…

Тёплая ночь, робкие огоньки ламп, пробивающиеся сквозь серую материю армейских тентов, струящаяся отовсюду речь – взволнованная, испуганная, полная всё той же надежды. Где-то в темноте, за двумя рядами сетки-рабицы вокруг стихийного лагеря ходят внимательные часовые, охраняя рваный, беспокойный сон беженцев – тех, кому не хватило места внутри ограды, под сторожевыми вышками.

Наспех растянутая колючка, сваленные в подобия брустверов мешки с песком, импровизированная ограда из автомобилей и прожекторы, тут и там рассекающие тьму подступов к лагерю… Всё это было не для защиты от чумы извне. Это была бутафория для успокоения душ внутри. Иллюзия порядка в аду, которая была так нужна выжившим. Они спаслись из огромного города, добрались в безопасное место, и теперь всё обязательно будет хорошо – пусть даже они всё ещё снаружи стен…

С оружием наперевес дозорный закончил обход периметра, остановился и аккуратно, в кулак прикурил сигарету. Вряд ли здесь можно было опасаться снайперов противника, ищущих во тьме неосторожный оранжевый огонёк, но сигарета в кулаке – необходимая в дозорах и патрулях привычка. Одна из тех, что могут спасти жизнь…

Боец глянул наверх, на вышку, уловив в полутьме условный жест часового – всё спокойно, – и перед тем, как двинуться на новый круг, посмотрел сквозь сетку-рабицу вдаль, поверх новых палаток, возникших снаружи периметра за прошедший день. Там, в ночи было темно – где-то на той стороне шоссе позавчера сгорел трансформаторный узел, поражённый пикирующим дроном конфедератов. Вместе с подстанцией два дня назад потухло освещение бетонной магистрали, развалившейся в низине, и теперь ночами вокруг стало совсем темно. Хоть глаз выколи.

В этом ударе не было никакого военного смысла, и конфедераты об этом знали. Более того, им было прекрасно известно согласованное расположение лагерей беженцев, по которым они официально согласились не бить. Это было единственным результатом первых переговоров между местными и землянами. Но зачем было разбивать этот трансформатор…

Острой иглой отчаянный женский крик пронзил напряжённую тишину. Испуганно распахнулись сотни глаз, на матрасах и в спальных мешках бледнотой вспыхнули во тьме десятки лиц. Прожектор на вышке развернулся, выхватывая из темноты торец кирпичной казармы, где разместился полевой госпиталь. Внутри кто-то кричал, с той стороны пыльного окна метались тени.

Через оглушительный звон разбитого стекла на вытоптанную землю вывалился силуэт в заляпанном красными пятнами медицинском халате, вскочил, и сквозь луч, оскальзываясь и спотыкаясь, метнулась истошно визжащая тень. Следом за ней из окна, хрипло и тяжело дыша, кинулась вторая – сверкая нечеловеческим оскалом окровавленных, спазматически скрежещущих зубов.

«Это же тот, с ангиной, которого привезли ещё утром!»

Боец проглотил полную горечи мысль и, сплюнув недокуренную сигарету, щёлкнул предохранителем…

… — Как лесной пожар, — сказал Альберт, и наваждение отхлынуло, возвращая меня в скрытый глубоко под землёй бункер. — Один человек, второй, пятый, десятый… Через полминуты люди, не помня себя от страха, напирают изнутри на ворота, лезут на колючую проволоку – они знают, что лагерь прямо на глазах превращается в братскую могилу отложенного действия. Обратившийся должен, обязан получить свою последнюю пулю, но мы не успеваем… Мы просто не можем убивать всех подряд, а люди разбегаются кто куда, включая тех, кого успели укусить. И всё повторяется…

— Неужели вирус выкосил всех? — нахмурилась я.

— Сейчас мы оставили только пять бункеров, потому что в них безопаснее, чем снаружи. У нас есть связь с Чанну-Миан и Нова Параисо. В этих двух северных провинциях ещё теплятся очаги сопротивления на поверхности. Просто потому, что они не так густо заселены, как Сонора. Что дальше на юг и на запад, я не знаю, но судя по тишине в радиоэфире – там поверхность вымерла. Включая Олиналу, до которой мои люди уже не добираются. Слишком далеко и опасно… Мы больше не можем позволить себе спасать всех подряд. Квота исчерпана.

«Да, это я сегодня уже слышала», — подумала я. И спросила:

— И теперь вы сидите здесь, в этой крысиной норе, в ожидании смерти?

— Мы импровизировали, и весьма неплохо, — усмехнулся Альберт. — Мы смогли дать бой самому «Голиафу», а кое-кто из наших братьев принял славную мученическую смерть… Помнишь, что говорят у нас в Соноре, когда звучит «Гуантанамера»? «Кто не умеет петь, тот плачет». Так вот, мы ещё споём так, что они заплачут…

Протянутые отсюда за многие километры подземные кабели связывали штаб с десятками вышек сотовой связи, переоборудованными под ретрансляторы частот «Фуэрцы дель Камбио». Альберт давно готовил восстание, продумывал его до мелочей и даже довольно успешно его начал – но теперь был зажат в центре собственной паутины. Загнан в угол собственноручно выпущенным на свободу демоном…

— Контролируемый зомби-вирус всегда был мечтой человека, — сказал Альберт. — Такой вирус, который можно было бы использовать против своих врагов. Но никогда заразу не удавалось удерживать под контролем. Она всегда пожирала своих создателей – можно вспомнить искусственные вирусные эпидемии конца прошлого века, когда американцы в который уже раз пытались вытравить евразийцев, а в итоге погубили треть собственного населения. Жаль, что я, чёртов дурак, тоже попался в эту ловушку…

— И что ты думаешь теперь делать? — спросила я. — Есть план, как выиграть эту войну?

— Выиграть? — Он долго смотрел на меня, будто силился разглядеть в моих глазах ту же самую, наивную надежду, что когда-то горела в его собственных. — Эта война закончится только тогда, когда здесь не останется никого живого…

* * *

Мы с Альбертом разглядывали огромную карту региона. Северная сторона пестрила покрывавшими почти всю местность многочисленными синими крестиками, ещё выше торчали редкие красные флажки – всего пять штук. Тянулись в разные стороны серые пунктирные линии, огибая огромную зелёную кляксу столицы. Южнее магистрали, на постепенно светлевшем ковре степей, на сетке дорог мои глаза сами нашли точку с названием «Олинала». Хорошо знакомое место, где стоит мой дом, запустевший задолго до всех этих событий…

— Скажи, Лиза, ты считаешь меня разрушителем? — вдруг спросил Альберт.

— Да, — честно ответила я. — Ты приложил руку ко всему этому. Решил устроить революцию, но тебе показалось мало – нужно было вытащить на свет что-то страшное, чтобы явить это миру. И ты это сделал.

— Спорить не стану, всё это выглядит именно так. Вот только это должно было неминуемо случиться. Этот вирус ждал своего часа, но вырвался на свободу чуть раньше положенного срока.

— Почему ты так считаешь? — насторожилась я.

— Я не считаю, я знаю. Моя разведка хорошо работает, — туманно ответил Альберт. — Очагов распространения было три – в нашей лаборатории в Соноре, в Пилар-де-Саль, и на юго-западе, в Бока Гранде.

— Ты это серьёзно?

— Более чем, — сипло выдохнул Отеро. — Они лишь ждали отмашки, и когда случился наш «фальстарт», вскрыли заранее заготовленные сюрпризы. С первыми сообщениями о заразе Пирос был уже обречён, как Калабуховский дом. Он должен был быть зачищен от нас, от людей. От тех, кто стал более не нужен – с нашими профсоюзами, стачками, забастовками, с семьями, которые нужно кормить… Заброс провокаторов на митинги и последующие стычки с полицией, освещение всего это в массмедиа, запугивания и убийства профсоюзных активистов – всё это в прошлом, всё это малоэффективно. Теперь мажоритарные акционеры Сектора решили сыграть по-крупному. Стереть всю планету и заселить по новой более неприхотливой рабсилой – вот это настоящий размах.

— И ты им помог – волей или неволей, — нахмурилась я.

— Какая разница, чей камень обрушит лавину? Мой, твой или доктора Адлер…

— Так ты знаешь и про неё?

— Конечно знаю, — хмыкнул он. — Мне показались, скажем так… неубедительными результаты твоей работы, поэтому пришлось навестить эту чудесную лабораторию ещё раз. Адлер и её аспирант были там – ждали эвакуации, которая так и не случилась. У нас с Катрин был долгий и обстоятельный разговор, она рассказала мне много интересного. И, признаться, частично сняла с меня груз совести… Да, я тоже разрушитель, но я – разрушитель поневоле. Я свалял дурака и наступил в расставленные силки. Но ведь есть и другой род разрушителей…

— Это каких же?

— Идейных. Нет разрушителя, более преданного идее, чем тот, кто приложил руку к разрушению собственного дома… Есть поумнее – вроде Катрин Адлер. А есть и попроще… Как думаешь, кого прислали надзирать за тем, чтобы активы корпораций не слишком сильно пострадали? Кто должен будет взять порядок в свой железный кулак после того, как с людьми и эпидемией будет покончено?

Я пожала плечами.

— Две последние волны десанта Конфедерации – это исключительно добровольцы, — сказал Отеро. — Это даже не контрактники – просто отребье, которому выдали инструкции и оружие. И среди них подавляющее большинство – резиденты многочисленных тюрем Сектора… В древнем Риме союзные варварские племена называли федератами. Им после выслуги давали землю, пенсию и гражданство, но эти-то сюда приехали просто на сафари.

— Хочешь сказать, сюда целенаправленно свозят вооружённых зэков?

— Это те самые люди, которые методично уничтожали Каптейн. Мародёры, убийцы и торчки. А за спиной у них целые команды информационной поддержки, которые обеляют в сетях убийц и бандитов, называя их «мятежниками», навешивают ярлыки «цепных псов режима» на бойцов Комендатуры – а теперь вот и на наших ребят…

Мир на секунду затянула поволока. Я снова мысленно стояла посреди коридора в интернате, утопавшем в болоте. Белые простыни, лежащие вдоль стен, выжигали сетчатку, а голову наполнял железистый запах крови…

— Лиз? — глухо позвал Альберт с этой стороны мира, и я моргнула.

Он смотрел на меня, а я пыталась заставить себя дышать. Нет… Никто не должен видеть этого. Никто не должен знать…

— Комендатура сама была насквозь прогнившей, — заметила я, рывками возвращая себя в реальность. — Но я не могу уследить за твоей мыслью.

— Это просто зачистка, Лиза. — Альберт снисходительно улыбнулся и сцепил руки. — Сначала – полностью зачистить Междуморье Пироса от людей, благо с такой эпидемией это будет раз плюнуть. Потом бесчисленную шваль со всего Сектора взять на короткий поводок и прикормом поставить себе на службу. Особо буйных пустить в расход, а остальных – оставить для «поддержания порядка».

Генерал-губернатор изобразил в воздухе кавычки.

— Это какое-то дикое средневековье, — пробормотала я.

— Нет, Лиза. — Альберт усмехнулся. — Это очень продвинутое будущее. Средневековье было честнее – там рабам хотя бы не обещали карьерного роста.

— Но кому нужна будет выморочная земля? Здесь же камня на камне не осталось…

— Заводы целы, производства нужно лишь перезапустить. Дальше наши друзья-бизнесмены завезут сотни тысяч обездоленных с Каптейна и земных трущоб, из стран четвёртого мира. Дадут им крышу над головой в брошенных нами домах и миску баланды за каторжный труд на наших заводах. А чтобы они не бунтовали, над ними поставят эту мразь с дубинками и автоматами. И будут годами снимать жирные сливки. Идеальная, самовоспроизводящаяся система рабства. И все довольны, все в выигрыше. Народ при деле, а жители Земли и Каптейна даже спасибо скажут за то, что их миры стали чуточку чище…

— Где ты всего этого набрался? — недоумевала я.

— Я же говорил – разведка у меня хлеба зря не ест, — устало усмехнулся он. — Так работает капитал, который более ничто не сдерживает… Кстати, ты знаешь, чем отличается идейный разрушитель от любого другого?

Я отрицательно помотала головой.

— Идейному разрушителю, уничтожившему свой дом или убившему своих, не нужно платить, — заявил Альберт. — Он будет рыскать по миру и сжигать всё, до чего дотянется – только ради того, чтобы его самого не так жгло изнутри проклятие братоубийцы. Чтобы не так давила на шею гиря собственного предательства. Он будет творить зло с неистовым рвением – ему лишь нужно указать направление. Так было всегда. Примеров история хранит множество – а уж земная Россия насмотрелась на них сполна. Белогвардейцы, бандеровцы, погромовцы, так называемые «русские либералы», «украинский таран» в первой четверти двадцатого века… Есть примеры и посвежее – послевоенный американский Демсоюз, каптейнские «разноцветные»…

— Я догадываюсь, что ты хочешь мне сказать, Альберт, — заметила я и встретилась с ним взглядом – он смотрел на меня сверху вниз, и в глазах его робким отсветом тлела какая-то странная надежда. — Признайся, ты хочешь, чтобы я тебя простила? Ждёшь искупления? Не будет его, я не в силах простить тебе твои ошибки, пусть даже и могу их понять. Не по Сеньке шапка.

— Грехи, Лиза, — поправил он. — Прощают грехи, а ошибки исправляют.

— Тем более. Такие ошибки просто невозможно исправить.

— Я так давно не исповедовался, — протянул он и горько усмехнулся, — что, пожалуй, мог бы раскрыть душу даже убийце. Даже тебе…

Позади нас скрипнула дверь, и лицо Альберта, словно по взмаху волшебной палочки, преобразилось. Мгновение назад в его глазах читалась бездна отчаяния, но теперь на его лице вновь была непробиваемая маска генерала. Маска, которая приросла к коже.

Бывший второй замминистра медицины и командир спецгруппы «Стриж» вошли в кабинет и расположились на стульях. Вид у великана был несколько растерянный, а щуплый на его фоне Рихард Фройде – мрачный, словно туча – опустился на сиденье и кинул вопросительный взгляд на Альберта.

— Я никого не удерживаю, — сообщил генерал Отеро, мгновенно сообразив, к чему всё идёт. — Рихард, у вас есть право распоряжаться своей жизнью и свободой по собственному усмотрению. Если решите нас покинуть – значит, так тому и быть. Вы и так сильно помогли нашему движению.

— Откровенно говоря, Альберт, я хотел остаться, — выговорил Фройде, — потому как клятва Гиппократа и мои моральные императивы не позволяют бросить ваших людей в беде. Но теперь я считаю долгом отбыть вместе с этими людьми, которых, очевидно, водят за нос. Если тобой играют, как пешкой, есть только два выхода – смириться или сделать свой собственный ход. Я выбираю второе. Мне нужно докопаться, кто и зачем втянул меня в эту грязную игру.

— Поделитесь с нами соображениями? — спросил Альберт.

— Даже не знаю, с чего начать. — Рихард глубоко вздохнул, пытаясь сформулировать мысль. Наконец, прокашлялся и сказал: — О том, что «Опеку» сворачивают, я узнал только сейчас – от Макарова. Но почему я не знал об этом раньше? Я всегда был на виду, но был крайне осторожен и не давал поводов зацепиться за мою подпольную деятельность, однако, по некоторым признакам, земляне вели меня уже пару месяцев. Поместив меня в информационный вакуум и последовательно отрезая от всех каналов информации, они, вероятно, лишь ждали моей оплошности. Но пришли тревожные вести с Пироса, и мне пришлось отбыть на «Голиафе» вместе со второй волной десанта. Началась эпидемия – и я должен был находиться в первых рядах…

— Почему вы решили покинуть Ла Кахету? — спросила я.

— Я врач, и моё призвание – помогать людям, а не травить их химическим оружием. Поэтому я решил, что больше пользы принесу, что называется, «в поле». Но была и другая причина. Перед самым отбытием я выяснил, что кто-то слил землянам часть нашей агентурной сети, и я стал опасен для «Опеки», а для спецслужб Конфедерации превратился в обузу, в отработанный материал.

— Контрразведка работает, — пробормотал Альберт Отеро и прищурился, обдумывая что-то своё.

— Однако, меня почему-то никто не арестовал. Мне даже дали покинуть Землю. Плюс к этому, — поднял вверх палец Фройде, — с третьей волной в Ла Кахету должен был прибыть некий особый отряд – настолько засекреченный, что лишь несколько самых высоких чинов знали о его существовании. Их цели были мне неизвестны, но я почуял неладное. Мне показалось, что здесь, в отдалённом уголке Сектора, отрезанном от всего мира, с их прибытием я таинственным образом исчезну. Буду укушен, попаду под шальную пулю или сведу счёты с жизнью на волне профессионального выгорания… Какая разница? Это война, и здесь смерть – обычное дело…

— Вы испугались за свою жизнь? — спросила я.

— Две причины – это больше, чем одна, — улыбнулся Фройде.

— А кто решил сворачивать проект «Опека»? — спросил Альберт. — Крючков? Этот ваш новый руководитель?

Макаров кивнул. Фройде тем временем продолжал:

— Будь я убит – на этом бы всё и закончилось. Однако, моё незапланированное исчезновение дало возможность совсем другой стороне избавиться от другой, уже своей собственной проблемы. — Рихард Фройде красноречиво взглянул на меня. — Елизавета, вы не думали, что стали костью в чьём-то горле?

— По правде говоря, подобные догадки мучают меня уже долгие годы, — пошутила я. — Наверное, меня пытается выкашлять сама Вселенная.

А если отложить шутки в сторону? Были этому подтверждения – пускай даже самые невероятные? А ведь похоже, что были…

Холодная волна прокатилась по спине. Моя рука… Они ведь не просто спасли меня и сделали щедрый дар. Они отсекли мой главный козырь. Обменяли плазменный резак и импульсный бластер на беспомощную плоть, ограничили возможности сопротивления, когда это может потребоваться. Тогда я, дура, была так счастлива обрести настоящую, живую руку, что совсем не заметила подвоха.

Но только сейчас, слушая Фройде, я поняла: они не только отняли у меня оружие, но невольно дали мне шанс перестать быть им. Железо предназначалось для того, чтобы убивать, но плоть – чтобы касаться. Чтобы держать Софи за руку, гладить её по лицу, вытирать её слёзы. Они думали, что делают меня слабее, но на самом деле… они вернули меня к себе настоящей. И если это ловушка – я в неё с радостью попалась. Быть может, потому, что всё остальное осталось на месте…

— Я практически уверен, что ваша миссия – это ловушка, — эхом моих мыслей заявил бывший чиновник от здравоохранения, сверкнув линзой лорнета. — Майор рассказал мне о том, как вы, Елизавета, позволили себе некоторые вольности и увидели то, чего вам нельзя было видеть. Реакция последовала сразу же – вас деликатно выпроводили с Ковчега на поиски пропавшего агента, подсунув чьи-то снимки месячной давности. Интересно, чьи это были снимки…

«И чей это был замысел?» — подумала я. — «Умник – болтун, едва не убивший нас всех своей охотой. Бурят – отличный боец, но, пожалуй, чрезмерно своевольный. Оникс, который держался всего за одно слово: «приказ». Казалось, мы все здесь – ошибка, брак. Сосланные на убой под видом спецоперации. Крючков не просто хотел убрать меня – он хотел одним махом вычистить весь «фактор хаоса» из своего идеального механизма. Или хотя бы его часть».

Рихард задумчиво почесал подбородок, потом по очереди оглядел нас троих и продолжил:

— Что я знаю? Какой информацией обладаю? Почти всё, что мне было известно, давно уже на столе у руководства Ковчега, и меня официально «свернули» вместе с «Опекой». Но только не для старины Агапова, с которым мы знакомы почти полвека, и который ухватится за любую возможность – лишь бы вновь увидеться со мной. Они… Те, кто ведут эту игру, слепили фотопрезентацию и подделали разведданные, чтобы обвести вокруг пальца моего старого друга, убедив его убедить вас отправиться сюда, на убой.

— На убой? — переспросила я, переваривая услышанное.

— Вы живы лишь благодаря цепочке счастливых случайностей. — Фройде усмехнулся. — Укус заражённого, пуля от бойцов «Фуэрцы дель Камбио» или управляемый снаряд от конфедератов – неважно, что настигнет вас раньше. Важно, что здесь вы обязательно сгинете. Вместе с горсткой бойцов, которыми можно безболезненно пожертвовать в ходе выполнения невыполнимого задания. Это почти беспроигрышный вариант для Крючкова.

— Почему вы считаете, что всё это – дело рук Крючкова? — спросил майор Макаров.

— Никто не вызывает у меня столько подозрений, как он. Операцией по поимке «Книги Судьбы» руководил именно он. И когда «Аркуда» висела над обратной стороной Луны, а группа Матвеева спускалась к новосибирскому Институту – как выяснится чуть позже, с некоторым опозданием… — Иронично прищурившись, он бросил в меня короткий взгляд. — Личный шаттл Крючкова беспрепятственно вышел на стационарную орбиту Земли и сблизился с флагманом Верховной Администрации Сектора. И всё это – под беспрецедентной охраной Космофлота. Так обычно происходят переговоры. Переговоры о чём? Как думаете, на какие переговоры с врагом отправляют генерала, отвечающего за шпионскую сеть в лоне этого самого врага?

Я пожала плечами. Макаров и Альберт молчали, сверля глазами агента Фройде.

— Вот и я не знаю, — вздохнул Рихард, — и никто не знает. Но очевидно – Крючков мог быть тем самым, кто сдал агентурную сеть «Опеки». И именно с момента той встречи на орбите я стал терять связь с некоторыми своими коллегами. Я уверен в том, что он ведёт двойную игру – и её необходимо раскрыть.

— Теперь нам остаётся выполнить невыполнимое задание и вернуться на Ковчег. —Макаров вдруг замер и проговорил: — Секунду, вызывают… Докладывай, Умник… Так… Куда?.. Принято… Никаких подрывов, ждите моей команды!

Мы все вопросительно уставились на Макарова, и тот виновато развёл руками.

— Всё одно к одному, — пробасил он. — Сработал защитный протокол – к «Рарогу» пытались приблизиться. Не зомби. Вооружённые люди. Машина ушла по воздуху. Теперь остаётся надеяться, что робот выберет безопасное место для посадки, и его не собьют по пути.

— Здесь рано темнеет. — Альберт демонстративно взглянул на свои чёрные наручные часы. — А ночью я вам бродить по лесам не советую. Повсюду ловушки и мертвецы.

— И что ты предлагаешь? — Оникс, похоже, здесь совсем освоился и уверенно перешёл на «ты».

— Оставайтесь здесь, а утром отправитесь в дорогу…

* * *

Пропахший нафталином серый от времени матрас, уложенный поверх деревянных паллет, был достаточно мягок по сравнению с бетонным полом. Жаловаться было грешно, и я не жаловалась – здесь, внизу множество людей ютились многие дни, и надежды на то, что им когда-нибудь удастся выбраться на поверхность, были весьма призрачными.

Альберт выделил нашему отряду небольшое складское помещение. Вдоль стен стояли стеллажи с крупами и консервами, а приглушённый свет лампы в углу освещал полдюжины керамических чашек, в которых полчаса часа назад дымился пресный чай. Кружки ждали утра, когда в бункере наступало время мыть посуду, экономно и бережно расходуя воду…

Я лежала, подложив руку под голову, и вглядывалась в потолок, в трещины, похожие на карты неизвестных миров. Где-то за стеной слышался приглушённый шёпот – женщина баюкала ребёнка. «Сколько их тут, таких же, прижавшихся друг к другу в надежде пережить ночь и встретить новый день?» — думала я.

Поснимав экзоскелеты и расположившись на потёртых матрасах, мои боевые товарищи молча слушали, а Рихард очень тихо говорил:

… — Поначалу на зачистку прилегающих к столице территорий пустили добровольцев. Тех самых, о ком говорил Альберт – отморозков и сорвиголов, к тому же подогретых погоней за его головой, за которую объявили кругленькую награду… — Фройде сделал паузу – далеко, в одном из ветвистых коридоров что-то звонко упало, кто-то кратко выругался. — За пределами зелёной зоны, на выездах из города земляне возвели аванпосты. Покинуть город было уже почти некому, а с беженцами, которые забредали в Ла Кахету из сельской местности, не церемонились – самых везучих разворачивали обратно, а кое-кого просто отводили в подвалы и там «списывали». Такая вот у них терминология… Тела там же и оставляли, гнить в темноте…

«Какое пиршество для крыс», — подумала я.

— Наёмники грабили дома, выносили бытовую технику и даже мебель, грузовиками стаскивали наворованное во дворы опустевших спальных районов Ла Кахеты, — говорил Рихард Фройде. — Наверное, они хотели увезти всё это по домам, когда представится возможность – несмотря на очевидность того факта, что на «Голиафе» им это сделать никто не позволит, а других способов попасть к Земле не предвиделось…

Они ехали поразвлечься, но очень быстро стало ясно, что иметь при себе оружие вовсе не значит находиться в безопасности. Неожиданное нападение из-за угла в очередном разграбленном доме, случайный укус или царапина – и военные медики получали нового пациента для исследований.

Первым испытуемым повезло. К тому моменту превращение занимало до полутора суток, но на ранней стадии симбионты выводились из организма убойным коктейлем из медикаментов, и казалось, что победа над заразой уже в кармане. Инфекционисты расслабились, обкатывая свой метод лечения на всё новых заражённых, но в какой-то момент схема дала сбой – и вместо того, чтобы одним прекрасным утром поправиться, пациент выдержал положенные тридцать шесть часов и даже чуть дольше, а затем неожиданно пришёл в неистовое движение. Это была не ярость, но работа механизма – и этот механизм перекусал половину своих соседей по палате, а затем был насмерть забит сокамерниками с помощью подручных предметов.

Лабораторию перевели наружу, за периметр зелёной зоны, и лечение было продолжено, но трое из повторно заражённых «нулевым пациентом» изменили всю картину. Спустя семь часов единственный небрежно застёгнутый ремень решил судьбу всего научного персонала, который трудился над образцами крови. Запаниковав, один из них открыл лабораторию, чтобы сбежать, но запереть не успел – и по окраине Ла Кахеты, пусть и несколько прореженная ротой охраны, разбежалась целая группа инфицированных…

Дальнейшие опыты показали, что вместо двух-трёх суток в самом начале заражённый человек менялся за пять-шесть часов – в зависимости от иммунитета, но неизбежно и необратимо, и буквально за ночь многочисленные подопытные превращались в обезумевших монстров. Они бесновались, беспрестанно и на разные лады хрипели, орали и бесконечно вырывались из оков. А снаружи прибывали всё новые пациенты, которым уже не хватало места – поэтому старых просто пускали в расход, словно отработанных подопытных крыс.

Когда все шесть фургонов-рефрижераторов забили телами до отказа, наёмники решили «сворачивать лавочку». Несмотря на горячие протесты учёных, оставшихся «участников» исследований перебили, а лабораторию и рефрижераторы просто бросили под открытым небом. Учёные окончательно потеряли голос, а сброд, что дорвался до оружия, решил всё без оглядки на предостережения, и за символическим забором и предупреждающими знаками на местной жаре разразилась экологическая катастрофа. Почва напитывалась разложением, а сбегавшиеся со всей округи на запах крысы, звери и птицы-падальщики понесли эволюционировавшую заразу по округе. За пределы любого карантина…

Оболочка человека, в которой оставались лишь вечный голод и неистовая ярость, замещавшая разум – вот то, во что волнообразно, за какие-то две недели превратилось население целого региона. Сотни тысяч заразных кадавров вдобавок ко всему обладали свойствами суккулентов, а именно – в гораздо меньшей степени нуждались в воде, замещая её плотью и кровью. Хотя люди при этом прекрасно заражались и через воду.

Конфедераты и наёмники быстро смекнули, что единственный верный способ предотвратить заражение – это пуля в лоб. Наставления учёных уже никого не волновали. Никому не хотелось возиться с десятками тысяч трупов или потенциальных трупов. С тех пор, завидев чужака, они сначала стреляют, а уже потом задают вопросы. Блокпостов больше нет, заражённые бродят по большей части города, а наши «друзья» откатились в правительственный квартал, засели за высокими стенами и косят из пулемётов всё, что попадётся на глаза…

Где-то за стальными перегородками вяло возились и едва слышно разговаривали беженцы. В полутьме вокруг меня уставшие за день бойцы спецотряда занимались своими делами – Умник ковырялся с ноутбуком, Молния думала о своём, разглядывая тусклый огонёк лампы, а Бурят спал безмятежным сном. Голос Рихарда уплывал куда-то вдаль, смешиваясь с невесомым шёпотом людей, с их ровным дыханием. Сознание медленно тонуло в тёплой, тяжёлой воде забытья, и я не боролась с этим. Я позволила себе утонуть…