Спустя некоторое время, когда Спинетта осталась далеко позади, Алиса вновь ушла в себя. Она почти всю дорогу молчала, тиская мягкого белоснежного медведя, и отсутствующе глядела в окно на проползающие мимо пейзажи.
Я поглядывала на дорогу и перебирала частоты радиоприёмника в поисках хоть какого-то сигнала, и наконец нашла его. Уже знакомый женский голос, вязкий и гипнотический, пробивался сквозь помехи, зачитывая свою жуткую проповедь:
… — Разница в одном – они увидели это не через свет Божий, а так, как я учу вас. Я учу вас видеть свет Божий и пониманию Божьему, потому что, когда вы увидите лицо Бога, вы умрёте. И от вас ничего не останется, кроме божественного мужчины или божественной женщины или божественного дитя… День и ночь молитва будет на устах ваших, будет литься песнь Юбилея в ожидании вашего Короля, и более ничего вы не станете искать в этом мире. Кроме вашего Бога. Ибо всё это сон. Сон в смерти…
Чудовищных усилий мне стоило щёлкнуть тумблером, разрывая паутину этих слов. Голос буравил виски, навязчивый и сладкий, как запах гниющего мёда. Он напоминал не проповедь, а эхо того давления, что я чувствовала снизу, из толщи подсознания, населённого демонами. Это была не молитва – но прививка безумия.
— И это приносит кому-то облегчение? — выдохнула я.
— Похоже на гипноз, — подала голос Алиса впервые за полчаса. — Он тоже когда-то задумывался, как лекарство. Только не для тела, а для души…
Встрепенувшись, она принялась копаться в рюкзаке под ногами. Через мгновение на коленях у неё уже лежала карта, в подстаканнике устроился компас, а в тонких пальцах замерли линейка с карандашом. Сжав его покрепче, она старательно выводила на карте наш путь. Потом долго шептала что-то, считая.
— Четыреста девяносто. — С сосредоточенным лицом она повернулась ко мне, блеснули синие глаза, озарённые косыми лучами Мю Льва. — Здесь очень много мест, где можно проехать через поля.
— В стороне от дороги?
— И мимо городов и деревень. Только один раз придётся выехать на дорогу, чтобы пересечь реку.
— Таракоа? — уточнила я, и Алиса кивнула.
Таракоа – самая полноводная река Пироса, которая брала своё начало на юго-западных холмах, извилистой змеёй пересекала почти всю Сонору и уходила в разлом, где исчезала в сети каньонов и котловин, по пояс наполняя их мутной грязной водицей. Река жизни, которая питала добрую половину сельхозугодий региона.
— Лучше проехать через дамбу Эль Ремансо, — заметила девочка. — Есть ещё мост, но это далёкий объезд.
— Ну что ж, на этой машине мы можем ехать и вовсе без дороги. — Я опустила взгляд на панель за «баранкой» массивного джипа, на индикатор топлива. — Но сейчас лучше поискать какую-нибудь отдалённую заправку. Судя по расходомеру, ехать нам осталось впятеро меньше, чем до твоего дедушки…
Пересечённая местность и узкие разбитые дороги сменяли друг друга, пока мы двигались на юго-восток, постоянно сверяясь с картой. Мотор мерно гудел, машина катилась сквозь поля по жухлому степному разнотравью, то сходя с сетки просёлочных дорог, то ненадолго возвращаясь на колею. Редкие акации размечали огромные пространства, поросшие сорняком. Местами, среди хрустящей степной травы попадалась символическая деревянная изгородь или покосившаяся бытовка, но за всю дорогу мы так и не встретили ни единой живой души.
По пути иногда встречались брошенные легковушки, но все они были выжаты досуха, а из открытых горловин топливных баков уже давно выветрились последние пары бензина. Покрытые слоем песочной пыли, машины на сдутых шинах распластали свои раскрытые двери, будто обнажённые рёбра павших степных зверей.
Иногда, в самых неожиданных местах лежали пыльные тела. Вдали, за канавами, проплывали тёмные силуэты. Скособоченные, с безвольно опущенными руками, они шатались по степи, словно марионетки с перерезанными нитями, но стоило им завидеть машину, как они устремлялись в самоотверженную погоню – яростно, неистово, пока не скрывались за горизонтом…
— Лиза, а какие правила у тебя? — вдруг спросила девочка.
— Правила? — Я на секунду задумалась, глядя на бесконечную степь впереди. — Самое главное… Если упала – вставай. Всегда. Даже если кажется, что все кости сломаны, даже если нет сил дышать. Вставай и иди. Не можешь встать – значит ползи. Только не останавливайся.
— Никогда? — Её взгляд стал пристальным, изучающим.
Похоже, это был экзамен. Вот только на что? На честность? Или проверка, не ошиблась ли она, записав меня в «сильные»?
— Пока можешь и даже если совсем не хочешь, не останавливайся. Ведь остановиться – это согласиться на смерть… А вот другое правило… Если драка неизбежна, бей первой. Не жди, пока тебя прижмут к стене. Бей на опережение.
— Папа говорил, что от этого одни проблемы, — с сомнением в голосе протянула Алиса.
— Наверное, твоего папу окружали хорошие люди. Такие же, как и он сам. Вот только теперь нас окружают либо плохие, либо не люди вовсе… Мир стал другим, и в нём выживают не хорошие, а быстрые. Все остальные правила… — я махнула рукой, — их можно гнуть и ломать. Жизнь всё равно заставит. А эти два – нет.
— Взрослые всегда так? — Она не отрывала от меня взгляда, и в её синих глазах не было упрёка – только усталое, давнишнее понимание. — Говорят одно, а делают другое? Нарушают свои же правила?
Сердце ёкнуло. Она не спрашивала – она констатировала.
— Нет, Алиса. Просто правила разные. Мы не можем создать универсальные правила на все случаи жизни. Мы никогда не думали, что вокруг может быть… такое. Но совсем без правил жить нельзя – это словно остаться голой. Как животное…
«Совсем как я сейчас», — подумала я.
Проницательные синие глаза внимательно изучали меня.
— А у тебя есть правило… ни к кому не привязываться? — эти тихие слова походили на укол булавкой.
Сердце сжалось. Никому не верь. Ни к кому не прикипай. Ударили по щеке – оторви голову… Нет, о таком с ней говорить нельзя. Эти правила были ядом, они помогали выжить, но выедали душу изнутри. А что касается слов… Каждое слово, брошенное сейчас этому ребёнку – как семя, упавшее в выжженную землю. Оно или не взойдёт никогда, или прорастёт ядовитым, кривым ростком, который определит, кем она станет. Страшная власть. И страшная ответственность.
В горле пересохло, а я сжала руль так, что пальцы заболели. Нужно было сказать что-то. Не тащить сюда, в салон машины яд старого мира, а сказать что-то новое. Хрупкое.
— Я думаю, нам пора завести собственные правила, — сказала я.
— Какие? — В голосе звучало такое доверие, что становилось страшно.
— Например… если нашёл того, кто не бросил тебя в беде, держись за него изо всех сил.
— Мне повезло, что ты пришла, — сказала Алиса, и в её словах была не просто благодарность, а мольба – оставаться рядом.
— И мне повезло, что ты открыла дверь. — Я на мгновение отвела взгляд от дороги, чтобы встретить её глаза. — Одна я бы, наверное, уже сошла с ума. Или просто сдалась.
— А теперь не сдашься?
— Теперь нет. Теперь у меня есть ради кого вставать, — сказала я и перевела тему: — А всё-таки ловко мы с тобой удрали, да?
— Ты хорошо владеешь пистолетом, — констатировала девочка, а потом помолчала, задумавшись. — Папа всегда говорил, что плохой стрелок палит без толку, а хороший… хороший даже не достаёт оружие, пока не придёт время. Ты достала его, когда пришло время… Ты просто показала, и они испугались.
— Пистолеты всегда были моим коньком, — призналась я. — Наверное, из-за их лёгкости и удобства.
— Но арбалет лучше, — возразила Алиса задумчиво. — Хотя, к нему ещё нужно привыкнуть.
Затем она выудила из рюкзака на свет рубиновый компакт-кристалл и вставила его в приборную панель.
— А это ещё что? — поинтересовалась я.
— Это папина музыка, — ответила девочка. — Тут ещё сказки, аудиокниги. Много всего, чтобы было нескучно в дороге. Мы всегда что-нибудь слушаем, когда куда-то ездим.
Несколько секунд тишины сменились гитарным напевом. Откуда-то издалека он неторопливо лился вместе с мягкими, деликатными ударными. Вкрадчивый и мелодичный мужской голос запел:
Кровь городов в сердце дождя,
Песни звёзд у земли на устах,
Радость и грусть, смех и печаль –
Всё в наших руках…
Эта мелодия родилась в другом мире, в другую эпоху. У тех людей были другие заботы, они гнались за каким-то своим, неведомым нам счастьем. Бессмертная песня путешествовала по носителям информации, кочевала по мирам и по аудиосистемам, и наконец добралась сюда, вплыла в салон машины, движущейся через пустоши.
… Визг тормозов, музыка крыш,
Выбор смерти на свой риск и страх,
Битва за жизнь или жизнь ради битв –
Всё в наших руках…
— Очень жаль, что колокольчики забыли, — с горечью сказала Алиса.
— Жаль, — согласилась я, вспомнив деликатный перезвон из печной трубы. — Но зато нам с тобой теперь есть с кем пообщаться. Мы не одиноки.
Она молчала. Я аккуратно, неспешно вела машину, периодически бросая на Алису взгляд, и видела, как её пальцы всё крепче впиваются в медвежью шкурку, а сама она уходит в свой собственный, недосягаемый мрак.
… Что проросло – то привилось,
Звёзды слов или крест на словах,
Жизнь без любви или жизнь за любовь –
Всё в наших руках…
Мелодия осталась наедине с собой, поплыла по воздушным волнам – то вверх, к несуществующему небу, то вниз, в тихое тепло салона, затихая, ослабевая. Инструменты выбывали один за одним, наконец музыка затихла и уступила место незнакомой инструментальной композиции.
— Ты… тоже уйдёшь. — Алиса уставилась в лобовое стекло, и её голос стал безжизненным. — Все всегда уходят. И я снова останусь одна.
— Почему ты так думаешь? — спросила я, хотя прекрасно знала ответ – он был написан сетью царапин у неё на руках.
— Потому что я обуза, — прошептала она. — Потому что я не умею стрелять. Потому что я плачу… Потому что… я задаю глупые вопросы…
В её словах была чудовищная, выстраданная уверенность, от которой перехватывало дыхание.
— Я никуда не уйду, Алиса, — возразила я. — Потому что одна я – это просто оружие. А оружие, которое никого не защищает – это всего лишь кусок железа. Ты… Ты делаешь его нужным. Ты даёшь ему причину не ломаться. Понимаешь?
Она сжимала медведя так, что, казалось, он сейчас порвётся. Но теперь она смотрела не в свой внутренний мрак, а на меня, и в её синих глазах, застывших между надеждой и страхом, что-то дрогнуло. Мёртвую гладь сменил влажный блеск – казалось, в них трескался лёд, обнажая глубинную, испуганную синеву.
— Глянь, далеко нам до бензоколонки? — спросила я, помогая Алисе поскорее выбраться из того, во что она погружалась в обнимку с плюшевым медведем. — Мы ведь правильно едем?
Алиса воспряла, отыскала на развёрнутой карте свою отметку и, снова превратившись в собранного штурмана, чётко доложила:
— Заправка уже недалеко. После поля поворот на десять часов. Потом направо, снова в поле и до следующей дороги…
* * *
Заправочную станцию я заметила издалека. Небольшая, затерянная в низине меж двух заросших бурьяном полей, она прижималась к земле, словно старалась спрятаться. У маленького здания – длинная, выцветшая цистерна да четыре колонки под ржавым навесом. Подступы к ней наглухо перекрывала баррикада из десятка автомобилей, выстроенных поперёк дороги, а по склону перед заправкой тянулся след примятой травы, обрывавшийся у опрокинутой легковушки, что лежала на крыше колёсами в небо.
Пока магазинчик с единственным тёмным глазом-окном – остальные были заколочены фанерой, – следил за нашим приближением, «Райно» медленно подкатил к баррикаде, обогнул её и осторожно свернул к пристройке. В последний момент нутром я почувствовала ловушку – и не ошиблась. Едва мотор заглох, на крыше возник тёмный силуэт с винтовкой наперевес.
Я рефлекторно рванула Алису за собой вниз, в укрытие между сиденьями и приборной панелью.
Тишина.
— Повезло тебе, что с ребёнком! — Хриплый голос пробился сквозь приоткрытое окно. — Без неё снял бы тебя ещё на подъезде. Кто такая и что надо?
Выдохнув, я медленно открыла дверь и спустилась на землю, держа руки на виду. Винтовка с оптическим прицелом в руках мужчины мотнулась из стороны в сторону.
— Нам нужно горючее, — сообщила я. — Поделитесь?
— Может, поменяюсь, — ответил заросший мужчина, неотрывно рассматривая нас из-под козырька бейсболки. — Есть что-нибудь ценное, кроме этого «Райно»?
— Можем предложить воды. Канистру на десять литров.
— Вода и бензин один к одному? — ухмыльнулся мужчина. — У тебя хорошая машина, но тебе её не прокормить.
— Вода здесь всегда в цене, а теперь и подавно, — заметила я. — Один к пяти.
Мужчина присвистнул и всхохотнул.
— А у тебя губа не дура!
— Нам хватит доехать туда, куда мы держим путь. Всё остальное – уже наша забота.
— И куда это вы в такие времена собрались?
— Разве это важно? — парировала я.
— Необычно. Если твои цели не ограничиваются только выживанием – это уже необычно.
— Это всё неважно, мы разъедемся в стороны и больше никогда не увидимся. — Я покосилась на торчащую из-за угла дома массивную корму какого-то фургона – только сейчас я заприметила её. — Так вы дадите нам топлива или нет?
— Сначала покажи воду.
Я обошла «Райно», распахнула заднюю дверь и выставила на землю одну из канистр. В тёмном провале окна мелькнула женская голова с короткой стрижкой. Из-за угла вышел лысый смуглый крепыш, постукивая по ладони заточенным древком от лопаты, встал у бампера фургона. Похоже, это был большой дом на колёсах, и эти люди приехали сюда именно на нём.
В глубине тёмного проёма блеснул ствол – ещё один, прикрывающий тыл. Тем временем крепыш, прислонив древко к стене и похрустывая ботинками по битому стеклу, приблизился, молча обошёл меня, взял канистру и скрылся вместе с ней в пристройке.
Мужчина на крыше поудобнее перехватил ружьё и сообщил:
— Вам лучше уехать.
— Как это? — У меня перехватило дыхание. — Ты же сказал…
— И ты поверила? — фальшиво удивился мужчина. — По-моему, ты слишком хорошего мнения о людях… Но сегодня у меня отличное настроение, и мне не хочется оставлять беззащитную девчонку без припасов и без машины чёрт знает где. Это я не про тебя, если что… Так что сегодня с вас немного воды – и можете ехать дальше.
Руки сами собой сжались в кулаки. Гнев – горячий и слепой – сдавливал грудную клетку. Расчёт проносился молнией: главарь на крыше – приоритетная цель, но на выхват и выстрел у меня две секунды. За это время парень с дрыном преодолеет пять метров, а тот, в тени, гарантированно откроет огонь. Я понимала – не вывезу. Будь у меня полный магазин, можно было бы попробовать, но у меня и того не было…
Скрипнула пассажирская дверь. Я обернулась и замерла – Алиса, сжимая в руках плюшевого медведя, бесстрашно вышла на площадку и, нахмурившись, звонко крикнула:
— Врать нехорошо!
— Знаю, крошка, — снисходительно бросил мужчина с крыши. — Но мир такой. Когда на кону выживание, враньё – это ещё цветочки. Такова природа человека, никуда от неё не денешься.
— Нет! — отрезала Алиса. — Если все будут как вы, никто не выживет! И вы тоже!
— Практика, детка, говорит об обратном, — усмехнулся мужчина.
«Просто везение до поры», — метнулась у меня мысль.
— Люди умеют договариваться, — не сдавалась Алиса. — Хотя бы это отличает нас от… от больных!
— От мертвецов? — переспросил он, и в голосе послышался интерес. — Но люди умеют и врать, и хитрить. Это ведь тоже отличие.
— А от лжи человек заболевает! — парировала девочка голосом, что звенел, как разбитое стекло. — Умирает внутри. И тогда какая разница?! Ты будешь ходить, но всё равно будешь мёртвый. Как они!
Мужчина на крыше непроизвольно отшатнулся. На секунду замер.
— Что-то в этом есть, — наконец протянул он, и в голосе впервые прозвучало уважение. — Подумаю над твоими словами, девочка… Эй, Перальта! — крикнул он, и в глубине пристройки кто-то хмыкнул. — Поможем странникам?!
В дверном проёме возник хмурый парень в засаленной одежде. Достал из-за спины метровый кусок зелёного резинового шланга, сунул его мне в руки и, уже отходя к фургону, буркнул через плечо:
— Пошли. Сцедишь с нашего «Гольфстрима». Десять литров – и всё.
Я покосилась на резервуар в торце здания. Человек, проследив за моим взглядом, пробубнил:
— Забудь, его давно уже выбрали подчистую. А я вон с тех машин сливал. Язык уже не отмывается от этой дряни…
Алиса тут же сообразила, что к чему, и рванула к багажнику за канистрой. А я, мысленно благодаря Вселенную за эту девочку, поплелась следом за незнакомцем к спрятанному за стеной здания фургону…
* * *
Яростно отплёвываясь от маслянистого привкуса во рту и обливаясь потом на жаре, я заливала драгоценное топливо в бак и старалась не проронить ни капли. Почти двенадцать литров – мне удалось выторговать чуть больше обещанного, и это было отличным результатом.
Мю Льва ползла медленно, но верно, собираясь спустя пару часов скрыться за горизонтом, подкрашивая окрестности оттенками бронзы. Алиса заперлась в машине и зорко следила за тем, как двое наших новых знакомых, вооружившись выточенным из древка лопаты толстым копьём и пожарным топором, вышли из пристройки в поле, чтобы упокоить случайного мертвеца, бредущего сквозь осоку к заправке.
Я тоже следила за заражённым. Завидев людей, он выпучил кроваво-красные глаза и рванул вперёд, издавая гортанные, похожие на лай, звуки. Спустя несколько секунд со всего маху он налетел на выставленный вперёд дрын, следом получил размашистый удар топором и рухнул в траву. Это сражение решилось в пользу людей.
Наконец, я закрутила крышку и захлопнула лючок бензобака, а на пороге пристройки появился старший с винтовкой на плече. Бейсболки на нём не было, и бледная лысина посреди седых волос странно смотрелась над загорелым, обветренным лицом.
— Вечереет, — пространно заметил он, подняв глаза к небу. — Не хотите остаться на ночлег? Мы сейчас тут всё забаррикадируем до утра, ни одна мышь не проскочит. Место тихое, уже нагулянное. Завтра двинем на запад в одно местечко – и обратно на север. Подальше от… От всех.
— Спасибо, но нам пора ехать, — ответила я.
— Значит, решили сами по себе? — хмыкнул он. — Уверена в своих силах?
— Нам просто не по пути. Мы на юго-восток.
— Ну смотри, моё дело предложить. — Он пожал плечами и посмотрел поверх меня, на «Райно». — Уверена, что сможешь защитить девчонку в одиночку?
— Уверена.
— Ладно… Случится что… ну, ты сама всё понимаешь.
Прищурившись, он в последний раз смерил меня взглядом и скрылся в помещении. Почти сразу же вышла женщина, которая до того не показывалась на глаза.
— Вот, держите, — женщина сунула две глянцевые упаковки мне в руку, словно избавляясь от улик. — Сухарики с томатом. Они у нас… завалялись.
— Спасибо, — улыбнулась я.
Неожиданная щедрость незнакомки тронула меня. Мелочь, а приятно.
Кивнув в знак благодарности, я устремилась обратно к машине, где меня ждала Алиса, с облегчением влезла за руль, кинула подарок в подлокотник и завела двигатель. Джип обогнул баррикаду, вновь выполз на дорогу и понёс нас вперёд, в горку.
— Дашь мне одну? — Алиса бросила жадный взгляд на сухарики. — Пачку.
— Нет уж, — ответила я. — Штучку.
Переглянувшись, мы улыбнулись этой глупой, доисторической шутке…
* * *
Сгущавшиеся сумерки окончательно прогнали нас с дорог. Мы петляли по бескрайним полям, то взбираясь на холмы, то скатываясь в низины, и за два часа отъехали от заправки почти на сотню километров. В свете фар скакали тени, выхватывая из мрака бесконечные волны травы, вереницы кустов и кляксы проплешин. И тут на приборной панели предательски загорелась красная лампочка. Бензина оставалось ровно на то, чтобы найти ещё бензина.
Когда впереди, на гребне подъёма, замаячили деревья, стемнело уже окончательно. Я подкатила «Райно» к лесополосе и втиснула его между двумя приземистыми, полуоблезшими деревцами на самой вершине холма.
Фары погасли, двигатель замолк, и нас накрыла оглушительная тишина – за секунду до нажатия на кнопку зажигания девочка выключила магнитолу. Тьма сомкнулась вокруг нашего маленького островка жизни. Даже Арденум покинул нас, скрывшись над другой стороной планеты.
— Как темно, — прошептала Алиса.
— И тихо, — согласилась я. — Непривычно после последних дней.
Опустив стекло, я замерла и прислушалась. Ночной ветер гудел в вершинах деревьев и шелестел жухлой травой, прижимавшейся к шершавым стволам. Я вглядывалась в ночь, и глаза понемногу привыкали к темноте. С высоты холма угадывались блёклые складки местности, силуэты деревьев и кустов, смазанные в единую массу, словно небрежные мазки чёрной и синей туши.
И ни единого огонька, ни одного фонарика во тьме. А над этой тьмой небо застыло звёздным ковром, словно в первобытные времена. Сейчас это небо было точно таким же, как каких-то полвека назад, когда людей здесь ещё и в помине не было. А сам человек, едва успев прийти в этот мир, уже спустя мгновение стремительно покидал его…
Мы перебрались через сиденья в кузов, и Алиса щёлкнула фонариком. Молчавшая почти всю дорогу девочка вдруг заговорила – тихо, отрешённо, глядя в одну точку.
— Когда у нас остались только консервы, папа начал ходить за припасами. В соседних домах давно уже не было ничего съедобного, и он ходил далеко, в другие районы Спинетты. Говорил, что пришлось с кем-то договариваться. В Спинетте был кто-то ещё – такие же, как мы. И папа говорил, что нужно делиться. В один из дней он взял с собой немного нашей еды и ушёл…
В её синих глазах, таких ясных до этого, возникло напряжение.
— Он вернулся, да? — спросила я, пытаясь сгладить его.
— Вернулся, уже без еды. Видимо, отдал кому-то. — Девочка замолкла, погружаясь в воспоминания, отпустила медведя и одной рукой машинально провела по другой, с нажимом – на коже проступили красные полоски от ногтей. — Он был… не таким. Весь белый. И дышал так, будто только что бежал. Он очень спешил. Взял вёдра и пошёл к колодцу, принёс воду на кухню и отдал мне арбалет. Он сказал, чтобы я ни в коем случае не забывала наши правила. Сказал, что вернётся, но я видела кровь… У него на рукаве…
Я вдруг с жуткой ясностью представила её отца. Раненый, уже чувствуя заразу, он знал, что обречён – и решил уйти. Ушёл, чтобы превратиться в чудовище где-нибудь подальше от дома, не подвергая опасности дочь. Он шёл вперёд, всё дальше, уповая, наверное, лишь на одно – только бы пройти как можно большее расстояние. Брёл до последнего, пока болезнь не сломила его. А его принцесса в своём замке с башней осталась одна, сжимая в руках данные им правила, как последнюю нить, связывающую с отцом…
— А если и с тобой будет то же самое? — прошептала Алиса.
— Я не знаю, что будет, — честно сказала я. — И стараюсь об этом не думать. Но мы с тобой будем вместе, и я не тебя не брошу, что бы ни случилось. Мы будем сильными. Будем осторожными. Постараемся не загнать себя в угол. У нас есть для этого всё.
— Всё в наших руках? — повторила Алиса слова из песни.
— Да.
«Почти», — метнулась мысль. — «Ведь на двоих у нас всего одна пуля».
Правильно ли я поступила, выдернув ребёнка из надёжной обители? В доме была еда, которой хватило бы на пару недель, воду можно было запасти, а то и вообще договориться с мужиками, чтобы они приглядели за девочкой. В конце концов, можно было остаться с теми, на заправке.
Но можно ли доверять незнакомцам? Я и в обычной-то ситуации всегда, сколько себя помнила, опасалась людей, не говоря уже о скоплении вооружённых здоровяков в экстремальных условиях…
Нет. Я всё сделала правильно, и сомневаться было нельзя. Слишком много зла было в этом мире, слишком легко ломался добропорядочный с виду человек, одним щелчком пальца превращаясь в чудовище – даже быстрее, чем болезнь лишала человека всего человеческого. И только в одном месте мы были в безопасности – здесь, в машине. В движении. Пока мы двигались, смерть не могла нас догнать.
Я вновь замерла, вслушиваясь в ночь, пытаясь уловить малейший подозрительный звук. И сквозь это напряжение прорвалась постыдная, обжигающая мысль:
«Что, если её отец, живой и израненный, сейчас бредёт к дому, чтобы найти свою принцессу, а найдёт лишь следы шин и пепелище? Я украла не машину. Я украла его последний шанс…»
Что, если мы не спасаемся, а совершаем кражу?
Я почувствовала лёгкое прикосновение к титановому запястью. Белая, исцарапанная ладонь лежала на моём протезе. Я аккуратно накрыла её своей живой рукой. Алиса не смотрела на меня – её взгляд был устремлён за лобовое стекло, где над пустошью плыли седые клочья облаков…
* * *
С арбалетом наперевес я обошла холм и ближайшие окрестности, не выпуская машину из вида. Холм, низина за ним, кусты, где могла притаиться тварь… Ничего. Только ветер бегал вдоль холма, предательски шурша сухой травой. Вернулась к машине, впиваясь взглядом в каждый камень на пути.
Ужин – холодная тушёнка, которую мы жевали молча, – не принеся облегчения, лишь заполнил пустоту в желудке. Затем я помогла Алисе разложить в кузове спальный мешок и обложиться мягкими игрушками, которых у нас было два пакета. Со своим неизменным фонариком в руках она покопалась в одной из сумок с вещами, вынула альбом и коробку карандашей, разложила всё это вокруг себя и предложила:
— Давай порисуем?
— Я совсем не умею рисовать, — призналась я.
— Уметь вовсе и необязательно, — успокоила меня Алиса.
— Ну, тогда давай попробуем. Только ты потом не смейся над моим творчеством.
Отложив арбалет в сторону, я пододвинулась поближе, к лучу фонаря, падающему на лист бумаги. Карандаши россыпью лежали передо мной. Алиса уже раскрашивала на своём листочке какое-то причудливое животное, а я размышляла – что же нарисовать?
Я взяла карандаш. Он показался непослушным и чужим в моих пальцах, привыкших сжимать совсем другие вещи. Что рисовать? Перед глазами вставали оскаленные жвалы мирметер, искажённые вечным голодом маски заражённых… Я зажмурилась, отгоняя призраков.
И повела карандашом почти бессознательно. Словно уголёк, грифель скользил по шершавой бумаге, и на ней проступали линии – нечёткие, робкие. Хотела нарисовать домик с деревом рядом, а получился контур башни. Вместо пшеничного поля – полоса воды. Штрихи зелёных водорослей у основания, прямоугольник прозрачного купола с фонарём внутри на верхушке. Из глубины памяти всплывал образ затонувшего маяка…
Рисовать оказалось… странно. Карандаш в пальцах чувствовался неуклюжим и беззащитным, как птенец. Он не взводился, не стрелял – он просто оставлял на бумаге хрупкий, серый след. Это было мучительно – создавать, а не разрушать. Мышечная память требовала отдачи, а получала лишь шёпот грифеля.
Подумав немного, я решила дополнить картину и грубыми жёлтыми штрихами расчертила луч света, уходящий в сторону, к горизонту. Мой маяк должен быть живым. Оставалось только дорисовать фигурки людей, сидящих внутри фонаря…
Алиса отвлеклась от своей картины и спросила:
— А почему их только две?
— Потому что места больше нет, — тихо ответила я, не глядя на неё.
Через некоторое время погружённая в свой мир Алиса, старательно выводящая силуэт огромной птицы, зевнула, отложила в сторону канцелярию и забралась в спальный мешок.
— А зубную пасту я взять забыла, — с грустью сказала она.
— Ничего, найдём где-нибудь по пути, — заверила я её.
— Учительница задала мальчику задание – разобрать предложение, — сказала вдруг Алиса. — «Девочка отдыхает». Учительница спросила – где в этом предложении глагол? Мальчик ответил: «Нигде». «Почему?» – спросила учительница. «Потому что глагол отвечает на вопрос «Что делает», а девочка ничего не делает. Она отдыхает».
— Но отдыхать-то можно по-разному, — усмехнувшись, заметила я. — Например, вырезать по дереву или рисовать.
— Или ничего не делать… Ты побудь со мной, пока я не усну, — попросила она.
Я легла рядом, придвинулась поближе и ощутила мерное, тёплое дыхание девочки. Она сразу же закрыла глаза, но периодически посматривала, рядом ли я, и я чувствовала, как мысли не отпускают её, не дают уснуть. Напряжённый день – наверное, один из самых напряжённых в жизни, – отдавался в её теле периодической дрожью.
— Спи, хорошая, — негромко сказала я. — А я буду охранять твой сон.
Вскоре её дыхание выровнялось, стало глубоким и тёплым. Я лежала неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть её покой, и, глядя в потолок кузова, ловила себя на мысли: я бы отдала всё, чтобы это оказалось сном. Чтобы проснуться в своей каюте на «Виаторе», под гул двигателя, и услышать за дверью голос Марка: «Лиз, выспалась? Выходи, завтрак готов». Чтобы за столом увидеть Алису, с аппетитом уплетающую пюре с сосисками. Чтобы всё… всё это было всего лишь дурным сном. От которого можно просто взять – и проснуться поутру…
И тут, сквозь шорох ветра и далёкий стрёкот ночных насекомых, донеслось едва разборчиво:
— Дедушка… — Во тьме Алиса улыбнулась во сне. — Выходи гулять… Погуляем во дворе…
Это стало ударом под дых. Мысль, которая врезалась следом, встретила паралич воли – последний рубеж, который я не могла переступить. Единственное, что не давало мне сформулировать её, глядя на безмятежный сон ребёнка. Ребёнка, которому ещё не снятся кошмары. Или… который уже привык к ним.
Прежде чем опомниться, я не дала мысли сформироваться. Просто затолкала её обратно, зажмурившись, в тот тёмный угол, где уже лежали другие невыносимые истины. Лица, которые я не смогла спасти. А потом открыла глаза и уставилась в темноту за лобовым стеклом. Ни огонька. Ни движения. Чистое небытие – жизнь, которую выключили…
Меня выдернула из полудрёмы какая-то мелочь. Обострившийся слух уловил сквозь шелест ветра не хруст, не шорох, а нечто другое. Что-то отрывистое, гортанное. Я мгновенно вскочила, схватила арбалет и бесшумно вывалилась во тьму через заднюю дверь. Ночной воздух щупал тело сквозь одежду, и по спине тут же побежали мурашки.
Чёрный обманчивый силуэт рисовался в двух десятках метров от меня, между деревьями. Он проявился на самой границе видимости и исчез, а я вскинула арбалет и прильнула к прицелу. Отлипла от спасительного джипа и двинулась вперёд, прижимая приклад к плечу.
Каждый шаг отдавался ударами сердца в висках.
— Гав!
«Собака. Чёрт… Просто собака. Как же ты меня напугала…»
Я не опускала арбалет, пока не подошла вплотную. Во тьме, сверкая глазами, сидел крупный пёс. Наклонив голову и высунув язык, он изучал меня умными глазами – решал, можно ли мне доверять. Наконец, пришёл к какому-то своему выводу и сделал пару шагов навстречу. Овчарка чёрно-коричневого окраса с кожаным ошейником на нее.
Подойдя совсем близко, животное повернулось боком и сделало шаг назад, в сторону спуска с холма.
— Ты зовёшь меня? — спросила я. — И куда же?
Я бросила взгляд через плечо, на джип, стоящий на верхушке холма. Силуэт машины едва выделялся на фоне ночного неба, внутри было темно и тихо – Алиса спала. Пёс тем временем нетерпеливо крутился на месте и помахивал хвостом. Сделал два прыжка прочь, не отрывая от меня взгляда умных глаз. Он смотрел не умоляюще, а требовательно – будто это была проверка, не «своя» я или «чужая», а на что-то другое. Тест, который что я, отступив сейчас, провалю навсегда. «Если нашёл того, кто не бросил тебя в беде, держись за него изо всех сил…» Теперь вот собака меня нашла. Чёрт… Правила – это порой настоящий ад…
— Только если это недалеко, — пробормотала я и устремилась следом за припустившей вниз по склону холма собакой.
Было темно – хоть глаз выколи. Пробираясь сквозь бурьян следом за животным, пару раз я чуть не навернулась, зацепившись за корягу, споткнувшись о кочку. По мере того, как я отдалялась от машины, собака то пропадала из виду, то возвращалась и вела меня дальше. Едва заметная, пробитая в высокой траве тропка наконец вывела меня к узкой канаве, за которой возвышался одноэтажный деревянный дом.
Входная дверь была распахнута настежь. Было тихо, но я была уверена, что в доме кто-то есть, и собака, которая только что скрылась в тёмном проёме входа, целенаправленно вела меня именно сюда. Я аккуратно приблизилась и почувствовала уже знакомый запах чудовищно запущенных тел, тут же подхваченный ночным ветром. Его источник был рядом – тёмной грудой лежал плашмя в паре метров от входа в дом.
— ¿Quién está ahí? — послышался голос из глубины дома. — Кто здесь? Тебя привёл Оскар?
Испаноязычный, значит. Как и добрая половина обитателей этой планеты. Значит, переводчик не понадобится – язык был мне хорошо знаком ещё с тех пор, как мы жили на ферме дяди Алехандро.
— Если так зовут собаку – да, это он, — отозвалась я и шагнула внутрь дома. — У вас всё в порядке?
— Если честно, не особо, — сказал голос.
Из прохода в одну из боковых комнат на стену падали неверные блики от свечи. Внутри за столом, вытянув вперёд ноги, сидел молодой мужчина. На нём были полувоенные куртка и штаны, а рядом лежали окровавленные вилы. На светлом скуластом лице чернела курчавая борода, волосы были всклокочены. Одна из штанин была темнее и в чём-то испачкана.
— Ты ранен? — спросила я.
Мужчина оглядел меня с головы до ног и, морщась от боли, сообщил:
— Десять минут назад они припёрлись прямо сюда, в дом. Я свалил троих, и надо же было такому случиться, распорол ногу…
— Это нехорошо, — едва слышно пробормотала я.
— Вот только перевязаться успел, и ты зашла.
Он кивнул головой на лежащий рядом моток бинтов и аптечку, а я ощутимо напряглась, покрепче сжав арбалет – я чувствовала фальшь в его словах. Собака всё так же сидела возле своего хозяина и, свесив язык, поглядывала то на него, то на меня.
— Сделай одолжение, — попросила я незнакомца, — скажи правду. Если тебя укусили, я должна об этом знать. И тогда я просто пойду, потому что меня ждёт ребёнок.
— Ладно. — Незнакомец нахмурился и посерьёзнел. — Он и вправду меня тяпнул. Но я всё понимаю, так что иди своей дорогой. Я не просил Оскара, он сам тебя привёл.
Собака сдвинулась ближе ко мне и коротко заскулила.
— Что, не хочешь её отпускать? — спросил человек овчарку и легонько похлопал по её мохнатой спине. — Ты думал, что она мне поможет? Нет, Оскар, такое так просто не лечится…
Пёс вновь издал неожиданно высокий звук и забил хвостом по полу.
— Он почему-то решил, что ты сможешь помочь, — усмехнулся мужчина. — Кстати, меня зовут…
— Не надо, — отрезала я. — Я не хочу знать твоего имени.
— Ты уже поставила на мне крест?
Я промолчала. Тяжело было говорить такое в лицо даже незнакомцу. А перед глазами тем временем вставала сцена из прошлого, из богом забытой лаборатории на краю земли, где я обречённо ожидала метаморфозы друга, сидящего рядом.
Я сказала:
— Если то, что я знаю, правда, тебе осталось не больше шести часов. И в связи с этим у меня один вопрос – что ты теперь планируешь делать?
— А что, есть варианты? — усмехнулся мужчина. — Вызову скорую помощь? Или, может, до больницы прогуляюсь?
— Сомневаюсь, что где-то в округе есть работающая больница. Всё умерло.
— Что есть – то есть… Кстати, ты говорила, что тебя ждёт ребёнок, — вспомнил он. — Где-то неподалёку?
— В машине, — сказала я.
Кажется, сболтнула лишнего. Губы сами собой сжались. «Идиотка…»
Он молча уставился куда-то в стену – в пустоту перед собой, где, видимо, прокручивались варианты. Ребёнок. Машина. Два актива в мире, где обесценилось всё. Отсчёт уже шёл, биологические часы тикали и отмеряли оставшиеся ему пять-шесть часов. И что же теперь? Оставить его здесь? Или, может, поискать несуществующее противоядие в какой-нибудь больнице? В фильмах ведь именно так и происходит, когда в случайной комнате находится спасительный шприц с чудо-раствором, и герои облегчённо уезжают в закат…
Больница? Смехотворно. Там теперь не врачи, а статисты для очередной сцены ужаса. Вся территория – одно сплошное, бесцельно бродящее кладбище. Но развернуться и уйти я не могла, и не потому, что жалела его. Потому что каких-то полчаса назад я была рядом с ребёнком и говорила ей что-то про «быть сильными» и «не бросать». Потому что призрак Рамона в этой тёмной комнате был не укором, а инструкцией: «В этот раз – действуй». Потому что Оскар смотрел на меня так, будто уже знал, какое правило я для себя только что написала.
— Если хочешь, мы закончим всё прямо здесь, — тихо предложила я. — Это будет быстро.
— Я не могу вот так оставить Оскара, — вздохнул тот. — К тому же, дар жизни слишком ценный, чтобы просто от него отказаться. Не имею права.
Значит, решил надышаться перед смертью…
— Мне всё равно терять нечего, так давай я тебе помогу? — предложил мужчина. — Забирай медикаменты и еду. Ещё бы вот Оскара тебе пристроить – совсем было бы хорошо. Тем более, если ты на машине…
Мохнатая овчарка тем временем терпеливо гипнотизировала меня своими умными глазами, будто всё понимала и ждала моего решения. Единственно правильного.
— У меня когда-то уже была собака, но это в прошлом, — сказала я, глядя в умные собачьи глаза. — А вот что сейчас точно пригодилось бы – это бензин.
— Серьёзно? — Мужчина буквально воспрял духом. — Здесь недалеко есть дом с сарайчиком, а в нём кто-то припрятал прицеп-генератор. От него отчётливо пахнет бензином. Дом пустой – я только одного дохляка рядом заколол.
— Далеко?
— Километров пять.
— А чего ж ты там не заночевал? С электричеством-то.
— Я пошёл дальше, потому что было ещё светло. А прицеп стоит – и пусть себе стоит. Меньше внимания.
— Возможно, кто-то хотел им воспользоваться, но не успел, — предположила я.
— Может быть, — пожал он плечами. — Но там всё пылью покрылось. Так стоит он, видимо, с самого начала.
— Похоже, мой сон откладывается, — буркнула я. — Собирай манатки, прокатимся. А я скоро вернусь.
Он, кряхтя, поднялся и начал сгребать вещи в рюкзак. Я же выскочила наружу. Где-то там, за канавой, в машине спал ребёнок. Прижимая к себе арбалет, я перешла на бег и устремилась вверх, по склону холма…
* * *
Джип стоял на месте.
Никаких движущихся теней вокруг, никаких доходяг – только ветер гонял пыль по траве. В кузове – тёмный, с ровным дыханием, комочек в спальнике, заваленный игрушками. Я с облегчением выдохнула.
Взобравшись за руль, завела мотор, аккуратно развернула машину посреди поля и покатила с горки к дому. Алиса спросонья оглянулась щёлочками глаз, увидела меня и перевернулась на другой бок.
Тем временем внедорожник переполз канаву в самом пологом месте и остановился напротив входа в дом. Рядом, щурясь в свете фар, уже стоял незнакомец с рюкзаком за спиной. Оскар сидел подле.
— Хорошая машина, — протянул бородач. — Колёса целые – это главное.
Я нажала на кнопку, и в корме щёлкнул замок, отпирая задний борт машины.
— Запускай пса и показывай дорогу.
Незнакомец подсадил животное, которое тут же обнюхало Алису и клубком свернулось на полу с другой стороны фургона. Затем вскарабкался на пассажирское сиденье и сообщил:
— Нам прямо, а затем чуть правее. Я скажу, где свернуть.
Я молча тронула машину вперёд, ткнула неприметную кнопку под рулём, и на раме, торчащей поверх крыши, включился прожектор. Белый луч разрезал воздух, в котором, будто в сияющем туннеле, заискрилась несомая ветром пыль и мелкие насекомые. Бесконечная стена травы расходилась прямо перед капотом.
— Не думал, что они меня здесь достанут, — пробормотал незнакомец. — Они собираются в городах, где пищи побольше. Некоторые, конечно, разбредаются по округе, но всё равно в степи их не в пример меньше. Поэтому я и пошёл через эти места.
— Пешком? — удивилась я.
— Машины иногда попадаются, но они шумные и ездят по дорогам, — пожал он плечами. — Как правило. И, как правило, заражённых меньше в полях и тихих уголках, а если ещё и по сторонам поглядывать, найти можно и еду, и воду. Мы с Оскаром полторы тысячи километров прошагали. В среднем по полсотни в день.
— Значит, идёшь уже месяц? — прикинула я.
— Первую неделю мы пробыли на одном месте. — Его водянистые глаза поднялись на меня, на лице проявилась ироничная улыбка. — Ты не представляешь, как мне хотелось сменить компанию. Так что я собрался и двинул окольными тропинками к северу, а потом – на восток. Заночевать можно в любом пустом доме по пути. Здесь, собственно, я и хотел переждать эту ночь.
— И куда ты идёшь? — спросила я, старательно избегая глаголов в прошедшем времени.
— На восток, к космодрому. Это же связь со внешним миром, там наверняка кто-то остался. Ну а если не выгорит – пойду дальше, к морю. Пошёл бы, если точнее. — Он горько усмехнулся. — Можно было бы сесть на какое-нибудь судно и поискать уцелевший берег или остров…
— У нас другие задачи, — отрезала я, не оставляя пространства для фантазий. — Наш путь – на юго-восток.
— Так нам с вами, оказывается, по пути. — Он вновь улыбнулся.
— Мне, если честно, не до шуток.
— Да я всё понимаю, — заверил он и тут же посерьёзнел. — Ребёнка надо беречь… Вот здесь, за деревом возьми правее, и скоро будем на месте…
* * *
Искомый дом стоял посреди поляны в жухлом подлеске. За исключением вездесущей пыли он производил впечатление, будто хозяева пять минут назад отошли в магазин. Генератор стоял в сарайчике – покрытый тонким слоем песка, но целый, – и с него мне удалось слить аж полсотни литров бензина. Настоящее золото! Теперь до дедушкиного дома мы могли дотянуть за раз, без лишних остановок, и, казалось, наш план впервые обретал вполне осязаемые черты. Это была уже не надежда – но расчёт, а в этом аду верный расчёт ценился куда выше даже самой светлой надежды.
Алиса всё так же спала в закрытом фургоне. Пока я заливала вторую канистру в бак, незнакомец сидел на террасе и поглядывал по сторонам, сжимая в руке зелёный теннисный мяч.
— А вы ведь через дамбу будете проезжать? — спросил он вдруг.
— Вообще-то да. А что?
— Ты говорила, что у меня было шесть часов. Осталось пять с половиной. Давай засечём четыре, — предложил он. — А до дамбы отсюда езды часа три, если не спешить.
— Зачем тебе дамба?
— Хочу встретить рассвет на дамбе, над каньоном. — Он посмотрел на меня глазами, полными усталой решимости. — Это моё последнее желание в обмен на бензин. Что скажешь?
— А если начнётся раньше? — Я всплеснула руками. — Как же я узнаю об этом?
— Я тебе скажу.
— Ну-ну… Откуда мне знать, что ты вообще что-нибудь почувствуешь?
— Мне кажется, такое я уж точно не пропущу.
Прыгнуть в машину и уехать было самым разумным решением. Инстинкт выживания кричал об этом, бился о стены черепа, как пойманная птица, но… я уже не могла. Не из-за него, нет. Из-за собаки. Оскар устроился рядом с Алисой, положив морду на лапы, и смотрел на меня. Его взгляд был спокоен, в нём не было расчёта – только тихое ожидание. И в этом взгляде не было того ужаса, который сейчас холодными мурашками полз по моей спине.
А ещё я уже не могла выкинуть из головы картинку, где Оскар не просто будет тыкаться носом в одеревеневшую руку, скулить, не понимая, что произошло. Но где его хозяин, только что живой, добрый… будет впиваться зубами в плоть животного прямо сквозь шерсть…
И, наконец… я понимала этого человека. Мне было знакомо это леденящее чувство, когда смерть дышит тебе в затылок, и каждая секунда становится на вес золота. Четыре часа – это целая вечность, которую можно наполнить смыслом. Или ужасом. Он сделал свой выбор, а мне теперь предстоял свой – дать ему шанс или отобрать надежду.
Я с нажимом провела механической ладонью по стене сарая, оставляя борозду на старой древесине. Мужчина смотрел на меня – и в его глазах играла бесхитростная, усталая улыбка.
— Ладно, — выдохнула я, и слово повисло в воздухе – почти беззвучное, но отрезающее дорогу обратно. — Но будут правила. Железные. — Я нахмурилась, загибая пальцы механической руки, щелчок за щелчком отсчитывая пункты, как патроны в обойме. — Первое. Держишься подальше от Алисы, даже не дышишь на неё. Второе. При малейшем изменении самочувствия или ощущений – сразу же говоришь мне. И третье – не спишь. Я должна видеть белки твоих глаз каждые пять минут. Только так.
— Идёт, — твёрдо сказал он, достал из рюкзака две жестяные банки с кофейным напитком и протянул одну из них мне.
Я вскрыла банку, глотнула тёплый напиток и кинула взгляд в кузов, на Оскара. Тот спокойно сидел, чуть наклонив голову, всем своим видом показывая тихое одобрение. Собака мне доверяла – теперь и судьбу своего хозяина.
Глупо, конечно, оценивать человека по его собаке. Оскар смотрел на него преданно, а преданность не возникает на пустом месте… Или возникает? Интересно, плохие люди заводят собак? И если да – приведёт ли собака подмогу плохому хозяину?
Так или иначе, теперь с нами в машине ехал ходячий таймер. Его тиканье было тише сердцебиения, но громче рёва мотора, и моей главной, единственной задачей стало успеть выбросить его за борт до того, как шестерёнки внутри него сделают последний, необратимый щелчок…