… — Нам нужна вода, — прозвучал детский голос над самым моим ухом, и я от неожиданности села на постели.

Девочка замерла рядом с кроватью – серьёзная, исцарапанная – и сверлила меня немигающим напряжённым взглядом, а рядом с ней на ковре стояли два жестяных ведра.

— Где мне её взять? — мой голос был хриплым ото сна.

— В колодце, — она мотнула головой в сторону окна. — Я бы сама, но первое правило – не выходить из дома.

Я поднялась с постели, аккуратно сдвинула занавеску и выглянула наружу, в пустой двор. Куцые деревья кидали разлапистые тени на пожухлую траву. За окном вовсю разгорался день – скорее всего, время уже ближе к полудню. Определённо, я поспала от всей души, и к тому же выспалась. Давненько такого не было.

— Далеко колодец?

— Через три дома, — последовал ответ.

Начинался новый день, и мне предстояло сделать вылазку из нашей крепости, чтобы найти воду, и мысль о выходе наружу заставила похолодеть кожу. Мягкая постель за ночь придавила кошмары, но не вытравила их. Они осели в мышцах тяжёлым свинцом, а на нёбе всё ещё оставался привкус – сладковатый, пахнущий разложением. Однако выбора не было – без воды мы тупо сдохнем.

— Ну что ж, в таком случае присмотри за мной отсюда, — сказала я, и голос прозвучал слишком громко в тишине спальни, с фальшивой нотой бравады…

Влезая в чужие штаны, я поймала себя на мысли: ткань на внутренней стороне бедра потёрта – хозяйка, наверное, много ходила. Или бегала…

Я прильнула к дверному глазку. Ничего, кроме размытого света. Прислушалась. Тишина – густая, как вата в ушах после взрыва. Ни шарканья, ни хрипов. Только звон на периферии сознания – как тот, что стоял вчера после непрерывного грохота «Слепня».

Сталь ручки была ледяной, и стоило больших усилий решиться и провернуть её. Наконец, с монтировкой наперевес я приоткрыла входную дверь. Щель яркого света резанула по глазам, заставив прищуриться, и я вышла на крыльцо.

Было пустынно и тихо, лёгкий ветерок доносил еле заметный запашок гари и эхо далёких выстрелов, которые отсюда казались лёгкими постукиваниями по деревяшке. Солнце припекало, где-то чирикала птица. Идиллию портили лишь выбитые окна напротив да грязный труп с пробитой головой, валявшийся у крыльца.

— Папа прятал их, чтобы я не видела, — раздался голос позади меня – Алиса, как водится, подошла совершенно бесшумно и стояла в дверном проёме. — Но я подсматривала из окна, как он уносил их в соседний двор.

Я взглянула на девочку, а та поспешно добавила:

— Но я не нарушала второе правило и не раздвигала шторы. Я только через уголок подглядела.

Значит, уносил тела в соседний двор? Хоронил их, наверное, чтобы не валялись вокруг дома, не портили вид из окна и не воняли, заветрившись на солнцепёке.

— Поддерживать чистоту – дело правильное, — согласилась я.

Отец старался для своей принцессы, как мог. Что ж, раз уж здесь так повелось, то кто я, чтобы нарушать традиции? Придётся немного потаскать тяжести…

Ещё раз оглядевшись по сторонам, я ухватила мертвеца за руки и поволокла его, неожиданно тяжёлого для своей комплекции, по придомовой дорожке во двор. Укрытая тенью соседнего дома с заколоченными окнами и аккуратным штабелем досок вдоль стены, я протащила труп сквозь двор и прямо за домом обнаружила аккуратное кладбище.

Полтора десятка холмиков теснились рядышком. В изголовье каждого – обрезок доски с именем, выведенным фломастером. Мэган, Стюарт, Эсперанса, Энрике… Значились и даты – все за последний месяц. Соседи? Друзья? Случайные попутчики в этом недружелюбном мире?

Под стеной дома лежала лопата – старая, ржавая, с потрескавшейся краской на черенке. Прикинув место, я вонзила штык в землю. Копать этот каменистый грунт оказалось почти невозможно – поэтому я долбила. Каменистая почва скрежетала, отдаваясь в костяшках пальцев живой руки. Каждый удар сопровождался коротким, яростным выдохом.

Нет, это не могила. Это яма – для всего этого дерьма. Для Альберта с его «ящиком Пандоры». Для Рамона, чей последний взгляд, который я так старательно пыталась забыть, вновь жёг веки. Для этой треклятой планеты, что сожрала сама себя…

Земля сопротивлялась, цепляясь за железо, будто не желала принимать новую порцию смерти. Меня хватило лишь на полметра – глубины, достаточной, чтобы спрятать от глаз, но не стереть из памяти.

Неподъёмное тело грузно сползло в яму и ударилось о дно со знакомым тяжёлым шлепком. Звуком из вчерашнего кошмара, с которым в котлован валились ожившие мертвецы. Желудок ёкнул, но руки уже работали сами – загребали лопатой комья, швыряли их вниз, закидывали, заваливали. Быстрее. Чтобы не видеть, чтобы не слышать. Чтобы закопать этот звук, этот запах, эту чудовищную гримасу на лице, на месте которой когда-то была улыбка…

Стоя у свежей, слишком мелкой могилы, я переводила дух, и в голову полезла вычитанная когда-то в старинной энциклопедии история. Давным-давно, полтысячи лет назад, когда в земной Европе бушевала чума, тела умерших лежали прямо на улицах вот точно так же, как сейчас, отравляя инфекцией всё вокруг себя. Именно тогда люди вывели рассчитанную из санитарных соображений глубину в шесть футов – то есть в два метра. Считалось, что на такой глубине тела не будут вымыты дождями, звери и птицы не смогут их выкопать, а продукты разложения не попадут в грунтовые воды. Наверное, по-хорошему стоило бы сделать всё по науке… однако, я вообще изначально шла за водой.

Где там вёдра-то…

Я вернулась к крыльцу, подобрала ёмкости и монтировку и вдоль самой окраины посёлка направилась в сторону, указанную девочкой. Один дом, другой, третий… Из-за угла, словно чёртик из табакерки, выскочил заражённый. Рычащая пасть бросилась вперёд, и вёдра с грохотом полетели на землю. Рефлекс сработал быстрее мысли – прыжок назад, размах, и монтировка со всего маху врезалась в висок. Треснула кость, существо дёрнулось и рухнуло в пыльную колею…

Девочка не обманула – впереди, за изрядно разросшимся сорняком виднелся почерневший от времени барабан, закреплённый на паре досок. Не теряя времени, я устремилась прямо туда. Опасливо оглядываясь по сторонам, открыла крышку и принялась вращать ручку, раскручивая цепь. В тёмной гулкой глубине о воду плеснула кадка, наполнилась тяжестью – и с некоторым усилием ручка пошла в обратном направлении.

Бадья появилась на свет. Аккуратно, стараясь не пролить ни капли, я перелила её содержимое в своё ведро, долила остаток во второе и собралась было уходить, как вдруг за спиной отчётливо щёлкнуло, и раздался мужской бас:

— Ты кто?

Метров с десяти в меня смотрело круглое чёрное отверстие ствола. Над ним – заросшее курчавой бородой лицо. Плотный, приземистый мужик держал помповое ружьё от бедра опытным, привычным хватом. Во взгляде – не испуг, а расчётливость. Рядом, на земле стояло пластиковое ведро.

— Меня зовут Лиза, — сказала я, и имя упало в тишину, как капля в песок – не оставив и следа. Он даже не моргнул.

— Я тебя не знаю. — Его голос был низким, сиплым.

Взгляд, тяжёлый и подозрительный, медленно пополз от моих ног вверх, надолго зацепился за биотитановый мехапротез руки, затем задержался на груди – как на объекте, оценивая объём. Он облизнул губы – сухой язык мелькнул в бороде.

— Я не местная. Вчера вечером забрела в ваш городок, спасаясь от монстров.

— И откуда ты пришла? — прозвучал вопрос.

— Из Микасы, это к западу от Ла Кахеты, — решила я соврать.

— Далековато забралась… А тут где остановилась? В гостинице на площади? — Крепыш криво усмехнулся одной ему понятной шутке.

— В большом доме на въезде в город, тут рядом.

— Дом кирпичный? Номер два по Морской улице?

Я кивнула, и что-то сверкнуло в его глазах. Теперь я для него была не просто чужой, но объектом, привязанным к известной точке на карте. Он нахмурился, ствол его ушёл чуть в сторону, нацелившись в пустоту за моей спиной. Расслабленность его была показной, театральной.

— А где этот… охотник? Давно его что-то не видать.

Охотник? Наверное, он имел в виду отца девочки. Того самого, который «сказал, что скоро вернётся». Я замешкалась на долю секунды – и этого было достаточно. Его лицо расплылось в ухмылке – не добродушной, а торжествующей. Он всё понял.

— Значит, ты его не встречала. И дома его, стало быть, нет.

Секунду спустя он повесил оружие на плечо, деловито, поступью хозяина подошёл вплотную и поставил ведро на грунт. Взгляд снова скользнул по мне – теперь это был взгляд оценщика, составляющего опись имущества. Дом. Запасы. Ребёнок. И женщина с механической рукой, которая может работать или…

— Я набрела на их дом, — сказала я, — и там была девочка.

— Ага, ясно, ясно. — Поплевав на руки, он взялся за ручку барабана. — Ну, иди. Она, наверное, по тебе уже соскучилась.

Фраза прозвучала, словно указание: «Иди и жди. Я теперь знаю, где ты. И знаю, что вы с девчонкой одни».

— Да, я пойду. А вы будьте аккуратнее. — Я указала рукой в сторону поля, где поодаль поверх высокой травы качались на шарнирах две головы. — Вон та парочка, кажется, идёт сюда.

— Зоркий глаз, — усмехнулся мужчина и приналёг на рукоятку. — За меня не беспокойся, у меня полтора десятка патронов. Хватит на всех…

Обратный путь я проделала в напряжённом ожидании выстрела в спину, но его не последовало. Наконец, крыльцо. Я уже занесла руку, чтобы постучать – и дверь сама распахнулась, а я чуть не влетела внутрь. Алиса впустила меня и тут же заперла дом.

Через минуту она жадно упивалась прохладной водой, а я разогревала кастрюлю на электроплитке. Нужно было помыться – и отмыть девочку, которая, судя по всему, не видела мыла уже как минимум неделю…

* * *

Мы привели себя в порядок с почти религиозным тщанием. Теперь, чистые и пропахшие мылом, мы сидели на заправленной кровати на втором этаже. Банный халат был мягким, мокрые растрёпанные волосы тяжело ниспадали на плечи, а я расчёсывала русую шевелюру Алисы. Она говорила – негромко, задумчиво. Мне даже не нужно было ей отвечать. Она хотела, чтобы её просто кто-нибудь послушал – и я слушала.

… — Очень долго работала сирена. С самого утра и до вечера. Кто-то из соседей сел в машину и уехал, но некоторые остались дома. Когда сюда пришли первые больные, папа уже заколотил окна… Вообще-то, у нас давно стоят решётки на окнах, поэтому соседи решили, что у нас дома будет безопаснее.

— Да, твой папа, кажется, многое предусмотрел, — тихо согласилась я.

— Иногда чужие люди, которые ходили мимо, стучались в двери, кричали, — продолжала девочка. — Многие называли папу плохими словами и требовали их впустить. А папа не хотел никого впускать. Я спрашивала, почему, но он не сказал. А потом мы всё время жили вдвоём, и я скучала по маме. Рядом ещё оставались соседи. Дядя Джордж из дома напротив остался, но заболел. Он ничего не говорил. Просто… стучался в дверь…

— А где твоя мама? — вклинилась я в монолог.

— Она в больнице. — Спутанный клок волос под гребешком треснул, Алиса болезненно замерла, напряглась на секунду. — Когда всё началось, папа запер меня дома и поехал за ней, но туда его не пустили полицейские. Сказали, что в больницу свозят раненых, но там что-то случилось, и теперь она под оцеплением… Он вернулся домой, а потом поехал опять, а когда снова вернулся, был очень огорчён. Сказал, что маму куда-то увезли, но не сказали – куда. Никого не пускал в дом, даже сам не выходил. А потом, через много дней он сказал, что можно открывать дверь, но только хорошим людям – это третье правило… И он стал ходить на улицу. А хорошие люди были. Интересные, добрые. Двое – дядя и тётя, молодые. Был ещё одинокий священник и большая семья. Они все через некоторое время уходили – говорили, что пойдут домой. Или туда, где безопасно. А мы с папой оставались.

— А твой отец… Он давно ушёл?

Алиса не ответила. Повисло тяжёлое молчание, и я стала заплетать косу – аккуратно, неспеша. Локоны ложились на спрятанные под банным халатом плечи. А ещё под ним были спрятаны ссадины и царапины, которые я видела, пока мыла ребёнка. Ими было покрыто почти всё тело – руки, бока, живот, бёдра и даже лицо. Она сама всё это делала с собой в течение времени, проведённого в полном одиночестве. Наверное, когда всё очень-очень плохо, физическая боль – единственный способ напомнить, что ты всё ещё жив. Что у тебя есть тело. Что есть контроль хоть над чем-то.

— Чем ты занимаешься здесь? — спросила я.

— Играю с игрушками, рисую. — Она пожала плечами. — Иногда читаю, слушаю радио. Моя комната наверху, я почти всё время там. Раньше, пока была вода, я поливала цветы.

— Говоришь, здесь работает радио? — задумчиво протянула я.

— Да, хотите включу?

— Конечно.

Алиса сорвалась с места и устремилась в коридор. Грохот шагов по лестнице, минута терпеливого ожидания – и вот она уже влетает обратно, сжимая в руках небольшой радиоприёмник. Включила его, нацепила на ухо «пуговицу» переводчика и принялась прокручивать диапазон частот. Затем сообщила:

— Вот здесь тётя что-то рассказывает, но я не понимаю, о чём она говорит, хотя перевод есть.

Шипение помех – словно где-то на берег накатывались холодные, пенные волны. И приёмник ожил. Женщина вещала глубоким, утробным голосом, растягивая слова, словно вкушая их:

… — готовы в невинности встретить нашего славного Короля… И эта готовность есть в нас. Она есть в ваших потаённых окнах. И вы осознаете – нужно понять это, сродниться с этой мыслью. Это потребует внимания к мелочам. Это потребует безгрешной жизни. Это потребует эмоций и самоотверженности. Это потребует смерти – и только Бог сможет даровать это. Вы бессильны пойти против семени Господня… И таков путь сквозь Его великие коридоры – путь через коридоры к Его совершенству. Коридоры, через которые шли пророки, через которые проникали они, ведомые ури͐мом и тумми͐мом в это великое море тьмы…

Женщина сделала паузу, затем продолжила несколько изменившимся голосом – глухим, идущим будто со дна, из-под толщи спёртой, мёртвой волны. Какая-то пугающая, мечтательная нежность постепенно окутывала комнату, я почти слышала скрипичный смычок, ведомый этим голосом сквозь тьму:

… — И я проникла в эти коридоры и прошла сквозь последний из них, прошла через тёмные серпантины туда, где Они сидели, где Они были и есть… И когда вы проникнете к высшему Господу, вы уверуете в то, что лишились рассудка, что сошли с ума… Но я говорю вам – если вы войдёте в эту тайную дверь и погибнете ради природы Его, вы проникнете в эту тьму… Многие мужчины и женщины были помещены в дом скорби, когда это случилось с ними. И они до сих пор находятся там, их считают безумцами, но они увидели то, что есть на самом деле…

От этого голоса, от этих слов по коже ползли ледяные мурашки. Это был не бред – но отчёт. Отчёт души, прошедшей через то, куда не должен заглядывать человеческий разум. В её словах о «коридорах», «тьме» и «Них» звучало слишком знакомое эхо. Эхо того, что рассказал Созерцающий, эхо пустоты, что была вместо глаз у Эмиссаров.

Она не лгала и не выдумывала. Она описывала. И в этом было столько искреннего, святого ужаса, что мой собственный страх перед мертвецами показался детской сказкой. Это был страх следующего порядка – страх перед тем, что корёжит не тела, а сами смыслы. Но, что ужаснее всего, в её словах о «доме скорби» и «безумцах» я услышала не осуждение, не сочувствие и даже не само безумие, а горькую гордость избранницы.

Мне стало физически плохо.

— Это страшно, — тихо сказала я, и эти слова были мольбой – о том, чтобы Алиса никогда не поняла, о чём идёт речь. Чтобы этот вирус трансцендентного безумия не добрался до её детской, выстроенной на правилах вселенной.

— Вы понимаете, что она говорит? — спросила Алиса.

— Нет, — соврала я. — Я понимаю слова, но смысла в них нет.

— А где ваш переводчик? — девочка принялась заглядывать мне в ухо.

— Он у меня в голове, — сказала я. — Встроен.

— У вас так много всего встроенного, — констатировала Алиса.

Она вновь сменила частоту – и я вздохнула с облегчением. Дальше были только помехи, под тонкими пальцами девочки приёмник пробежал сквозь весь диапазон и вернулся к самому началу.

— И это… всё? — спросила я, с содроганием прокручивая в голове слова, провозвещавшие апокалипсис и страшный суд. — Всего одна радиостанция?

— Были ещё две, — сообщила Алиса. — Дядя говорил о погоде, передавал какую-то служебную информацию, рассказывал странные и интересные истории из жизни. А ещё работала музыкальная волна. Там крутили красивую музыку. Хорошую. Вот… — Щелчок, лёгкое движение пальчика – и снова одни помехи. — Но вчера они обе перестали работать.

Значит, это была вышка повстанцев. Какая простая человеческая доброта – дать людям хоть крохотную отдушину в этом аду… Пожалуй, останься я в одиночестве в компании радио-проповеди хоть на день – я наверняка свихнусь.

— Зато у меня есть колокольчики. — Алиса посмотрела на меня, и впервые уголки её глаз дрогнули в подобии улыбки. — Когда дует ветер, они всегда звенят. Папа повесил их в печной трубе, чтобы я не слушала больных.

— Больных? — переспросила я.

— Да, он так называл тех, кто… Ну, поменялся…

Как много зависит от выбранного слова… Для меня они были ходячими трупами, а Алиса считала их «больными». Теми, кто ещё способен на исцеление.

— Ты хочешь чем-нибудь заняться? — спросила я, переводя тему. — Например, поиграть. Какие у тебя есть игры?

— Давайте, — тут же оживилась Алиса. — У меня очень много всяких игр. Есть настольные, конструкторы, пластилин… Даже игровая приставка, но она мне уже надоела – одной играть скучно…

Девочка вприпрыжку направилась к винтовой лестнице на третий этаж, и я последовала за ней. Лестница привела нас в полутёмный детский рай в пастельных тонах, с наглухо завешенными окнами. Двухэтажная кровать с письменным столом под самым наклонным окном вызвала у меня щемящий, почти физический приступ зависти к этому безвозвратно утерянному детству.

Книжные полки были уставлены сказками, энциклопедиями и сувенирами, целый стеллаж буквально ломился от кукол и игрушек, а по полу протянулась извилистая железная дорога с многочисленными строениями из разнообразных конструкторов.

— Будь у меня в детстве такая комната, я бы отсюда не вылезала, — мечтательно протянула я, глядя на полдюжины глобусов, висящих под купольным сводом башни.

Вокруг люстры-воздушного шара с каким-то животным в люльке был развешен весь Сектор – оранжевый Пирос, цветущая салатовая Кенгено, пёстрая Земля, сетчатый оливково-голубой калейдоскоп Каптейна, синяя Цикония и даже Джангала. Я даже различала какие-то обозначения, чёрными стежками нанесённые на шарики.

— Их можно опустить, а ещё в них есть подсветка, — сказала девочка, мигом оказалась у стола и нажала одной лишь ей известную кнопку.

Планеты загорелись изнутри, проявляя мельчайшие детали рельефа. Их мягкий свет почти согревал комнату. Кенгено бесшумно спустилась и зависла у меня перед глазами.

Вот он, родной край… Симерийская равнина, кристальные озёра, вечная весна… Всё это было теперь лишь красивой картинкой на пластиковом шаре. Где-то прямо над ним, в точке, которой не могло быть на этой безупречной модели, должно быть чёрное пятно. Пятно чёрной сферы, стирателя, «жнеца». Пятно, которое съело моё детство, мой дом, всё, что было до боли, до мести, до этого бесконечного падения.

Рука – живая, новая, чужая – сама потянулась, чтобы схватит этот шарик, сорвать с лески и обрушить на пол. Стереть эту идеальную ложь.

Я с силой сжала кулак и спрятала его за спину. Челюсти свело так, что заныли зубы. Комок, горячий и колючий, подкатил к горлу.

— Вам нравится? — спросила Алиса с ноткой гордости, глядя, как я рассматриваю её сокровище.

— Безумно, — выдавила я дрогнувшим голосом.

Честно? Это была самая бесчестная и самая необходимая ложь за последние сутки. Я грубо оттолкнула воспоминания, будто отшвырнула паука, и с напускной бодростью спросила:

— Итак, во что будем играть?

— Давайте в «Каркассон»! Умеете?

— Нет, но я быстро учусь. — Я подмигнула ей, а она уже тащила из-под кровати цветастую коробку…

* * *

Я забыла обо всём. Часы пролетали незаметно, и с четвёртой попытки мне удалось вырвать победу, хотя Алиса с самого начала умело расставляла на полях своих крестьян, что в итоге и давало ей решающий перевес в конце партии. Здесь были чёткие правила игры, понятные ходы, измеримая победа – и эта простая, картонная логика была наркотиком, единственной дозой нормальности в расползающемся по швам мире.

Закончив подсчёт очков, Алиса стала перемешивать картонные квадратики, а я размяла затёкшее тело и подошла к окошку, чтобы хотя бы приблизительно оценить, сколько прошло времени. Аккуратно приоткрыв уголок занавески, я выглянула наружу. Мю Льва привычно занимала самую середину небосклона.

Взгляд мой сдвинулся в сторону, поверх двухэтажных домов, и игра тут же закончилась. Реальность вломилась в комнату, как незваный гость – тупой, неотвязной тяжестью в грудной клетке.

Вдалеке, над россыпью крыш возвышалась единственная в посёлке пятиэтажка, а за ней из-под земли вставала косматая стена чёрного дыма, проглотившая полнеба. Трудно было определить, насколько далеко был дым, но одно я могла сказать с уверенностью – он был ближе и обширнее, чем вчера. За ночь огонь подобрался к окраине Спинетты.

— Что-то горит, — с тревогой в голосе сказала Алиса, бесшумно возникая рядом.

— Лес горит, — коротко сказала я. — Огонь перекинулся на степь. Я не думала, что он дойдёт сюда так быстро.

— Его некому тушить, — констатировала Алиса с пугающей для ребёнка рассудительностью. — Что мы будем делать, если он дойдёт сюда?

— Пока не знаю. — Мой взгляд скользнул по двору и зацепился за неприметную серую пристройку у жестяного забора. — Скажи, а у твоего папы не было машины?

Алиса на секунду замялась и отрицательно помотала головой.

— А тот гараж на краю участка – он разве не ваш? — Сквозь стекло я показала пальцем на укрытый тенью бокс.

Она промолчала. Молчала слишком долго.

— Ты не доверяешь мне? — Я поймала её взгляд, полный сомнений и старой боли. — Мне можно доверять.

— Все так говорят. — Её голос был тише шороха. Пауза. — Кто-то взломал гараж и унёс папины вещи. Я видела из окна.

— Дай мне посмотреть. Я понимаю, мы чужие, но сейчас нам нужно держаться вместе. Чтобы выжить.

Она смерила меня взглядом, который, казалось, видел всё – обман из прошлого, страхи из будущего. Коротко, едва заметно кивнула – и метнулась к люку…

* * *

Переодевшись и получив от Алисы связку ключей, я крадучись обогнула дом и подошла к серой коробке с подъёмными воротами.

Навесной замок был сломан и валялся в пыли. Внутри, в полумраке, стоял огромный трёхдверный джип на высоченных колёсах, с тентованным верхом. «Райно». Носорог. Массивный хромированный кенгурятник, вседорожные шины с агрессивным протектором – машина вызывала трепет, дышала мощью и надёжностью. Беглый осмотр подкапотного пространства, впрочем, показал главную проблему: на месте пускового аккумулятора зияла пустота.

Стеллажи вдоль стен были разгромлены, по полу раскидана мелочёвка – инструменты, крепежи, баллончики. Всё ценное, судя по всему, уже вынесли. Гараж основательно обчистили, но саму машину не тронули. Только бардачок был распахнут, а вещевой ящик между сиденьями – опустошён. Странно. Как будто искали что-то конкретное, а не просто грабили.

Бак, что ожидаемо, тоже оказался пуст. И аккумулятор… Где его теперь взять? Обшарить все брошенные машины в округе? Шанс найти подходящий и заряженный был призрачным, а вот риск напороться на заражённых – весьма реальным. Безрадостная перспектива…

Размышляя над тем, где взять аккумулятор, я вернулась в дом. Алиса, держа за лапу плюшевую игрушку, сочувственно покачала головой и поинтересовалась:

— Она сломана, да?

— Не совсем, — задумчиво пробормотала я. — Сперва нужно решить одну проблемку, иначе мы никуда не уедем.

— Когда всё началось, я просила папу поехать к дедушке, — тихо сказала Алиса. — Но он сказал, что машина сломалась, что больных слишком много… Что нужно переждать. А потом, когда он ушёл, в гараж забрались воры. Унесли всё, что смогли…

Она говорила что-то ещё, но я уже почти не слышала её. В этой истории была неувязка, и я пыталась понять – какая. Взломаны только ворота. Значит, машину не запирали. Салон не тронут – значит, даже не пытались завести. Почему? Потому что аккумулятора уже не было. Его заблаговременно снял и спрятал в самом надёжном месте тот, кто ко всему готовился – в сердце своего автономного убежища.

Мысль озарила меня, как вспышка, и я повернулась к Алисе:

— Проводишь меня в подвал?

* * *

Глядя на массивный водородный генератор, целый стеллаж топливных брикетов и подключённый к системе тяжеленный пусковой аккумулятор, я думала о том, что владелец дома был готов ко всему в этой жизни – даже к концу света. Дом свой он превратил в неприступный замок с собственной электростанцией. Но самое, пожалуй, главное – в углу стояла целая канистра бензина.

Отец Алисы рассчитывал провести здесь столько времени, сколько потребуется, а когда настанет время – собраться и отправиться в путь… Это был не просто склад – это была любовь, отлитая в форме брикетов топлива и свёрнутая в кольца медных проводов. Любовь, рассчитанная на годы осады.

— Если загорается вот эта лампочка, — между делом сообщила Алиса, указав на аккумулирующее устройство, клубком проводов запитанное к домовому электрощиту, — то генератор включится сам. А если на генераторе… Папа говорил, что эта лампочка – как сторожевой пёс. Загорится – значит, пора кормить зверя и нужно поменять топливный элемент. Вовремя менять топливо в генераторе – это четвёртое правило…

Сверху вдруг донёсся уверенный, наглый стук в дверь. Кулаком. Так стучат не заражённые – так стучат люди, которые уверены в своей силе. Алиса вздрогнула, втянула голову в плечи и попросила:

— Не ходите туда! Вдруг это плохие люди?

— Если это они, мы должны об этом знать, — заметила я.

— Тогда не открывайте. Не забывайте первое правило.

Первое правило – не выходить из дома. И прямо сейчас я собиралась его нарушить, встав между домом и миром с пустыми руками. Нет… Не с пустыми – в них был весь вес ответственности за эту девочку. Самая важная ноша во Вселенной.

В несколько махов я преодолела лестницу, оказалась у входной двери и сквозь глазок увидела целую группу людей. Четверо. Двое с помповыми ружьями – включая давешнего мужичка у колодца, – один со старой потрёпанной двустволкой, и ещё один с вилами. Грубая, плотная одежда, мотоциклетная защита – наколенники, налокотники.

Что ж, пришли с оружием… Что ж… И у меня оно есть. И последний довод в патроннике расставит все точки над i.

Я выхватила пистолет из сумки, сунула сзади за пояс, щёлкнула замком и распахнула дверь. Четыре пары глаз пристально следили за тем, как я вышла на крыльцо. Взгляды их скользили по моей фигуре, оценивающе, как по товару на полке, буквально спотыкались о мехапротез руки, но напряжение несколько сошло с их лиц.

— Чем могу? — коротко спросила я, стараясь унять бурю внутри. «Держись. Просто держись».

— А где хозяин дома? — спросил высокий молодой амбал с ружьём – по-видимому, главный в их группе.

— Я присматриваю за домом, пока его нет, — тихо ответила я.

— Не пригласишь нас внутрь? — Здоровяк прищурился, глядя на меня сверху вниз. — Как-то невежливо держать гостей на пороге, не кажется?

— Внутри маленький ребёнок. Девочка и так напугана, поэтому лишние стрессы ей ни к чему.

— Мы не собираемся никого пугать, — сообщил амбал. — Может, просто хотим познакомиться поближе.

— Если решите войти, вам сначала придётся познакомиться вот с этим. — Я достала пистолет, ни в кого не целясь, сжав его в потной, чужой ладони.

Один патрон. Всего один. И ложь, которая должна быть убедительнее правды. Я демонстративно щёлкнула предохранителем, палец лёг на спуск.

Здоровяк замер, словно увидел ядовитую змею. Чуть ли не звеня от напряжения, мужчины постреливали взглядами то на оружие в моей руке, то на моё напряжённое до дрожи в скулах лицо. Вдоль улицы дохнул порыв ветра, коснулся волос, донося со стороны центра Спинетты отчётливый запах гари.

— Ты остынь, незнакомка, — подал голос из-за спины здоровяка тот, которого я встречала у колодца. — Мы никого не тронем. Нам нужна еда и энергия, а у вас есть топливо для водородника.

— Нам всё это тоже нужно, — парировала я, чувствуя, как на спине под джемпером растёт холодное мокрое пятно.

— Мы знаем, что охотник – тот ещё хомяк, и запасов у вас наверняка на целый год, — нахмурился здоровяк.

— Не слишком ли много будет для двоих? — сказал третий, до сих пор молчавший. — Надо делиться – вас всего двое, а у нас три семьи. Мы ведь не звери какие-то. Мы нормальные люди, если захотите – вы даже можете жить с нами… А Нэнси любит детей, правда, Билл? — обратился он к соседу.

— Скорее, терпит, но не без этого, — поддакнул тот, что с двустволкой.

— А может, вам вообще не придётся никуда уходить, — предположил коренастый бородач, скользя взглядом по фасаду дома – оценивая решётки, ставни, определяя прочность. — Мы сами могли бы к вам переселиться… Может, впустишь нас осмотреться для начала?

Здоровяк сделал шаг мне навстречу, а я тихо и зловеще произнесла, вдавливая каждое слово в пространство между нами, как гидравлическим прессом:

— В этом полуавтомате шестнадцать патронов. — Ложь. — Пока кто-то из вас передёрнет затвор, я успею положить тебя и прострелить три колена. — Мантра. Пусть поверят. — Если вас устраивает такой расклад – ваш ход.

Амбал нерешительно застыл, на лице его читались сомнения – то ли попытаться оказать сопротивление с риском словить пулю, то ли отступить. Ружьё его было опущено вниз – и он оценивал, насколько быстрее буду я с лёгким пистолетом. Звенящая пауза, казалось, длилась целую напряжённую вечность. Я слышала лишь стук крови в собственных висках. «Уйди. Уйди, чёрт тебя дери!»

Наконец тот, которого я встречала у колодца, негромко сказал:

— Пошли, ребята. Нам здесь явно не рады.

— Всё с тобой ясно, — протянул амбал, медленно разворачиваясь. Спустился с крыльца, скрипя ступенями. — Мир нынче опасный, и с домами всякое случается. Пожар, например.

Он демонстративно втянул носом воздух, постепенно тяжелеющий по мере приближения степного пала, обходившего посёлок по кромке. Юго-восточный ветер гнал не только запах, и над головами уже растворялись редкие дымные нити.

— Кстати, насчёт ружья, — бросил амбал и поднял ствол в небо одной рукой. — Ты сильно рискнула, потому что оно заряжено.

Оглушительный грохот выстрела распорол тишину – чистый, резкий сигнал, который прямо сейчас будил в тёмных углах Спинетты всё, что там притаилось. Вороны с карканьем взметнулись с крыш, и я вздрогнула, с трудом сдержав порыв пальнуть в ответ. Эхо побежало дальше по улице, отскакивая от домов.

«Вот же сука», — подумала я.

Стояла и слушала, как последние отзвуки тонут в тишине, и знала – эта тишина обманчива. Она уже наполнялась шорохами, шарканьем, хрипами – и неумолимым движением к одной точке на карте. К этому самому крыльцу.

Здоровяк подмигнул мне, и компания неторопливо скрылась за углом.

Я наконец выдохнула, ощущая, как по всё тело вибрирует мелкой дрожью. Блеф удался. Но и его блеф – тоже… Полученная передышка обещала быть недолгой, и вырисовывались сразу две проблемы: очень скоро на выстрел соберётся целая толпа мертвецов. Пожар ещё можно было бы переждать, но через какое-то время наверняка вернётся и эта прекрасная компания. Так что нужно было уезжать – и чем быстрее, тем лучше.

Алиса уже ждала меня в прихожей. Стискивая в руках плюшевого медведя, она спросила:

— Это плохие люди, да?

— Опасные люди, — поправила я, всё ещё прислоняясь к косяку, чтобы не упасть. — Но ты не волнуйся, они ничего нам не сделают. Мы уйдём.

— Как это – уйдём? — Она сжала медведя ещё крепче. — Куда?

— Мы должны уехать отсюда, потому что скоро здесь станет небезопасно.

— Но я не хочу уезжать. И я не хочу, чтобы вы уезжали.

Весь её мир, выстроенный из отцовских правил, трещал по швам, и в щели уже заглядывало наше с ней пугающее будущее.

— Я понимаю, Алисочка, но у нас нет другого выхода, — сказала я. — Пока есть возможность уйти, надо её использовать… Машина, как выяснилось, у нас имеется. Топливо и аккумулятор – тоже. А оружие в доме есть?

Обречённый вздох был мне ответом. Затем Алиса сообщила:

— Было много оружия, но папа всё раздал тем, кто у нас останавливался. Он говорил, что от ружей одни проблемы – они слишком шумные, поэтому не жалко ими поделиться с теми, кому они нужнее. У него ещё остался арбалет, но он отдал его мне и сказал использовать только в крайнем случае…

Тихий арбалет против громких ружей. Философия отца против расчёта мародёров. Едкая, как ружейная смазка, ирония…

В кабинете на втором этаже, в оружейном шкафу и вправду нашёлся охотничий арбалет с полудюжиной болтов. Больше ни оружия, ни патронов не было – всё было выметено подчистую. Сложно судить, насколько мудро было раздать оружие. Ирония судьбы казалась ещё более злой – не его ли ружья теперь смотрят на этот дом из-за угла?

Возможно, отец Алисы рассчитал всё верно. Арбалет – оружие тихое. Ружья же неминуемо привлекут орду. Они идут на звук – я убедилась в этом ещё на ферме, значит, сейчас со всей округи они уже ползут сюда, и наше время истекает.

Пора собираться в дорогу.

— Алиса, дай мне ключ от машины, пожалуйста, — попросила я.

Девочка, сжав в руках игрушку, мелко замотала головой.

— Поверь мне, — сказала я, присев на пол напротив неё, глаза в глаза. — Остаться здесь означает загнать себя в ловушку.

— Но это мой дом, — её голос сорвался на шёпот, а на глазах выступили слёзы.

— Пожалуйста, я тебя прошу, дай мне ключи и оружие… Ведь мы так безнадёжно опоздаем.

На её лице читалась борьба – страх, недоверие, отчаяние. Всё это спрессовалось в несколько секунд мучительного молчания, сквозь которое по щекам катились беззвучные слёзы. Затем, стиснув зубы и смахнув влагу, она рванула к лестнице, и через минуту бесконтактный брелок оказался у меня в одной руке, а увесистый, вызывающий уважение профессиональный арбалет – в другой.

Это были уже не вещи. Брелок был её жизнью, переданной мне на хранение, а арбалет – дар взамен обещания, которое я теперь обязана была сдержать. Стараясь сохранять самообладание, я распорядилась:

— Возьми для нас еду, свои вещи и всё, что тебе понадобится в дороге. Надень закрытую одежду – кроссовки, штаны и что-нибудь с длинным рукавом.

— А можно мне потом конфету? — выпалила она неожиданно.

— Конфету? — Я не сразу поняла.

— Пятое правило – не больше двух конфет в день. Но я сегодня… я уже съела четыре…

— Хорошо, — смягчилась я. — Съешь. Но только когда мы уедем. Правила… Они для того, чтобы жить, а сейчас нам нужно выжить.

— Спасибо. — Алиса, казалось, немного ожила. — А куда мы поедем?

— Не знаю. Сбежим отсюда, а там видно будет.

— Папа говорил, что надо переждать. Что нам помогут.

— «Помощь» не приходит, Алиса, — тихо, но твёрдо сказала я. — Её создают из того, что есть. Из арбалета, из канистры бензина – и из двоих людей, которые решили не ждать… Мы сами себе помощь, и нам нужно уйти. Ты чувствуешь в себе силы? Справишься?

Она кивнула, сглотнув комок в горле, и пулей помчалась наверх, а я, не теряя ни секунды, схватила канистры и бросилась к колодцу…

* * *

До колодца и обратно – ни души. Я наполнила канистры, оттащила их в гараж, сгребла тачку и покатила её к дому.

Появление первого доходяги не заставило себя ждать. Он ковылял по дороге со стороны поля, но был ещё далеко. А мне между тем нужно было доставить горючку и аккумулятор к машине…

Захлопнув дверь и ссыпавшись по лестнице, я очутилась в подвале. Ухватилась за рукояти – и тут же пожалела, что со мной нет того здоровяка с ружьём. Эта громадина весила под тридцать кило, не меньше. Мужчины в два счёта помогли бы нам дотащить аккумулятор, но… затем, скорее всего, попытались бы забрать машину. Так или иначе, придётся таскать эту тяжесть на себе…

Ступень за ступенью я поднимала тяжёлую ношу в фойе. Доволокла по полу до порога, а затем сделала вторую ходку за канистрой, которая после аккумулятора показалась пушинкой. Алиса тем временем выставляла в прихожую пакеты, в которые свалила буквально всё подряд.

— Зачем всё это? — Я смотрела на бесформенную груду поклажи.

— Это… игрушки. Книги. — Она обняла один из пакетов. — Ещё карандаши, пластилин… Мы ведь больше не вернёмся, правда?

С виду Алиса была совершенно спокойна. Казалось, она за эти десять минут с покорностью приняла судьбу и смирилась с неизбежным.

— Скорее всего, — честно призналась я. — Но мы не сможем забрать отсюда всё.

— Да, не сможем, — вздохнула девочка. — Я пойду переоденусь.

— Прихвати всё, что может пригодиться в пути, — напутствовала я. — Какую-нибудь карту, если есть…

Девочка скрылась на лестнице, через глазок я убедилась в том, что на крыльце никого нет – и открыла входную дверь.

Проволокла тяжеленный аккумулятор через крыльцо под лестницу и, едва не сорвав спину, взгромоздила его на тачку. Давешний мертвец завидел меня с расстояния в полсотни метров и ускорил шаг, а я, забросив следом за батареей канистру и прихватив монтировку, стремительно покатила тележку в обход дома.

Ворота гаража с лязгом поднялись, и в этот момент из-за дома вышел скособоченный нелюдь. Покачивая головой туда-сюда, он заковылял в мою сторону, а я перехватила тяжёлый лом поудобнее. Плешивое чудовище приближалось, чавкая и щёлкая челюстями, его красные, выпученные глаза были абсолютно пусты. Говорят, глаза – это зеркало души, но в этих я не видела ничего, кроме голода. Совсем ничего…

Спустя несколько секунд металл с размаху встретился с черепом. Хрустнула сломанная кость, и тело распласталось по земле… А теперь – ближе к делу, потому что за кустами мелькнул ещё один силуэт. Краем глаза я видела смутные тени, бредущие мимо забора через двор от меня – на выстрел сюда уже стягивались заражённые.

Тяжёлый аккумулятор был поднят на бампер, а затем уже с бампера возложен в моторный отсек. Мехапротезу всё было нипочём, но мышцы на живой руке дрожали от напряжения, связки пели натянутой стальной струной. Я впихнула батарею на место, и в пояснице что-то коротко и звонко щёлкнуло – звук сломанной ветки внутри тела. Белая, слепящая боль пронзила позвоночник, пригвоздив меня к месту, выжигая всё, кроме одного осознания:

«Сломаюсь сейчас – сломаемся обе. Сломается Алиса – и всему конец».

Я застыла, скованная спазмом и ужасом перед ненадёжностью собственной плоти…

Отпустило меня через вечность. Но в глубине, где-то у основания позвоночника, осталась тёплая, злая пульсация – напоминание:

«Ты на пределе, и этого предела хватит ненадолго».

Стиснув зубы, я набросила клеммы, торопливо опрокинула канистру топлива в горловину и взгромоздилась в салон.

Затаив дыхание, я повернула ключ. Стартер захрипел, на мгновение замолк… и с рёвом, от которого содрогался весь кузов, двигатель ожил. Окрылённая успехом, я в спешке вспоминала, как управлять наземным автомобилем с ручной коробкой передач…

А на меня тем временем смотрели уже шестеро.

Они брели со стороны колодца, а движения их, лишь они услышали машину, стали резче, судорожнее. Я медленно выкатила автомобиль из гаража и аккуратно пересекла двор. Обогнув дом, развернула «Райно» поперёк улицы и сдала назад, задней дверью вплотную к крыльцу. Корма ткнулась в перила, хрустнула надломанная доска, а силуэты перешли на вялую трусцу – они видели джип, но пока ещё не заметили меня.

Над городком тем временем разворачивалась смолянистая дымовая завеса, под которой вдоль улицы сюда тащились всё новые доходяги. Спрыгнув на землю, я взлетела на крыльцо, впопыхах расстегнула тент и опустила заднюю створку.

Тут же распахнулась входная дверь. На пороге стояла Алиса, уже успевшая переодеться, с гружёным рюкзаком за спиной. Принимая из рук девочки неравномерно набитые сумки, я быстро побросала их в просторный кузов, словно баскетбольные мячи. Следом полетели пара упакованных спальных мешков и рюкзак. Чудо-ребёнок – Алиса отлично сориентировалась в ситуации, чего я никак не могла ожидать…

— Ещё не всё взяли, — заявила она и шагнула в сторону входной двери.

Мгновение – и из-за балюстрады вынырнула плешивая голова. Чудище, глухо ударившись о борт машины грязным телом, метнулось вперёд, сверля меня ненавидящим взглядом. Ретировавшись в дом, я сгребла пискнувшую Алису в охапку и захлопнула дверь. С той стороны по металлической поверхности застучали яростные ладони.

— Что ещё осталось? — повернувшись к девочке, спросила я.

— Арбалет, — сказала она.

— А ты умеешь из него стрелять?

Алиса мелко закивала, вложила болт в направляющую и попыталась натянуть тетиву – безуспешно, не хватило сил.

— Может… останемся? — её голос дрожал, тонкий, как паутинка – в нём жила вся логика её восьмилетнего мира: стены толстые, папа умный, а правила – работают.

— Но как же мы останемся? — мои слова беспощадно рвали эту паутинку. — Машина уже заведена… Они уже здесь. Остаться – значит умереть здесь. И твой папа… Он бы не позволил им подойти так близко, если бы мог.

Я солгала. Я не знала, что сделал бы её отец, но мне необходимо было убить её надежду на то, что мы сможем выдержать осаду. Я давила надежду, делала это своими руками – и горечь этой вины была почти невыносимой.

Большие голубые глаза излучали неуверенность, страх, мольбу. На мгновение я представила всё это: крепость, осаждённую ордой, голод, жажду. Пожар, подбирающийся к стенам – и тишину после. А что дальше? Встреча с теми здоровяками? И потом, придётся вытаскивать вещи из джипа, который теперь блокировал дверь. Нет…

Время стремительно таяло, пожираемое сомнениями. Стена чёрного дыма снаружи, легион чудовищ и вооружённые до зубов «соседи» не оставляли места для манёвра.

— Мы должны прорваться к машине и уехать. — Опустившись рядом с Алисой, я взяла её за хрупкие плечи. — Я понимаю, что это твой дом. Я знаю – здесь очень много твоих вещей, к которым ты привыкла, но мы обязаны уйти. Потому что дальше здесь будет только хуже.

— А если папа вернётся, а меня не будет? — голос её дрогнул, лицо исказилось, и по нему потекли не просто слёзы – беззвучные реки отчаяния, смывавшие последние следы восьмилетней девочки.

Чувство обречённости буквально изливалось из неё наружу. Прижав этот маленький, трясущийся комок горя к себе, я гладила её по спине и не знала, что сказать, а снаружи в дверь колотили жадные руки и раздавались утробные хрипы.

Как давно ушёл её отец? Неделю назад? Две? Три? Неужели она думает, что он не вернулся бы до сего момента, если бы мог? Что сказать ей, как убедить действовать? Я не могла ставить её веру под сомнение, ведь это было бы слишком жестоко. Должен же быть способ оставить эту веру при ней…

— Знаешь что? — меня осенило. — Быстро напиши записку. Оставим её на самом видном месте. Напиши, что мы поедем…

Оставалось придумать – куда.

— К дедушке! — воодушевление и надежда прорезались в голосе Алисы.

— Да, напиши, что мы у дедушки, — подтвердила я, и язык заплетался от этой сладкой, чёрной лжи. — Когда отец придёт, он будет знать, где нас искать.

Ребёнок молнией взметнулся вверх по лестнице, а я под аккомпанемент рычания прикидывала, что ещё можно было бы взять с собой. У нас оставалась финальная ходка до машины, а дальше – либо побег, либо смерть.

Беглый взгляд по стеллажам в гостиной упал на фотографии в рамках. Дочь и любящий отец, большая дружная семья – пожалуй, эти два снимка стоит захватить с собой. У ребёнка должен был остаться кусочек памяти о доме, поэтому обе фотографии отправились в наплечную сумку. Туда же последовала расчёска, десяток резинок для волос и небольшое зеркальце – необходимый минимум вещей, которые пахнут домом, что останется позади…

— Написала! — кричала Алиса, шумно низвергаясь вниз по ступеням и размахивая клочком бумаги. — Я написала! Куда положить?

— На видное место, прямо здесь, в прихожей, — предложила я, думая о том, что в нашу с ней жизнь, где каждый вдох может стать последним, теперь прокралась ложь. Сладкая, удобная, спасительная ложь.

Я смотрела, как она бережно кладёт записку на тумбочку, и знала: этот клочок бумаги – надгробная плита для её детства. Её отец, скорее всего, давно лежит в такой же яме, как та, что я рыла утром. Но я позволю ей верить, потому что правда сейчас убьёт её быстрее любой пули. Потому что мне она нужна живая. Целая, а не сломанная.

Стараясь абстрагироваться от мыслей и грохота за дверью, я вспомнила вслух:

— Еда есть?

— Консервы в сумке, — ответила она.

— Вода есть, топлива на первое время хватит. — Я загибала пальцы. — Термос есть?

— Сейчас, — вспомнила она и прогромыхала с полным рюкзаком в комнату. Вернулась с серебристым цилиндром в руке.

— Ничего не забыли?

— К-л-м-н. — Она встряхнула рюкзак.

— … Что?

— Кружка, ложка, миска, нож. Всё есть.

— Вот как. — Я вскинула брови. — И как к дедушке ехать, ты, наверное, тоже знаешь?

Девочка кивнула.

— Ну что ж, пора выходить. И для этого мы будем работать сообща.

Слова прозвучали бодро, как в плохом боевике. «Сообща». Две девочки – одна большая и сломанная, другая маленькая, напуганная до полусмерти – против города мертвецов, пожара и вооружённых людей. Лучше и не придумаешь…

Я глубоко вдохнула запах дома – пыли, тишины, детства – в последний раз. Потом будут только бензин, пот и дорожная грязь. А ещё запах страха – который остаётся всегда, просто сменяя декорации.

Увесистый лом лёг в мою ладонь. Девочка получила в руки заряженный арбалет, а я прильнула к глазку, оценивая ситуацию – у самой двери стояли двое оборванцев, водили грязными руками по металлу и слепо заглядывали в глазок. Позади них, зацепившись одеждой за деревянный поручень, в щель между машиной и дубовой балюстрадой неуклюже протискивался третий.

— Твоя задача – прикрыть меня, — распорядилась я. — Я открою дверь и собью этих двоих. Ты бьёшь в того, кто окажется ближе, а потом разберёмся с третьим. Поняла?

— Да, — пискнула Алиса.

Включив кинетику и взяв замах монтировкой, я щёлкнула замком и резко дёрнула дверь на себя. С рычанием и клёкотом на коврик у входной двери рухнуло потерявшее равновесие косматое чудовище, и я всадила монтировку в его голову. Второй ворвался в проём, я подставила ему подножку, он повалился на пол – и тут же, не вставая, прямо по полу рванулся к Алисе. Я едва успела вцепиться ему в куртку, чтобы остановить, слыша, как рвётся ткань.

Хлопок тетивы – и болт ушёл в потолок. Алиса, взвизгнув, просто швырнула арбалет и кинулась наутёк, в глубь дома.

Третий, сорвав о перила клок рубахи, на четвереньках ринулся к двери. Я изо всех сил вогнала лом в спину второму, который пытался прорваться к лестнице следом за Алисой. Лицо повернулось, искажённое яростью, залитые кровью глаза полезли из орбит. Свист кинетического усилителя, ещё один замах фомкой…

Что-то тяжёлое врезалось в меня, и я полетела через лежащий труп, ударившись спиной о косяк лестницы в подвал. На меня навалился третий, его челюсти щёлкнули о титановый локоть – он замер в недоумении, – и я вцепилась ему в глотку.

Чудище рвало ногтями мой джемпер, а я, чувствуя, как сервоприводы протеза напряглись до предела, нащупала на полу монтировку, дёрнула её и со всей дури ткнула остриём в его ухо. Монстр крякнул и расслабился. В дверях тем временем появилась ещё одна тень. Да когда ж вы кончитесь?!

Короткий свист – и новый нелюдь, уже переступавший порог, дёрнулся с болтом во лбу. С застывшим оскалом он замер – и рухнул на пол, распластавшись поперёк коврика с надписью: «Добро пожаловать».

Машина на холостом ходу чадила прямо у крыльца. В прихожую врывался запах выхлопа, а за балюстрадой уже копошились полдюжины теней, облепив «Райно» и водя по его бокам грязными ладонями.

Я спихнула с себя безвольное тело и вскочила на ноги. Разом повернув головы, чудища завидели добычу и осклабились, а я схватила Алису за руку и крикнула:

— Вперёд, это единственный шанс!

Увлекая девочку за собой, я устремилась к машине. Новый монстр протиснулся в щель, прытко вползая на веранду.

— Нет! Я БОЮСЬ!!! — её визг был пронзительным от ужаса, почти на грани ультразвука.

Она окаменела посреди крыльца, словно кролик перед удавом. Отпустив детскую руку, я всей своей инерцией пробила мертвецу с ноги прямо в грудь, и тот полетел с лестницы обратно, прямо на своих собратьев.

— ДВИГАЙ!!! — заорала я, вцепившись в её куртку, и буквально зашвырнула в кузов. В тот же миг чумазые пальцы впились мне в штанину. Другой косматый мертвец появился перед лицом, тут же получил тычок ломом в грудь и с грохотом опрокинул глиняную клумбу, стоявшую в углу террасы.

Рука пыталась затянуть меня вниз, и мой финальный рывок огласил веранду треском рвущейся материи. Я впрыгнула в кузов, захлопнула створку и тут же встретила монтировкой жадную пасть, уже лезущую внутрь. Джип зашатался, и по металлу забарабанили ладони, суетливо застучали по стёклам, заелозили по толстой материи, словно в сюрреалистичном кино.

Я перевалилась через сиденья вперёд, плюхнулась за руль, втащила за собой Алису, выжала сцепление, воткнула передачу… Машина дёрнулась, взревела, вскочила на дыбы – и тут же заглохла.

— Поехали, поехали! — отчаянно визжала девочка, вжимаясь в широкий подлокотник между сидений – подальше от искажённых голодом гримас и жадных рук, яростно барабанящих в стекло. — Почему мы не едем?!

— Да я стараюсь! — воскликнула я, в панике выискивая позабытую кнопку зажигания. — Никогда раньше такое не водила!

Вот она! Нажатие неверной рукой – и машина ожила, пробирая до костей басовитым рыком. Спереди, над кенгурятником показалось искорёженное злобой лицо, грязные лапы ухватились за хромированную трубу, и оборванец, сверкая бордовыми глазами, влез на бампер. Упав на капот, он пополз вперёд, к лобовому стеклу.

Сцепление, передача, газ…

Внедорожник рванул, отшвырнув монстра с капота, и понёсся прямо на забор. Я вывернула руль, с грохотом снесла ограду и, едва не врезавшись в стену, вылетела на дорогу – прямиком в гущу заражённых. «Райно» затрясло, худые тела застучали о кенгурятник, будто град по жести, а в подвеске и в зубах отдавался густой, мокрый хруст раздавленных тел. Джип проплыл десяток метров, раскидывая заражённых, как кегли, подминая их под себя, и устремился вперёд, прочь из посёлка…

Алиса, стоя на коленях на сиденье, смотрела назад, сквозь прорезь тента. Её дом, её крепость, теперь был лишь силуэтом под чёрным покрывалом дыма. А сбоку, вплотную к Спинетте подступал степной пожар – высокий ковыль вдоль окраины посёлка уже поедали языки пламени. Неприступный замок принцессы уменьшался в размерах, пока совсем не скрылся из виду. Чёрная извилистая лента автодороги понесла нас вперёд, за холм меж высоких зарослей под оранжевым солнцем.

Впереди снова была неизвестность. Но теперь я буду в ней не одна.

— Алиса, — позвала я, прислушиваясь к боли в спине, которая ушла вглубь, и постепенно усмиряя дыхание после пережитого шока. — Ты просто молодец.

— Вы так думаете? — тихо спросила она. — Я очень испугалась, и они чуть не достали нас.

— Напротив, ты невероятно смелая.

— Честно?

— Мы с тобой теперь боевые подруги. — Я серьёзно взглянула на неё, и в её глазах поймала что-то новое – хрупкую ниточку доверия. — Так что давай на «ты». Договорились?

— Договорились, — она кивнула, и на лице её наконец дрогнула первая за всё это время настоящая, робкая, совершенно неуместная после всего этого ада улыбка.

Улыбка выжившей. Улыбка, что была дороже всего золота Пироса…