Они пели. Незнакомец – мелодичным баритоном, Алиса – сбиваясь на высоких нотах, но с безудержным энтузиазмом. Они орали каждую вторую песню в старом плейлисте с компакт-кристалла, что гремел из колонок «Носорога». Иногда, когда лилась русская баллада, незнакомец лишь молча кивал в такт. Иногда невпопад подвывал Оскар. Порой и я, сама того не замечая, подхватывала незнакомый припев, поражаясь причудливому караоке-кружку, в который угодила. Причудливому – это ещё мягко сказано.

Над линией горизонта постепенно проявлялся серебрящийся призрачный купол – предвестник нового дня, – и с его ростом таяли звёзды на тёмном небосводе. Сквозь приоткрытое окно задувало прохладой – вечным спутником нового дня на любой планете. Возвращающаяся звезда гнала перед собой спрессованную волну ночного холода, стирая границу между светом и тьмой…

Я вела машину. Полбака бензина, ровная дорога, жизнерадостное пение вокруг меня – всё было почти так, как должно быть. Я была в пути – это было моё естественное состояние. И на мгновение мне показалось, что я наконец-то проснулась, а весь этот ад с бродячими трупами и предательствами остался в дурном сне. Что сейчас я обернусь и увижу на пассажирском кресле Марка, подложившего под голову свёрнутую куртку и дремлющего под гул двигателя. И даже почувствую знакомый запах его дешёвого одеколона…

Иллюзия длилась ровно до того момента, пока из канавы на обочине не восстал серо-коричневый силуэт. Поднявшись в полный рост, он выпрыгнул прямо на середину дороги и понёсся, ускоряясь, навстречу трёхтонному металлическому снаряду. В последний миг я передумала объезжать его и просто вжалась кресло, покрепче сдавив «баранку». На долю секунды перед кенгурятником мелькнуло что-то аморфное и тёмное – и два красных огня, сверкающие безумием. Хруст, глухой влажный удар в днище…

Хоровая песня незнакомца и девочки оборвалась на полуслове, остался лишь звук из колонок, а Алиса вместе с Оскаром уже прятались в кузове, зарывшись в кучу игрушек.

Я пробормотала:

— Даже животные, ослеплённые огнями, просто встают как вкопанные. А эти – бросаются в бешенстве.

— У тебя рука не дрогнула, — заметил незнакомец. — Взяла и размазала его по бамперу. Кстати, насчёт руки. Я всё никак не спрошу, вроде как неэтично, но всё же…

— Исход с Кенгено, — кратко ответила я.

— Вот как…

Я пожала плечами.

— К прошлому привыкаешь. Даже к такому. А уж к тому, что те существа уже перестали быть людьми, и подавно…

— Да, этих сразу видно. Их не спутать с живыми при всём желании.

— Я уже даже не замечаю, что на них надето, — сказала я, сосредоточившись на дороге и удерживая руль обеими руками. — До того всё посеревшее и одинаковое от грязи. Но те, кто обратился недавно, выглядят почище. И они, насколько я поняла, самые прыткие.

— Внешний вид не так уж важен, — протянул пассажир. — А вот походка, сама манера двигаться…

— Не говоря уже про выражение лиц, — вставила я.

— Знаешь, есть такое понятие – «зловещая долина»? Когда робот или кукла почти как человек, но какая-то мелочь выдаёт неживое. И от этого – мурашки по коже. Так вот эти… Они все попали в эту долину. Движения у них рубленные, неестественные.

— А причём здесь долина? — спросила Алиса сзади.

— Сильный эмоциональный провал, — пояснил незнакомец. — Когда сами эмоции вдруг падают до страха или отвращения. Эти твари заметны издалека, и это очень хорошо.

— Если только не поджидают в засаде, — заметила я.

— Их и слышно неплохо.

— И по запаху можно учуять за километр…

— Перестаньте! — тоненький, но резкий голос Алисы прозвучал сзади. — Я не хочу это слушать!

— Ладно, — вздохнула я. — Сменим тему. Лучше расскажи о себе, попутчик. Ты, значит, психолог?

— Нет, — мотнул головой мужчина. — Я архитектор-проектировщик.

— И что же ты проектируешь?

— Жилые дома. Больше десяти моделей прошли приёмку в столичном совете и активно строятся… В смысле, строились.

— Если честно, услышав слово «архитектор», я себе представила что-то грандиозное. Но жилые дома – это очень хорошо, — похвалила я его.

— Хоть и скучновато, — вставила Алиса.

— Скучновато? — Архитектор усмехнулся. — Зато честно. Никакого гигантизма. Проектируешь не памятник для себя, а чьё-то будущее утро. Чашку кофе на балконе, вид на лесопарк… Если попадёте в новые кварталы Ла Кахеты, обратите внимание на семиэтажки с угловыми балконами. — Мужчина наставительно поднял палец вверх. — Это мои.

— Обязательно, — пообещала я. — Когда будет подходящий случай.

Незнакомец невесело усмехнулся.

— А как вас зовут? — спросила Алиса. — Вы ведь так и не представились!

— Кое-кто решил, что мне лучше оставаться инкогнито, — пожал плечами мужчина. — Наверное, чтобы вы не сильно ко мне привыкли, потому что скоро мне придётся сойти.

— Это неправильно, — решительно заявила девочка. — Мы знаем, как зовут Оскара, а вас – нет.

Мужчина вопросительно покосился на меня, и я хмыкнула:

— Валяй. Хуже уже не будет.

— Меня зовут Леонардо, но можно просто Лео. Ты – Алиса. — Он указал большим пальцем через плечо. — Ну, а ты? — спросил он у меня.

— Лиза.

— На мать с дочкой вы вроде не похожи… Сёстры?

— Считай, что так.

— И куда держите путь?

— Воссоединяем семью, — уклончиво ответила я.

Добавить было нечего. У Алисы была призрачная надежда, а у меня – только Алиса. Единственная причина двигаться вперёд.

— Кто может быть ближе, чем семья? — согласно кивнул Лео. Помолчал, глядя на набегающую дорогу. — Особенно в столь тяжёлые часы… А ты чем занималась до всего этого? Кем работала?

«Сказать правду?» Я метнула взгляд на Алису в зеркале заднего вида. «Нет, это будет лишним».

— Последние несколько лет только и делала, что моталась между звёзд, — буркнула я, впиваясь взглядом в дорогу.

— Правда? — живо заинтересовалась девочка. — Это так здорово! Расскажи!

— Да ничего особенного, — замялась я. — Просто курьерская работа. Привези то, доставь это…

— Ничего особенного? — хмыкнул Лео. — Лао Цзы говорил: испытай один раз полёт, и твои глаза навечно будут устремлены в небо. Однажды там побывав, на всю жизнь обречён тосковать о нём.

— Наверное, ко всему привыкаешь, — тихо сказала я.

— Я никогда ни на чём не летал, но я тебе не верю, — заметил он и иронично улыбнулся. — И ты сама себе не веришь. Просто, быть может, подзабыла. Чтобы это понять, вспомни момент полёта и прислушайся ко внутренним вибрациям.

Я хотела огрызнуться, отмахнуться, но слова застряли в горле. Он бил в самую незащищённую точку – в ту часть меня, которую я давно объявила мёртвой. А ведь ощущение падения – невесомости, замирания сердца в груди – было живо во мне, как будто я летала вчера. Стоило лишь на секунду отпустить память, и я снова чувствовала лёгкость в теле, слышала рёв атмосферы вокруг обшивки шаттла, видела, как далёкая звезда мерцает в чёрной бархатной тьме за иллюминатором. И чувствовала детскую, забытую радость.

Всё это было. Всё вместе – это и есть полёт… А теперь он был недостижим, как та самая звезда в иллюминаторе, и тоска по нему была единственным доказательством, что я ещё жива…

Небо за лобовым стеклом неумолимо светлело, отвоёвывая мир у ночи. Из кузова доносился грохот и заливистый смех – Алиса и Оскар носились по всему пространству, будто знали друг друга всю жизнь. Собака, фыркая, таскала за лапу потрёпанного плюшевого волка, а девочка, хохоча, пыталась отнять игрушку, хватая её за уши. Некогда тихая и замкнутая, Алиса раскрепостилась, забыв обо всех невзгодах.

На секунду меня пронзила вспышка чёрной, иррациональной злости. «Как она может? Как она смеет смеяться, когда он сидит и считает свои последние минуты, а я сжимаю руль, чувствуя, как с каждым метром приближается момент, когда мне придётся…» Я прикусила губу. Сдавливала её, пока не почувствовала вкус крови. «Нет. Нет! Я должна быть благодарна ей за этот хрупкий смех! Он – единственное, что ещё удерживает этот мир на краю пропасти…»

Лео первым нарушил тишину, голос его был ровным, медитативным.

— Знаешь, я всегда поздно вставал. Не мог заставить себя подняться пораньше. А потом весь день куда-то бежал сломя голову, суетился, ездил по объектам, чертил и исправлял, исправлял и чертил… Но у меня был вечер. Я ждал его, чтобы взобраться на одну из крыш и проводить Льва за горизонт. — Он немного помолчал, глядя на набегающую разделительную полосу, как на нечто успокаивающее – на бесконечное повторение. — Я обожал закаты. Иногда думал: вот он, единственный момент дня, когда я по-настоящему живу, а всё остальное – досадная суета.

Его слова звучали так, будто он уже смирился – а я ненавидела смирение. Я боялась его всей душой.

— И что, теперь, в конце, только это и осталось? — спросила я, и вопрос прозвучал резче, чем хотелось. — Перебирать в голове старые картинки?

Он ответил не сразу. Его пальцы медленно постукивали по колену, отбивая несуществующий ритм. Тик-так. Тик-так. Отсчёт времени.

— Вроде того, — наконец сказал он. — Они и есть самые ценные. Как пазл, который наконец сложился. А закат… — протянул Лео, представляя себе, наверное, заходящее солнце. — Линия горизонта – это разрез. Срез реальности, где видно землю, небо, границу между ними. А цвета – как указания по отделке: какими будут последние штрихи, когда день кончится… А ты стоишь, смотришь на это всё и понимаешь, что этот проект… он совершенен. И ты к нему не имеешь никакого отношения. Ты просто свидетель, и это… смиряет.

— Вся жизнь проносится перед глазами, — пробормотала я скорее себе, нежели ему, глядя на дорогу. Старая присказка, которая вдруг обрела вес и вкус могильной земли.

— Как бы ни печально было оглядываться назад… это всё равно прекрасно, — сказал Лео. — Словно закат. Я запомнил много закатов.

Я почувствовала, как во мне закипает странная, едкая злость. Не на него, а на ту тихую, обречённую ясность в его голосе. На это примирение. Мне хотелось трясти его за плечи, кричать: «Борись! Злись!» Потому что его покой был зеркалом, в котором отражалось моё собственное, давно похороненное отчаяние. И это пугало больше всего.

— Что остаётся, если ты все свои рассветы проспал? — бросила я, и голос сорвался на хрипоту, обнажая эту самую ярость. — Лицезреть закаты. Хоть закат и приближает нас к концу.

— Но было бы глупо обвинять закат в том, что он медленно нас убивает, верно? —усмехнулся Леонардо. — Всё равно, что корить часы за то, что время идёт.

Я смотрела, как багровая полоса на горизонте медленно бледнеет, уступая место холодному, безжалостному началу дня. Новый цикл. Для него это утро станет последним, а для нас с Алисой – начнёт ещё один, очередной день выживания.

— Не знаю даже, что убивает быстрее, — сказала я тихо. — Закат, рассвет… Осознание, что этот рассвет для тебя – последний… Или надежда, что после него будет что-то ещё.

— Ничего из вышеперечисленного, — вздохнул он, но голос его был полон умиротворения, которое так бесило и пугало меня. — Просто время имеет свойство кончаться. А рассвет – это лишь начало нового цикла, как закат – его окончание. Старый период завершился, новый наступил, но окончательный финал… он ещё впереди. Не потому, что предначертанный путь не пройден, а потому, что просто пока ещё остаётся немного времени…

Он замолчал. А потом едва слышно, самому себе прошептал простую человеческую правду:

— Мне бы ещё… самую малость времени…

Некоторое количество этого самого времени назад я вывела внедорожник на двухполосную трассу. Пренебрегая опасностью, я спешила к месту назначения. Болезнь, которая поселилась в Леонардо, была новая, неизученная и непредсказуемая, и что-то подсказывало, что обещанных шести часов у нас могло просто не быть.

Дорога была ровной и прямой, как стрела. С высоты кабины «Носорога» я издалека видела брошенные машины – они вырастали из полутьмы, как грибы после дождя. Грузовики, легковушки, ржавый автобус, застывший с распахнутыми дверями… Внедорожник послушно нырял с полосы на полосу, перескакивая через обочину, уворачиваясь от пыльных металлических надгробий.

Мертвецов становилось больше. Они копошились в предрассветных сумерках, растерянно бродили в траве, натыкались на кусты, спотыкались о бордюры и, заслышав рёв мотора, разворачивались и бросались вперёд – бессмысленно и яростно, – чтобы через секунды раствориться в зеркале заднего вида.

Дамба приближалась.

Все мы, включая Оскара, напряжённо всматривались в набегающую из сумрака разметку. Слева, поверх канавы, за насыпью и сотнями метров жухлой степной травы в полутьме вызревающего дня уже мелькали отдалённые стены кальдеры – оранжевые, грубые, покрытые белыми прожилками минеральных отложений.

Четыре пары наших глаз выискивали за изгибом дороги дугу плотины, старательно избегая чудовищ, которые небольшими группками слонялись по канаве у обочины и вдоль дорожного полотна. Глухие удары в корпус участились, превратившись в зловещий барабанный бой, отбивающий такт нашего движения.

И тут память нанесла свой удар.

Я уже видела этот пейзаж. Мельком, из окна машины, несколько лет назад. Мы с Марком тогда мчались по Пиросу, пустившись в автомобильное путешествие. За рулём был он, а я, развалившись на пассажирском кресле, спорила с ним о чём-то глупом и смеялась…

Камень вспух в горле – я резко тряхнула головой, отгоняя призрак прошлого.

Финальный подъём – и за последней горкой во всей красе развернулась она.

Дамба.

Циклопическая стена из серого бетона, намертво перегородившая мир. Творение человеческого разума, бросившего вызов природе. И тут же – природа, принявшая вызов: слева уходила в дымку паутина каньонов; древний, высохший шрам на лице планеты, уводящий взгляд к самому горизонту.

Из многочисленных отверстий в бетонном подножии низвергались тонкие, пенные струи. Плотина работала – беспристрастно и неумолимо, как и положено машине. Как часы, отсчитывающие чьё-то последнее время.

Кинув наконец взгляд на дорогу, коромыслом пересекавшую дамбу, я ударила по тормозам и рефлекторно выключила фары.

Вся дорога вдоль плотины, от парапета до парапета, кишела мертвецами. До толпы было метров двести, но в предрассветном мареве она казалась единым шевелящимся телом – тёмно-серой массой, увенчанной пеной бледных, безликих голов. Разноцветными железными островками в толпе тут и там возвышались оставленные машины.

— Идём на таран? — спросил Леонардо.

— Увязнем, — пробормотала я. — Их слишком много, не пробьёмся.

— Зато какая славная компания, чтобы встретить рассвет, — горько усмехнулся Лео. — Оскар, согласен?

Оскар, словно всё понял, жалобно взвыл и спрятал морду в лапы, всем своим видом показывая: «Нет, не согласен. Ни за что».

По ту сторону металла в дверь ударила скрюченная ладонь, и в нижней части бокового стекла возникло серое лицо с бордовыми провалами глаз. Сморщенные, как у тысячелетней мумии губы заелозили по стеклу, оставляя на нём грязные разводы. Тем временем толпа в отдалении колыхнулась, и от неё стали отделяться силуэты – ближайшие мертвецы уже заметили машину.

— Двигаем к объезду. — Я воткнула заднюю передачу и попросила: — Алиса, сверься с картой, пожалуйста.

Машина резво сдала назад, развернулась посреди дороги и покатила в обратном направлении. Поворот на ближайшем перекрёстке был одобрен штурманом Алисой, и дорога побежала чуть в отдалении от берега, вдоль лениво ползущих к дамбе вод искусственного озера, терявшегося в туманной дали.

Лео опустил окно, впуская в салон зябкий утренний холод, и глубоко вдохнул.

— Не судьба мне встретить рассвет на дамбе, — разочарованно протянул он.

— Нет худа без добра, — сказала Алиса. — Зато мы её увидели, и она очень красивая. Если бы только не больные…

Сжимая в руке бутылку воды, Леонардо смотрел в опущенное окно на бегущие мимо заросли, заборы и светлеющие пустые домики.

— Сверни здесь, — неожиданно потребовал он, указывая рукой на неприметный съезд с дороги впереди.

— Зачем? — насторожилась я, замедляя ход автомобиля. — Куда?

— Вот здесь, на грунтовку… Я обещал сказать тебе, если что-то изменится, — произнёс он, внимательно разглядывая бутылку с водой. — Я чувствую… что-то.

— Что чувствуешь?

— Краски… Слишком яркие. — Он зажмурился, с силой потирая веки. — Всё светится, режет глаза. А звуки… В голове эхо, каждый шум раскалывается надвое.

— Что, вот так сразу? — мой голос стал жёстким, а всё существо сфокусировалось на холодной тяжести пистолета под сиденьем. Он не бредит. Он описывает то, что видит. — А память ты случайно не теряешь? Покопайся в закромах.

— Я всё ещё помню, как попал сюда… Но… кажется, кое-что и впрямь потерялось… Оскар… Я забыл, как познакомился с тобой…

— Оскар… А сколько ему лет? — спросила я, стараясь звучать нейтрально.

— Не помню… Семь, кажется… Нет, подожди… Не могу вспомнить…

Меня будто окатило ледяной водой. Такое не забывают. Значит, процесс пошёл – и пошёл быстро. У Рамона память угасала, как свеча – последними вспыхивали детские воспоминания. Здесь же она рушилась, как подкошенная стена. Моя рука сама потянулась вниз, к холодной стали под сиденьем. «Разницы нет», — сухо констатировала часть моего мозга, та, что уже проходила через это однажды. — «Итог всё равно один».

А вот и съезд, прямо перед нами. Плавный поворот руля – и под колёсами шелестит гравий и замятая трава. Просёлочная дорога шла под разлапистыми, но куцыми деревцами. Впереди, за кустами маячил узор железной ограды и серое аморфное пятно стены.

— Эта вода… — его голос сорвался на хриплый шёпот. Он уставился на бутылку, и его пальцы задрожали, будто касались раскалённого металла. — Она… воняет смертью. Гнилью… Я не могу…

Бутылка выпала из его руки и глухо упала на резиновый коврик. Лео отпрянул к своему окну, вытирая ладонь о штанину с такой яростью, словно кожа горела.

— Страх, — прошипел он, отворачиваясь и глядя в стену зелени за окном. — Нет, не страх. Инстинкт… Как будто внутри что-то кричит, что это – яд. Чистейший, концентрированный яд. И ненависть… Боже, какая ненависть ко всему живому, что может это пить…

Заросли расступились, открывая заросший бурьяном пустырь. Посреди него, в окружении нескольких десятков немых холмиков с покосившимися деревянными крестами, стояла старая дощатая церковь. Штукатурка осыпалась, обнажая древнее серое дерево, а крест на колокольне скривился, будто устало опустил голову.

— Останови, — попросил Лео. — Здесь моя конечная.

Я выжала тормоз, двигатель захлебнулся и затих. В этой внезапной тишине, оглушительной после долгого рокота мотора, было слышно только его тяжёлое, хриплое дыхание. Ход невидимых часов, отсчитывающих время до неизбежного.

— Почему мы остановились? — взволнованно вопросила Алиса из кузова.

— Алиса, сиди внутри. Не выходи. — Мой голос прозвучал резче, чем я планировала – не просьбой, а командой. Приказом на грани срыва.

Она не спросила «почему». Она молчала. Поняла.

— Я больше не буду подвергать вас опасности, — сказал Лео. — Моё время на исходе. Но я, кажется, только теперь кое-что понял в этой жизни…

Мужчина вышел наружу и сделал несколько неверных шагов к ограде. Пошарив за сиденьем, я нащупала лежащий в нише арбалет. Алиса в полной тишине помогла его достать, и в ладонь лёг тяжёлый приклад самострела.

Приоткрыв дверь, я спрыгнула на землю и огляделась по сторонам. Тотчас сбоку зашуршали кусты, сквозь ветви продрался заражённый в сером оборванном костюме и трусцой припустил в мою сторону. Я вскинула арбалет, прицелилась аккурат между глаз, выдохнула и отсчитала три секунды.

Обезображенная гримасой голова в прицеле приблизилась, и я нажала на спуск. Болт со свистом сорвался с направляющей и вонзился в череп доходяги по самое оперение. Тело рухнуло в пыль.

Болт торчал из черепа, как вбитый гвоздь. Вытаскивать – значит пачкаться в заразе, терять время. Значит, ещё один в расход. Значит, осталось три… Я механически взвела арбалет, чувствуя, как в животе закипает знакомая, холодная злость на этот мир, где даже смерть приходится считать, как патроны.

А Леонардо даже не обернулся – он заворожённо глядел на церковь. Потом опустил взгляд на руки – они тряслись, словно у больного Паркинсоном.

— Моё предложение всё ещё в силе, — сказала я, закладывая новый снаряд под прижимную пружину.

— Не надо, — не оборачиваясь, ответил он. — Не бери на себя этот грех. Его хватит и на мою душу.

Горький смешок сам сорвался с моих губ. «Что за душа? Что за грех? Я уже давно потонула в нём, ну а здесь, в этом аду, единственный грех – это слабость».

Леонардо раскинул руки, глядя ввысь, на покосившийся крест, на грубые доски церкви, на белеющее небо, и воскликнул:

— Так хочется задержаться здесь подольше! В этом прекрасном мире! — Затем голос стал тихим, почти мечтательным: — Всё вокруг такое… невыносимо красивое, — выдохнул он с восторгом, от которого похолодела спина. — Каждая выбоина на камне, каждый изгиб ржавой ограды… Они поют. Ты слышишь? Всё хочется рассмотреть, запомнить, слизать, как мёд…

— Вот только главное не обещать себе слишком много, — вырвалось у меня вдруг – зло и саркастично.

Прикрытая водительская дверь вдруг распахнулась, из неё выпрыгнул Оскар и в три скачка оказался возле хозяина. Встав на задние лапы и опёршись на мужчину передними, пёс жалобно заскулил.

— Дружище… тебе придётся остаться с ними. — Голос Лео внезапно охрип, задрожал. Он прижал морду пса к своей щеке, чувствуя на коже шершавый, тёплый язык. Его рука вцепилась в загривок Оскара – не лаская, а удерживая, сжимая так, что костяшки пальцев побелели. — Мне пора… А ты… ты иди. Слушайся Лизу. Она… она своя.

Собака всё лизала человеку лицо, а человек ласково трепал животное за холку. Они застыли, словно высеченные в камне – человек и его друг.

И тут Леонардо повернул голову. Его глаза… Я не видела этого раньше, потому что Рамон преобразился тихо, накачанный снотворным. А теперь я воочию наблюдала, как алый туман заливал белок, сливаясь с радужкой в одно кровавое болото. Зрачки, ещё секунду назад отзывавшиеся на свет, теперь были лишь тёмными дырами в этой красноте. Не страшными. Пустыми. В них не осталось ни просветления, ни страха – только плоский интерес. Пока не голодный, но уже неживой. Зеркала души затянулись матовой плёнкой.

Нет… Белок должен быть именно белым – эволюция распорядилась так неспроста. А ещё я поняла – это не кровь. Это нечто другое, хоть и очень похожее на кровь.

— Теперь я не буду прятаться. — На губах Лео заиграла странная, просветлённая улыбка. Он поднялся и сделал шаг от нас, к церкви. — Наверное, в первый раз за долгие недели. А может быть, месяцы и годы, если посудить философски… Вот, что это такое – настоящая свобода! Когда прятаться уже не нужно.

— Ты куда? — растерянно спросила я. — Я же ещё могу… Ты только скажи…

— Встречать свой рассвет, — ответил он и неровно, торопливо зашагал к церкви, а на полпути воскликнул вполоборота: — Оскар, помни меня, не грусти и уезжай с этими людьми! С ними ты будешь там, где достаточно!

— Надеюсь, твои молитвы помогут, — пробормотала я вполголоса с горькой усмешкой на губах и растущим комком в горле. Он услышал мои слова.

— Одной молитвой мир не починить! — его голос сорвался на хриплый, неестественный визг. — Но любому делу… любое дело…

Он не договорил и пошёл дальше, прочь. Стоя у железных ворот и высунув розовый язык, собака провожала взглядом своего хозяина, который взбежал по деревянной лестнице на крыльцо, рывком распахнул дверь и исчез в чёрном зёве портала. Дверь молчаливой церквушки захлопнулась за ним с таким грохотом, что с досок посыпалась серая краска.

А я никак не решалась уехать. Глупая, иррациональная надежда шептала: сейчас дверь распахнётся и он выйдет, улыбаясь, сверкая белозубой и белоглазой улыбкой, и мы поедем дальше, и они с Алисой снова запоют, а собака будет скакать по просторному кузову…

Тихий, протяжный вой Оскара разрезал этот мираж, как ножом. Он сидел, уткнув морду в пыль, и выл. Длинно, безнадёжно, на одной ноте. Он-то знал. Знает это с самого начала, с самого сотворения мира. И этим звуком он ставил точку там, где я пыталась нарисовать запятую.

— Пошли, Оскар, а то к нам уже гости идут, — позвала я и сделала шаг назад, к двери «Райно».

Справа, из-за кустов выползла кособокая тень и заковыляла в нашу сторону. Дверь машины была открыта. Оскар, тяжко вздохнув, в последний раз посмотрел на церковь, кое-как, со второго раза запрыгнул в салон и перебрался в кузов. Я нырнула за руль, повернула ключ зажигания, и двигатель взревел, разрывая тишину этого святого и страшного места.

Первый луч зари брызнул на шпиль церковной башенки, и в тот же миг грянул колокол.

Звук ударил не только по ушам – он прошёл по земле, отдался в костях, подняв с дороги облако пыли, а с деревьев – чёрные, каркающие стаи. Это был не просто звон – это был удар. Такой же глухой и всесокрушающий, как взрыв «Рарога». Он сотряс воздух, и незримая волна покатилась по округе, сминая тишину и мои последние сомнения.

Появившаяся было из-за кустов троица оборванных чудовищ встала, как вкопанная. Они смотрели наверх. Туда, где в колокольне свой новый разбег уже взял массивный язык из кованого железа.

БОМ-М-М!

И тут до меня дошло. Не умом – спинным мозгом, инстинктом выжившего. Пальцы сами сжали руль. «Он не звонит. Он работает». Это не отчаяние – это диверсия. Точечный, звонкий удар по самому примитивному инстинкту этих тварей: иди на звук. Он оттягивает их от плотины. От нашего пути.

Если заражённые просто следуют за любыми раздражителями, со звуком у него вполне может получиться. Есть учесть, что шум плотины как раз и собрал там всю эту огромную толпу…

— Алиса, пристёгнута? Держись за ручки и закрой глаза! — крикнула я, уже выжимая сцепление и втыкая передачу. — Поняла?!

— Поняла!

БОМ-М-М!

Протяжно завыл Оскар, я крутанула руль и дала по газам. Если дамба сзади и справа, мой путь лежал прямо через эту троицу растерянных доходяг. Я устремила машину вперёд, палец уже лежал на кнопке стеклоподъёмника – чтобы салон не забрызгало. Но в последний момент руль сам дёрнулся в сторону. «Нет. Он зовёт их к себе не за тем, чтобы я давила их здесь».

«Райно» с хрустом и грохотом врезался в кусты, пролетая мимо ошалевших нелюдей, идущих на звон.

БОМ-М-М!

Ломая заросли, «Райно» лавировал между чучелами, бегущими лёгкой рысцой к источнику протяжного металлического звука. Лишь почти в упор завидев машину, они безуспешно пытались переключить внимание, но с новым ударом вновь устремлялись вперёд, мимо нас.

В голове, без всякой команды, сложился маршрут: дуга в пару километров через подлесок, чтобы выйти к дамбе с тыла. Оттуда, где мы были под утро. Гром колокола был нашим акустическим щитом, прикрывающим манёвр. Он слепил их, указывая единственную точку во Вселенной, оставляя нас в тени его рёва.

— Как думаешь, там уже расчистилось? — спросила я Алису, заваленную плюшевыми игрушками.

— Будем надеяться, они слышат, — ответила девочка.

— Ещё как слышат!

Колокол гремел на всю округу, Оскар подвывал в такт каждого удара, а Алиса в обнимку с собакой тряслась в кузове в окружении своих мягких приятелей. Машина лавировала между раскидистыми деревьями с позолоченными восходящим солнцем верхушками. Тут и там колючие кусты отвоёвывали себе целые площадки в разлапистой тени, которая будет спасать их весь предстоящий долгий день…

Заросли закончились стремительно, и «Райно» выскочил на бугристый склон холма. Распахнулся вид на разлом, утопленный в тени стен каньона, очерченных рассветом. Полумесяц дамбы, накрытый утренним сиянием, заметно поредел.

Растянувшись в плотную вереницу, перемешиваясь и подталкивая друг друга, толпа смещалась правее и приминала заросли прибрежной осоки. Самые резвые добрались уже до первых домиков, стоящих вдоль объездной дороги.

— Бом-м-м! — следующий удар колыхнул листья где-то позади, а в голове, словно неоновая вывеска, горели слова из песни:

«Выбор смерти на свой риск и страх… На свой риск и страх… Выбор, когда выбора нет…»

Джип тем временем катился под уклон и заходил за крутой холм, на круг к трассе, по которой мы выбрались сюда получасом ранее. Миновав уже знакомую и совершенно пустую канаву на обочине, машина устремилась под горку, чтобы затем подняться, перевалить через холм и выйти прямо к плотине.

На самой верхушке холма солнечный луч рассёк лобовое стекло и ударил в глаза. В низине, на плавном повороте дороги импровизированной полосой препятствий были раскиданы автомобили, а чуть правее огромная толпа мертвецов, растянутая в длинную вереницу, разом обернула головы на джип, с рычанием несущийся по асфальтовой дороге.

И в этот момент колокол сорвался. Не умолк – сорвался на последнем, хриплом, дребезжащем ударе, который истаял в воздухе, как стон.

Тишина, навалившаяся следом, была плотнее и оглушительнее любого грома. Даже рёв двигателя казался теперь жалким шёпотом в этой ватной, мёртвой пустоте.

Словно заправский гонщик мимо зрителей, я пронеслась вдоль засуетившейся толпы и принялась юлить меж туш заброшенных машин. Многочисленные доходяги, которые не успели покинуть дамбу, колотились в бока джипа, с грохотом отскакивали от бампера, попадали под колёса.

Затор, хоть и прореженный, казался бесконечным. Я вписалась в этот кошмарный слалом, руль лихорадочно метался в руках. Удары по корпусу были уже не ритмичным барабанным боем, а хаотичной, отчаянной дробью – последними судорогами привлечённой и обманутой орды. Каждый удар теперь отзывался в тишине отдельно, жёстко, как пинок гроба.

Сквозь боковое стекло слепило зарево нового дня.

Впереди показался конец затора. Я вжала педаль в пол, и «Носорог», рыча, рванул вперёд. Удары о корпус участились, превратившись в сплошной грохочущий ливень. Машина прыгала по телам, распластавшимся на асфальте – и с одним особенно жёстким ударом снизу донёсся не стук, а короткий, сухой хруст – звук ломающейся кости или лопнувшей тяги. Руль дёрнулся, на мгновение став чужим, упрямым.

Метр за метром, удар за ударом, вираж за виражом – дамба, наконец, закончилась, выпуская нас на дорогу, на ровное набегающее полотно. Алиса, вцепившись в рукоятку обеими руками, сжалась в комок и спрятала голову, а Оскар, усевшись в корме фургона, тихонько подвывал, провожая взглядом удаляющуюся плотину.

Впереди лежала чистая дорога. Мы прорвались. Спаслись.

И только теперь, в оглушающей тишине, сквозь навязчивые поскрипывания в шасси, до меня дошла вся чудовищная грандиозность его жертвы. Он не просто умер. Он стал дирижёром. Одиноким колоколом на кладбище, оттянувшим на себя всю музыку ада, чтобы мы смогли проскользнуть в образовавшуюся паузу. Он купил нам эту дорогу.

Я сжала руль так, что титановый хват оставил вдавленные следы в алькантаровой оплётке. Внутри что-то рвалось на части – одно хохотало истерическим смехом архитектора, бросающего вызов самой смерти, а другое – выло, как Оскар. А третье – самое страшное – просто молчало и слушало скрип. Звук, который стал нашим новым попутчиком…