Покончив с этим разговором и не поставив перед собой иных практических задач, требующих немедленных действий, женщины полностью посвятили себя платью. Когда из столовой внизу донесся звук гонга, Элис продолжила намечать переделки и дополнения, не прерывая своего занятия и игнорируя призыв к обеду.

– Наверное, лучше спуститься и поесть, – отрешенно предложила миссис Адамс. – Сейчас она опять ударит.

– Мам, мне нужна еще минутка. Смотри, какие будут рукава… – И возобновила шитье.

К сожалению, звучание гонга не отражало настроения бьющего в него человека. Инструмент представлял собой три металлических диска на струне; разные по размеру, они издавали довольно мелодичный перезвон, когда по ним ударяли палочкой с мягким набалдашником. Это Элис придумала заменить обычный латунный колокольчик из ее детства на данную конструкцию, но никто из семейства и представить не мог, насколько сложнее станет жизнь домохозяйства после этой сладкозвучной замены. Несмотря на печальное финансовое положение, Адамсы по-прежнему пытались держать кухарку, а так как денег на хорошую уже не хватало, приходилось мириться с присутствием взбалмошных цветных женщин и их дикарскими замашками. В руках подобной особы уместнее был бы старомодный колокольчик, делающий жизнь любого опаздывающего к столу невыносимой: его бренчание настолько походило на брань, что в сердце звонящего не оставалось ничего недосказанного. А вот размеренное постукивание замшевой палочки по китайским тарелочкам не производило сколько-нибудь грозного впечатления, оставляя слушателей совершенно равнодушными – в отличие от разъяренной кухарки. Невозможность выразить гнев мягкими, гармоничными звуками оказалась фатальной: всякий раз призыв к приему пищи ложился тяжким бременем на плечи поварихи, так что после появления гонга на и без того неспокойной кухне все чаще случались скандалы и увольнения.

Миссис Адамс восприняла возрастающую частоту смены прислуги как еще одно проявление необъяснимых несчастий, свалившихся на их дом. Платишь кухарке вдвое больше, чем несколько лет назад, она при этом готовит раза в два хуже – и никакой благодарности в ответ не получаешь. Чем больше этим людям даешь, тем хуже они себя ведут, а уменьшением жалованья дела не поправить, потому что предложишь меньше, чем они хотят, вообще никого не найдешь. Однако у миссис Адамс все еще не иссякли остатки оптимизма по данному поводу. В доме ее родителей любую повариху называли девкой, но Элис дала матери строгое наставление забыть это слово и пользоваться менее точным – девушка. Каждый раз, наняв новую кухарку, миссис Адамс в первый день с торжествующим видом повторяла: «Кажется… хотя, конечно, рано так говорить… но мне действительно кажется, что новая девушка – настоящее сокровище и это ее мы так долго искали!» Точно так же, как Элис «ждала» таинственный идеал, ее мать искренне верила в сказочную теорию, что где-то во вселенной спрятано сокровище – безупречная «девушка», которая появится и будет готовить на кухне Адамсов не четыре дня или четыре недели, а всегда.

В настоящий момент на кухне хлопотала отнюдь не она. Элис, поглощенная делами, не отпускала родительницу от платья, и они обе бездумно слушали мягкие удары гонга, а те учащались с необычной настойчивостью. Наконец их ушей достиг полный искреннего чувства голос, бесстрашный и возмущенный. Он раздавался снизу, от подножия лестницы:

– Прощевайте, говорю. Ушла я!

Входная дверь громко хлопнула.

– Как же, что это… – вырвалось у миссис Адамс.

Мать с дочкой побежали на первый этаж. Там их встретила мисс Перри.

– Она вообще не желала меня слушать, – сообщила сиделка. – Стучала и стучала в гонг и что-то все под нос бормотала, потом скрылась в своей комнате и собрала вещи. Но я все-таки ее отругала за то, что уходит через парадную дверь.

Миссис Адамс восприняла новость философски:

– Я еще утром, когда жалованье выдавала, заметила, что она что-то замышляет, поэтому не удивлена. Ладно, мистеру Адамсу ничего говорить не будем, пока новую не найдем.

Они пообедали тем, что дезертировавшая кухарка бросила остывать на столе, а потом миссис Адамс собралась мыть посуду.

– Вы и глазом моргнуть не успеете, как я управлюсь, – весело сообщила она.

Но посуду вымыла Элис.

– Я не хочу, чтобы ты это делала, – протестовала женщина, семеня за дочерью на кухню. – Руки огрубеют, а когда у девушки такие руки, как твои…

– Знаю, мам. – Элис грустно покачала головой. – Словами делу не поможешь, у нас каждая минута на счету, платье само себя не перешьет.

Причитая, миссис Адамс отправилась наверх, и Элис начала неумело полоскать тарелки, чашки и блюдца в теплой воде. Через какое-то время ее взор затуманился: перед глазами проносились яркие картинки, пустые мечтания о том, что с ней случится этим вечером. Вот она стоит, очаровательная и благородная, в пышном – идеальном – платье, с которым сейчас решительно сражается ее мама на втором этаже; стоит под цветочной аркой на входе в бальный зал; пол сверкает, все невольно оборачиваются полюбоваться ею; отовсюду сбегаются молодые люди и наперебой приглашают танцевать; но из этой крикливой толпы ее выхватывает торжествующе усмехающийся незнакомец, высокий, темноволосый, изысканный. Они танцуют, она смотрит на него с драматичной улыбкой (Элис изобразила именно ее, пока протирала вилки с ножами).

Она знала, что эти сцены из восхитительной пьесы никогда не станут реальностью, но играла так, будто все по-настоящему, и продолжала выдумывать их. В каждой присутствовали цветы – недаром мать так печалилась по данному поводу, – и это придавало еще большую важность фантазии, где Элис сначала украшала себя орхидеями, затем те уступали место охапке тяжелых роз на длинных стеблях, которую она отбрасывала, получив огромный букет белых камелий; держа их в руках, она шествовала по уходящей вдаль благоухающей галерее зимнего сада… Впрочем, в жизни все было так дорого и недостижимо, поэтому приходилось тоскливо грезить наяву. Девушка попробовала перебирать в уме тех, кто может прислать ей цветы, но таковые отсутствовали.

Порожденная фантазией жажда букета отравила сознание, и теперь Элис не сомневалась, что цветы нужны всенепременно. «Может, это тот самый вечер!» Она все еще пребывала в том счастливом возрасте, когда верится, что грядущий бал станет поворотной точкой в судьбе. И неважно, насколько разочаровывали и удручали иные вечера, ведь именно сегодняшний принесет неповторимую встречу. Великолепный незнакомец уже наверняка там.

Элис едва ли замечала собственную мечтательность, дарующую такой настрой: образы зачастую были мимолетны и исчезали в мгновение ока. Иногда предмет ее грез не представлялся таким уж чужаком, она улавливала в нем черты знакомых мужчин: у одного ей нравилась улыбка, у другого – фигура, у третьего – волосы, и временами мерещилось, что суженый скрывается в ком-то из реальной жизни, но она пока не подозревает, кто именно ей нужен, да и он сам не видит в ней ту, которая «ждет» его. Они могут узнать друг друга внезапно: по взгляду, повороту головы, оброненному слову – или даже по цветку на ее груди или в руке.

Элис медленно вытерла посуду, под конец действа уронив на пол блюдце, осколки которого, словно в полусне, замела под плиту. Вздохнув и поставив веник к окошку, девушка позволила себе посмотреть во дворик у дома. Трава, всю зиму отвратительно серая от сажи, недавно вновь пробудилась и засверкала свежей зеленью, и тут рассеянный взор Элис остановился на чем-то голубом и маленьком посреди лужайки. Несколько секунд она вглядывалась и вдруг очнулась.

Там расцвела фиалка.

Элис побежала наверх, надела шляпку, выскочила на улицу и принялась искать цветы. Нашла целых двадцать два, сочтя это хорошим знаком – именно столько ей было лет, но для букета их все равно не хватало. Больше фиалок не было, как она ни обыскивала двор.

Девушка с сомнением поглядела на букетик в руке, а затем на соседскую лужайку, но и там ничего не обнаружилось, поэтому она вернулась в дом, поставила фиалки в вазу с водой и вновь быстро зашагала прочь по улице, решительно нахмурив лоб. Дойдя до путей, она села на трамвай и поехала на окраину города в недавно открывшийся парк.

Здесь она возобновила поиски, но они не оправдали надежд: после часа внимательного осмотра местности руки оставались пустыми. Элис добросовестно обшарила все газоны, взгляд недовольно блуждал, но на подстриженной траве цветов не было, однако вскоре она добралась до полянки под дубами, не тронутой муниципальными косильщиками, и там росли цветочки, которые она сразу собрала. Девушка аккуратно выкапывала их из земли, стараясь не повредить корни, чтобы растения прожили дольше; с собой она принесла салфетку, которую смочила у гидранта и неплотно замотала вокруг стебельков.

Из-за слишком мокрого дерна она не стала опускаться на колени, терпеливо наклоняясь к земле, и когда, изнемогая от усталости, в пять вечера пришла под моросью домой, колени дрожали от напряжения, спину ломило, но в руках было три сотни фиалок. Мать охнула, увидев душистые цветы в тазу с водой:

– Бедная моя девочка! Подумать только: столько трудов, когда другим это достается по мановению мизинца!

– Пустяки, – ответила дочь. – Сейчас-то они у меня есть, и я намерена отлично провести время!

– Ты просто обязана повеселиться! – согласилась миссис Адамс, исполненная сочувствия. – Видит Господь, ты это заслужила; надо же, за каждой фиалочкой наклониться, как Он тебя, бедненькую, от такого не оградил! Наверное, прежде чем закончить с платьем, мне следует приготовить ужин. Дошью чуть позже, такое красивое получается. Уж об этом-то не беспокойся! А когда цветочками украсим…

– Интересно… – начала Элис, замолчала и отрывисто продолжила: – я думаю… ну, мне кажется… как по-твоему, не стоило ли предупредить Уолтера заранее…

– Нет, – отрезала мать. – Сказать ему – только подать новый повод разворчаться.

– Но он мог бы…

– Не бери в голову, – заверила ее миссис Адамс. – Позлится немножко, но упираться не станет; я сама с ним поговорю, а ты держи рот на замке, и неважно, что он там ответит.

Этот разговор про Уолтера касался некоторых необходимых разъяснений, и они были сделаны матерью за ужином. Элис же последовала совету сидеть да помалкивать. Для начала миссис Адамс весело рассмеялась:

– Любопытно, насколько быстро Уолтер проглотит ужин, который я так долго готовила? Сынок, жуй тщательнее! Не торопись.

Особой разговорчивостью в кругу семьи Уолтер не блистал.

– Спешу, – сказал он. – Назначено.

– Я знаю, но у тебя еще много времени.

Уолтер усмехнулся с высокомерной жалостью:

– Ты знаешь? Точно? Кофе сварила? Если нет, то не надо. Попью в городе.

Он собирался вставать и уйти; Элис бросила перепуганный взгляд на мать и прикусила губу. Однако миссис Адамс ничуть не обеспокоилась и опять рассмеялась:

– Эх, Уолтер, что ты там выдумываешь? Кофе будет через пару минут, а сначала десерт.

– Какой?

– Расчудесные персики.

– Не хочу из банки, – ответил Уолтер и отодвинул стул. – Бывайте!

– Уолтер! Все начнется не раньше девяти.

Юноша удивленно остановился:

– Что – все?

– Танцы.

– Какие танцы?

– Как какие? Бал у Милдред Палмер, конечно.

Уолтер издал смешок:

– А мне-то что с того?

– Ты разве забыл, что это сегодня, забыл? Ну что ты за мальчишка! – воскликнула миссис Адамс.

– Я тебе неделю назад сказал, что не собираюсь туда идти. – Он насупился. – Забыла?

– Уолтер! Конечно, собираешься. Я тебе весь день костюм готовила, щеткой по нему прошлась. Будешь такой нарядный и…

– В этом я нарядным не буду, – перебил сын. – Говорю же, у меня в городе назначена свиданка.

– Но ты, конечно…

– Слушай! – решительно продолжил он. – Не надо думать про меня лишнего. Мне эти танцульки у Палмеров, что слопать пару бочек битого стекла.

– Но, Уолтер…

Юноша начал проявлять признаки серьезного недовольства:

– Уолтер да Уолтер – хватит! Я не какой-то там светский хлыщ. И в компанию к этим Палмером не пойду, хоть бриллиантами меня заманивай.

– Уолтер…

– Разве я не просил перестать уолтеркать? – огрызнулся он.

– Мальчик, миленький…

– Да что ж это такое!

Тут миссис Палмер перестала притворяться веселой, приняла оскорбленный вид и посмотрела на скромно сидящую за столом мисс Перри.

– Уолтер, по-моему, мисс Перри будет плохого мнения о твоих манерах.

– Надо думать, будет, – мрачно поддакнул тот. – Особенно если я еще хоть еще разок услышу про…

Мать со всей строгостью одернула его:

– Твой отказ навестить наших друзей видится мне чрезвычайно странным, Уолтер.

– Ваших друзей! – Юный Адамс поднялся со стула. – Ваших друзей! – повторил он, направляясь к двери. – О да! Безусловно! Доброй ночи!

Обернувшись, дабы в последний продемонстрировать усмешку, он покинул комнату.

Элис выдохнула:

– Мама…

– Я остановлю его! – резко ответила мать, поспешила за увиливающим от обязанностей сыном и поймала его у входной двери, когда тот уже надел шляпу и плащ.

– Уолтер…

– Говорю тебе, у меня встреча, – буркнул юноша и толкнул было дверь, но мать схватила его за руку.

– Уолтер, пожалуйста, возвращайся к столу и доешь ужин. Я хлопотала, готовила для тебя и считаю, что ты мог бы по крайней мере…

– Ладно, ладно! Все равно ты меня не за этим догнала. Ты меня не есть заставляешь, а слушать.

– Да, слушать! – И мать еще крепче сжала руку сына. – Уолтер, умоляю! – уговаривала она дрожащим голосом. – Пожалуйста, не надо меня так сильно расстраивать!

Он как можно дальше отклонился от нее и посмотрел прямо в глаза:

– Ого! А я тебя раскусил! Что с того, если Элис пойдет на этот вечер одна?

– Она просто не может!

– Почему?

– Для нее это будет чересчур. Уолтер, всем девушкам, пришедшим туда, нужно сопровождение.

– Неужели у нее никого нет? – раздраженно спросил он. – Никого помимо меня? Почему ее никто не пригласил? Она же вроде как такая популярная, она же так старается!

– Не понимаю, отчего ты настолько жестокий, – севшим голосом заметила миссис Адамс. – Сам знаешь, отчего за ней не увиваются, как за другими девушками. Потому что мы бедны, да и происхождение у нее не то.

– Происхождение? – переспросил Уолтер. – Происхождение? При чем тут происхождение?

– Так ты пойдешь с ней сегодня? – взмолилась женщина и продолжила объяснять: – Ты не знаешь, насколько тяжело девочка все переживает, как смело смотрит бедам в лицо; нет, ты не можешь быть таким эгоистом! Ты разобьешь мне сердце, если ее разочаруешь. Сегодня днем она даже отправилась в парк Бельвью, Уолтер, и несколько часов собирала фиалки для букета. Ты пойдешь…

Уолтер был не железный, и рассказ про фиалки, вероятно, растрогал его.

– Провались оно! – сказал он и со всей силы швырнул шляпу в стену.

Мать засветилась от восторга:

– Вот это мой милый мальчик, мое солнышко! Ты не пожалеешь…

– Довольно, – попросил Уолтер. – Если я с ней поеду, ты денег на такси дашь?

– Ой, Уолтер! – Миссис Адамс опять помрачнела. – А у тебя самого нет?

– На это нет, я не собираюсь швырять денежки на ветер. И сразу скажи мне, во сколько ей надо вернуться домой. Уж разок-то ты заплатить сможешь?

– У меня вообще нет денег.

– Но у отца…

Миссис Адамс скорбно покачала головой.

– Я уже брала у него сегодня утром, не хочу просить снова: он от этого расстраивается. Он всегда был такой прижимистый…

– Да, кажется, это сильнее его, – заметил Уолтер. – Еще немного, и мы отправимся в богадельню. Тогда почему бы нам не пойти на эту распроклятую вечеринку пешком?

– Уолтер, в дождь?

– Да ладно, там чуть-чуть капает, а в соседнем квартале можно сесть на трамвай.

Мать снова покачала головой:

– Так не годится.

– Ладно, черт возьми, уломала! – нервно уступил он. – Довезу ее на чем-нибудь. За семьдесят пять центов.

– Уолтер, ты умница! – вскричала довольная миссис Адамс. – Ты сможешь нанять такси за такие смешные деньги? Чудесно!

– Не такси, – сердито ответил сын. – Будет Жестянка Лиззи[5], и прошу тебя помалкивать, пока мы в нее не сядем, договорились?

Миссис Адамс пообещала молчать.