Элис не переставала радостно щебетать и в столовой, хотя температура в комнате и горячий пар над тарелками супа окоротили бы любого менее решительного весельчака. Больше того, имелись иные – столь же неприятные, как жара – детали: увядающие розы навевали мысли не о красоте, а о бренности бытия, а испускаемый ими аромат вчистую проигрывал в соревновании с крепким амбре брюссельской капусты; у Адамса, сидящего на низком стуле во главе стола, никак не получалось пригладить вздыбленный холм накрахмаленной манишки, а Гертруда всем своим видом выражала откровенную враждебность к копушам, неспособным быстро съесть суп. Лишь миссис Адамс немного преуспела в его употреблении, остальные только притворялись, изредка пошевеливая ложками, будто и правда собирались что-то ими делать.

Задорная болтовня Элис мало кого интересовала, но была необходимой, сглаживая неловкие паузы; мать преданно поддерживала дочку воркованием одобрительного смеха.

– Вот что за странная штука эта погода! – чирикала девушка. – Вчера было прохладно, словно под сенью ангельских крыл, а сегодня все ангелы куда-то упорхнули, а дьявол не упустил возможности и принялся передвигать экватор к Северному полюсу, но по пути внезапно что-то вспомнил и отправился по другим делам, оставив экватор прямо над нами! Скорей бы уж он вернулся и уволок его подальше!

– Элис, солнышко мое! – влюбленно вскричала мать. – Какое воображение! Но боюсь, мистер Рассел может усомниться в твоей богобоязненности!

При этом она тайком подала сигнал Гертруде убирать суп, но та не ответила, и пришлось делать более явные знаки. Гертруда стояла, прислонившись спиной к стене: подбородок двигался с неспешной размеренностью маятника, налитые кровью глаза с вызовом смотрели на Рассела. Миссис Адамс кивала ей все чаще, в такт оживленным репликам Элис, но призадумавшаяся официантка продолжила призадумываться. Тихий щелчок пальцами не смог пробудить ее, как и свистящий шепот, последовавший за щелчком, отчего миссис Адамс начала проявлять признаки тревоги, но дочь сумела разрядить обстановку.

– Ну мы и учудили: есть горячий суп в такое пекло! – Элис рассмеялась. – Почему поварихе не пришло в голову вместо него приготовить нам что-нибудь холодненькое, типа желе? Наверное, все потому, что она сама по происхождению с экватора и почувствовала себя дома, когда мистер Сатана передвинул его на север. – Она оглянулась на Гертруду, стоящую у нее за спиной. – Да унеси ты уже этот ужасный суп!

Услышав прямое обращение, Гертруда, словно неохотно отказавшись от попытки бунта, наконец-то пришла в медленное движение, но при этом как будто перепутала порядок действий, проигнорировав изнемогающего от жары человечка во главе стола. Адамс жалобно посмотрел ей вслед, когда она с тремя бульонницами на подносе исчезла за дверью кухни.

– Подожди! – тихо сказал он, пытаясь вернуть непокорную. – Эй, как тебя там!

– Вёрджил, что-то случилось? – спросила жена.

– Как ее зовут?

Миссис Адамс, запаниковав, посмотрела на мужа и при этом заметила, что гость ее не видит, ибо опустил глаза куда-то вниз, к скатерти, посему позволила себе нахмуриться и затрясти головой.

К сожалению, Элис, тоже не смотревшая на мать, невинно спросила:

– Чье имя тебе нужно, папочка?

– Ну, темнокожей девушки, – объяснил Адамс. – Она у меня ничего не взяла.

– Все в порядке. – Элис улыбнулась. – Не теряй надежды. Она ушла не навсегда!

– Сомневаюсь, – ответил отец, не удовлетворившись спонтанным участием дочери. – Видок у нее был такой, как будто она не вернется.

Его реплика могла бы показаться пророческой, потому как Гертруда отнюдь не торопилась возвращаться обратно с фарфором для продолжения банкета.

Впрочем, Элис храбро встретила долгую паузу вдохновенной болтовней, подтвердив слова своей матушки о том, что «девочка никогда не унывает», ибо перерыв тянулся неприлично долго и было от чего унывать. Она отвлекала Рассела от своих родителей, отвлекала родителей от Рассела, и при этом гость ничего не заметил и не понял, чем ей обязан. Все время, не прерывая болтовни, радостно сияющие глаза Элис искали взгляд молодого человека, но за этой веселостью скрывались искренний интерес и мольба, словно она спрашивала: «Это все для тебя не слишком? Ты еще можешь потерпеть? Пожалуйста, еще немножко. Я бы ради тебя потерпела. Подай же знак, что все в порядке».

Но он лишь изредка посматривал на нее и, кажется, страдал от жары, несмотря на мужественные усилия не утирать мокрый лоб носовым платком слишком часто. Его румянец, вспыхнувший при появлении Элис с отцом, исчез, оставив влажное лицо бескровным: без сомнения, виной тому было плохое самочувствие, однако эта почти поэтическая бледность очень шла ему, служа скорее украшением. Не менее очаровательно выглядела его простодушная улыбка, слегка приподнимающая уголки губ, будто он и впрямь хотел выразить свое одобрение, но отчего-то, подобно Адамсу, чувствовал себя неуютно и потому немного извинялся, показывая, что он старается изо всех сил.

Но этим Рассел понравился главе семейства, который счел его хорошим юношей, без сомнения, самым спокойным из тех, кого Элис приводила в дом. Отец весьма ценил это качество; к тому же Рассел смутился при первой личной встрече, посему в глазах Адамса он был женихом, обладающим как сдержанностью, так и скромностью. «Сдается мне, это первоклассный, преотличный парень, – подумал мужчина, а потом, не чувствуя ни капли ревности, вспомнил других, менее приятных кандидатов на сердце дочери и добавил: – Наконец-то!»

Элис не опускала рук. Давно уже сглаживание углов – по необходимости – стало неотъемлемой частью ее нескончаемого спектакля. Она щебетала, когда подавались основные, тяжелые и горячие, блюда, но в голове кружили вопросы, столь же неотступные и жгучие, как взгляды, которые она бросала на Рассела. Почему она потворствовала маминому желанию скрыть их «стесненные обстоятельства»? Правда ли она выглядела так, будто находится, по словам мамы, «в трансе»? Но самое главное: что с ним такое? Что-то произошло? И с горькой иронией сама себе ответила: да, с ним наверняка случилось нечто похуже этого ужина.

Комнатенка, в которой все задыхались от запаха вареной капусты, раскалялась с каждой новой сменой блюд, медленно выносимых пыхтящей от негодования Гертрудой после мучительно-долгих задержек. Элис все еще искала глазами взгляд Рассела и трактовала выражение его лица дюжиной разных способов, одинаково ее пугающих; и пока на запачканной скатерти умирали несчастные розы, Элис ощущала, что на ее сердце так же тяжело, как на желудке, и готовилась умереть вместе с цветами.

На столе появился кофе, и хозяин решил проявить себя.

– Господи! – с благодушным упреком воскликнул он. – Я же хотел купить сигары. Представления не имею, что творилось в моей голове, когда я забыл за ними зайти, – пожаловался он гостю. – Сам-то я их не курю, разве что когда кто-нибудь попотчует. Всегда предпочитал трубку, крепкую и простую, но понимаю свою оплошность – надо было припасти и сигар для такого случая, как этот.

– Ничего страшного, – сказал Рассел. – В последнее время я бросил курить, но если иногда закуриваю, то, как и вы, предпочитаю трубку.

Элис вздрогнула, вспомнив их разговор по дороге от табачной лавки, когда они случайно встретились, но, посмотрев на Рассела, решила, что тот успел все позабыть. Ведь если бы он помнил, подумалось ей, он бы не сдержался и обязательно бросил на нее взгляд. Но Расселу, напротив, казалось, удалось расслабиться – впервые с тех пор, как он очутился в гостиной: он внимательно и вдумчиво слушал мистера Адамса, ухватившегося за мужскую тему в разговоре.

– Да, мистер Рассел, полностью вас в этом поддерживаю. Сигары, возможно, хороши для тех, кто может их себе позволить, особенно если трубочный табак не по вкусу, но старая добрая трубка всегда…

Он с радостью продолжил бы превозносить достоинства трубок, как обычно и делал, но тут их внезапно прервали: раздался звонок в дверь, и Адамс удивленно умолк, вопросительно подняв брови.

Миссис Адамс полушепотом приказала Гертруде:

– Просто скажи, что никого нет дома.

– Чего?

– Если кто-то пришел, скажи, что мы не дома.

– То бишь вы меня подбиваете на то, чтоб я за-ради вас наврала? – в полный голос заговорила официантка.

Вид у нее был оскорбленный, словно она ушам своим не верила, но миссис Адамс продолжала настаивать, пусть уже мягче:

– Да. И, пожалуйста, поторопись. Будь любезна, скажи тому, кто пришел, что нас нет.

И вновь Гертруда заметалась меж согласием и бунтом, и, к счастью, вновь победила ее смиренная сторона. Одарив миссис Адамс холодным насмешливым взглядом, девушка вышла. Вернувшись, она сообщила:

– Он сказал, что подождет.

– Но я же попросила тебя сделать не так, – ответила миссис Адамс. – Кто пришел-то?

– Сказал, мистер Ло.

– Мы не знаем никакого мистера Ло.

– Угу, мэм, но он вас знает. Говорит, очень нужно увидеть мистера Адамса. Сказал, подождет.

– Передай ему, что мистер Адамс занят.

– Минуточку, – вмешался мистер Адамс. – Ло? Нет. Я не знаю никакого мистера Ло. Ты уверена, что правильно расслышала его фамилию?

– Сказал, он Ло, – ответила Гертруда и устало закатила глаза к потолку. – Ло. Что он мне сказал, то я вам говорю.

Адамс нахмурился.

– Ло, – повторил он. – Может быть, Лор?

– Ло, – продолжила утверждать Гертруда. – Как сказал, так сказал.

– Как он выглядит?

– Да так, – ответила она. – Возрастом, как вы, усы щеткой, седые, очки красивые.

– Это же Чарли Лор! – воскликнул Адамс. – Схожу узнать, чего он хочет.

– Но, Вёрджил, – запротестовала жена, – хоть кофе допей, он весь вечер у нас просидеть может. А вдруг он позвонить от нас зашел?

Адамс рассмеялся.

– Думаю, звонить ему особо некуда. Не волнуйся, мы с ним пойдем ко мне наверх. Прошу простить, – сказал он Расселу и вышел из столовой.

Дверь закрылась, миссис Адамс допила кофе и, понимающе посмотрев сначала на гостя, а потом на дочь, поднялась со стула.

– Полагаю, что мне тоже надо пойти поздороваться с мистером Лором, – сказала она и уже на выходе пояснила для Рассела: – Это старинный друг моего мужа, и он очень давно к нам не заходил.

Элис кивнула и лучезарно улыбнулась маме, но стоило двери закрыться, как улыбка исчезла с ее губ, а живость испарилась; с переменой настроения изменился и цвет лица: девушка побледнела, и тут же стало ясно, что она нарумянена. Однако Рассел ничего не заметил, потому что по-прежнему не смотрел на нее, но для усталой Элис это стало короткой передышкой: хотя бы на десять секунд ее внешность отразила ее переживания. И тут же, будто использовав тугую пружину, она вернула живость на место.

– Даю пенни за ваши мысли! – воскликнула она и толкнула одну из увядших роз через стол к нему. – Даже не одно пенни, а целых два… Нет, держите лучше бедную мертвую розочку… Итак, роза за ваши мысли, мистер Рассел! Так о чем вы думаете?

Он покачал головой:

– Боюсь, ни о чем.

– Наверное, так и есть. Какие могут быть мысли в жарищу? Вы когда-нибудь нас простите?

– За что?

– Заставили вас есть такой тяжелый ужин… Нет, заставили смотреть на такой тяжелый ужин, потому что вы ни к чему не притронулись: такой уж сегодня вечер! Впрочем, избавление все ближе, приходит пора взбодриться! – Элис весело рассмеялась и, поднявшись, пошла к двери. – Приглашаю вас в другую комнату: вы исполнили свой ужасный долг и можете бежать домой, как только захотите. Я вижу, что вы изнываете.

– Ничего подобного, – сказал он, но так тихо, что Элис расхохоталась.

– Господи боже! – вскричала она. – Я и подумать не могла, что все настолько плохо!

Он тоже попробовал рассмеяться, видимо, не найдя слов для возражения, а потом проследовал за девушкой в гостиную, где она остановилась и повернулась к нему лицом.

– Все правда было настолько кошмарно? – спросила она.

– Нет же, ни капельки. Ничего подобного.

– Иными словами, конечно да!

– Отнюдь. И ваши родители, и вы были чрезвычайно милы.

– Знаете, а вы ведь за весь вечер не задержали на мне взгляда дольше чем на секунду, – проговорила она. – А мне-то казалось, что я сегодня неплохо выгляжу!

– Вы всегда красивая, – пробормотал он.

– Ума не приложу, каким образом вы об этом узнали, – ответила Элис и, сделав к нему шаг, сказала с нежным участием: – Признайтесь: вы правда чувствуете себя настолько паршиво? Может, у вас раскалывается голова или что-то еще. Выкладывайте!

– Ничего подобного.

– Вы заболели… я уверена в этом.

– Ничего подобного.

– Честное слово?

– Я действительно в порядке.

– Но если вы не… – начала Элис и с томительной тоской посмотрела на него, словно это была ее последняя надежда пробудить его к жизни. – Что стряслось, сладкий мой мальчик? – с пришепетыванием проворковала она. – Признавайтесь-ка тетушке!

Это было ошибкой: Рассел невольно дернулся и чуть-чуть отпрянул. Элис сразу отвернулась от него, комично всплеснув руками.

– Господи! Да не съем я вас! – Она усмехнулась.

И тогда удрученный мужчина все-таки сумел поднять глаза и посмотреть ей в спину, пока девушка шла к передней двери открывать сетчатый экран.

– Пойдемте на крыльцо, – пригласила она. – Там нам будет привычнее.

Он вышел на улицу и уселся на стул.

– Так лучше? – спросила Элис. – Или и здесь вы чувствуете себя не в своей тарелке?

Рассел попытался было вновь пробормотать:

– Ничего по…

Но Элис резко оборвала его:

– Пожалуйста, не повторяйте одно и то же.

– Мне жаль.

– Да, я вижу, что вы впрямь о чем-то сожалеете. О чем же? Пока не решаетесь признаться, в чем проблема?

– Ни в чем. Никакой проблемы нет. Конечно, если не считать влияния этой жуткой погоды. В такую жару человек волей-неволей затихает.

Элис вздохнула и позволила усталым мышцам лица расслабиться. Внутри, под ярким светом ламп, они что есть сил, до болезненности старались ради нее, и будь благословенна темнота, дарующая роскошь отказа от гримас и гримасок.

– Понимаю, вы ни за что мне не признаетесь… – произнесла девушка.

– Я уверяю вас, здесь нечего рассказывать.

– Я прекрасно знаю, в каком ужасном домишке мы обитаем. Может, вы расстроились из-за мебели – или из-за маминых ваз. Или из-за самой мамы – или папы?

– Нет, они меня ничем не расстроили.

Элис выдавила из себя смешок, изображающий сомнение:

– Ума не приложу, почему вы так уперлись.

– Потому что это правда.

– Нет. Потому что вы слишком добрый, или слишком совестливый, или слишком смущены; да, вы именно что «слишком» – и оттого предпочитаете молчать. – Она наклонилась поближе, поставила локти на колени, положила подбородок на руки: часы, проведенные перед зеркалом, научили Элис изящным жестам. – У меня есть чувство, что я от вас так ничего и не услышу, – медленно проговорила она. – Да, вы не скажете мне даже этого. Вот интересно… интересно…

– Что? Что вам интересно?

– Просто подумалось… да, подумалось, что они все-таки это сделали, наконец-то сделали.

– Не понимаю.

Элис продолжила так же медленно, голосом, полным раздумий:

– Интересно, кто в конце концов все-таки обо мне заговорил? Я же не ошиблась?

– Ничего по… – начал было он, но сдержался и выдал другую форму отрицания: – Не в этом дело.

– Вы уверены?

– Безусловно.

– Как любопытно! – воскликнула она.

– Почему?

– Потому что вы весь вечер сам не свой.

– Это все погода…

– Нет. Никакая погода не заставит человека бояться поднять на меня взгляд!

– Но я смотрел на вас. Часто смотрел.

– Нет. Это был не взгляд.

– Я сейчас на вас смотрю.

– Да, в темноте! – сказала Элис. – Погода, конечно, могла заставить вас чуть притихнуть, но не до полного онемения. Нет, страдание от жары не выглядит так, словно вы только и думаете, что о побеге!

– Но я не…

– И не надо, – мягко перебила девушка. – Сами знаете, вам не от чего убегать. Вы вовсе не приговорены к нашей… к нашей дружбе.

– Мне жаль, что вы подумали… – начал Рассел, но умолк, не закончив.

За него закончила Элис:

– Вам жаль, что я подумала, как вы переменились, вы ведь это хотите сказать, да? Не берите в голову: вы пытались сказать именно это, но не смогли закончить, потому что ложь вам претит.

– Нет же, – тихо возразил он. – Я не обманывал. Я…

– Не берите в голову, – повторила она. – Вам жаль, что я думаю, как вы изменились всего за один только день – в сравнении со вчерашним вечером. Да, я слышу, что вам жаль, даже по голосу. Он так звучит именно потому, что вы хотите сразу отвлечь меня от мысли, что вы действительно изменились, поэтому-то вам и жаль.

– Нет, я…

– Не берите в голову, – продолжила девушка. – Помните, вы как-то вечером сказали мне, что никто на свете не сможет помешать нашим встречам? Что вы уйдете от меня только в том случае, если я сама вас прогоню?

– Да. – Его голос охрип. – Это так.

– Вы уверены?

– Конечно, уверен, – решительно прошептал он.

– Тогда… – Элис сделала паузу. – Ладно, но это не я вас прогоняю.

– Не вы.

– Но вы все равно уходите, – спокойно сказала она.

– Вы меня за дурака держите?

– Вы знаете, о чем я. – Она откинулась на спинку стула, а ее руки остались неподвижно лежать на коленях. Потом она печально шепнула: – Это я отпугнула вас?

– Вы ничего не сделали, абсолютно ничего, – заверил он.

– Интересно…

Мысленно Элис вернулась к тому времени, когда они были вместе, с самой их первой встречи: вспоминала отрывки разговоров, паузы, всякие пустяки – хотя именно пустяки бывают очень важными; вспоминала, как светило солнце, светила луна, светили звезды; мысли совершали беспорядочные зигзаги по прошлому; она словно писала картину из этих фрагментов, в случайном порядке разбрасывая памятные моменты по полотну, и все они оказались связаны в единое целое невидимым пятном – тончайшей дымкой лжи, притворством, которым она сама испортила светлую дружбу. И если этот кошмарный ужин, или что-то еще, или все вместе взятое заставило сидящего рядом с ней мужчину, со вчерашнего вечера почти ее жениха, увидеть это пятно в его истинном цвете, значит она лично прогнала человека прочь и пора признать, что все потеряно.

– Знаете что? – вдруг заговорила она чистым, громким голосом. – У меня очень странное чувство. Такое ощущение, что мы с вами вместе последние пять минут – и больше я никогда вас не увижу.

– Отчего же? – ответил Рассел. – Конечно, я буду заходить повидаться с вами… часто. Я…

– Нет, – прервала она. – Раньше у меня такого чувства не было. А теперь есть, вот и все! Вы уходите – и больше не вернетесь сюда! – Она резко встала, ее била дрожь. – Все кончено, ведь так? – Ее голос тоже задрожал. – Вы, конечно, понимаете? Конечно!

Рассел тоже поднялся вслед за ней.

– По-моему, вы очень устали и переволновались, – сказал он. – Мне и правда пора уходить.

– Еще бы, разумеется, пора! – в отчаянии вскричала она. – Что вам тут делать? Если что-то испорчено, людям только и остается, что бежать подальше. Ну, прощайте!

– Давайте хотя бы, – хрипло произнес он, – хотя бы скажем «спокойной ночи».

Рассел попытался уйти, но споткнулся о ступеньку.

– Ваша шляпа! – воскликнула Элис. – Хотела сохранить ее на память, но, боюсь, вам она тоже нужна!

Она побежала в дом и принесла соломенную шляпу со стула, на котором он оставил ее.

– Бедняжка! – произнесла она и хмыкнула. – Забыли, что по улице без шляпы не ходят?

Они немного постояли друг напротив друга на крылечке, осознавая, что подобное больше не повторится; нервный смех Элис зазвучал громче.

– Нашла же я что сказать! Какое романтичное завершение – разговор про шляпу!

Рассел шагнул с крыльца, слыша за спиной смех Элис, но тут из дома донеслись другие звуки: на втором этаже громко открылась дверь, а потом протяжно и горестно запричитала миссис Адамс. Рассел неуверенно задержался на ступеньках, но Элис помахала ему рукой.

– Не беспокойтесь, – сказала она. – В нашем занятном домишке еще и не такое случается! Прощайте!

Рассел вышел во двор, а Элис побежала назад в дом, захлопнув за собой дверь.