Утро и первая половина дня выдались очень теплыми, а легкие порывы ветерка делали погоду не столь удушающе невыносимой. Однако в три часа с юго-запада, подобно каре небесной, насланной на грешников, пришла настоящая жара, тотчас раскалившая воздух. Обливающиеся потом негры, рывшие канаву, посылали язвительные проклятия аду и солнцу, швыряя блестящими лопатами землю на тротуар, по которому тащились разморенные пешеходы; мужчины поснимали пиджаки и повесили их на руку, обмахиваясь соломенными шляпами или, если головной убор оставался на месте, утирая промокшими носовыми платками лбы под влажной тульей. В притихших залах магазинов изнывали продавцы. Клерки в конторах старались держаться поближе к электрическим вентиляторам, если, конечно, там уже не окопалось их начальство. Постояльцы гостиниц предпочли подняться из вестибюлей в номера и, сняв одежду, залечь в постель. Пациенты в больницах ворчали на зной и на шумных автомобилистов, пытающихся разогнаться так, чтобы обдувало, и позабывших, что им тоже в ближайшие дни может понадобиться тишина больничных палат. Жара стала проклятьем для всех и каждого, ибо была настолько беспощадна, что гольфисты в пригородных клубах медленно ползли с полей под крыши, позабыв об игре.

Но и в такой день там, где это было неизбежно, кипела жаркая работа, как зимой. Раскаленные горнила требовали угля, лился жидкий металл… Впрочем, мир полон героями и для таких задач, но во всем городе, пожалуй, не нашлось бы более отважного человека, бросившего вызов пеклу, чем миссис Адамс. Пока в углу пламенеющей кухоньки весь день свирепо трудилась нечувствительная к высоким температурам африканка, самоотверженная хозяйка дома с горячим утюгом колдовала над фрачной парой супруга. Без сомнения, в том был риск для жизни, но женщина шла на него со счастливой улыбкой, оказывая мужу необходимую добрую услугу. Она с готовностью умерла бы как за него, так и за любого из ее двоих детей.

Не осознавая собственного героизма, миссис Адамс в полуобморочном состоянии доглаживала костюм. Впрочем, она продолжала искренне верить в успех своей миссии, несмотря на пару прожженных в ткани дыр; и, хотя в глазах начало темнеть, она сумела подняться по лестнице в комнату мужа, где, положив одежду на кровать, с трудом нащупала ближайший стул и опустилась на него. Потом, не дожидаясь улучшения самочувствия, сделала безуспешную попытку встать и уйти, но справилась с собой лишь через несколько минут и, придерживаясь за стенку, все же добралась до двери своей спальни. Здесь миссис Адамс замешкалась, собираясь сразу спуститься вниз, но от нее столько всего зависело, что она взяла волю в кулак и все-таки дошла до стола, в ящике которого хранила незамысловатые лекарства. Тоник – или ее вера в него – сослужил ей добрую службу, и женщина вернулась к работе.

Она спускалась на первый этаж, держась все еще трясущейся рукой за перила, но широко улыбнулась дочери, когда та выглянула из гостиной, в которой продолжала мучить безответно терпящие ее усилия деревянные колонны и плинтуса.

– Элис, перестань! – сочувственно сказала мать. – Ты утром это уже чистила, все выглядит прекрасно. К чему себя изматывать? Лучше пойди приляг, чтобы вечером выглядеть свеженькой.

– Тебе самой прилечь бы не помешало, – ответила девушка. – Мам, ты не приболела?

– Конечно нет. С чего ты взяла?

– Какая-то ты бледная. – Элис тяжело вздохнула. – Мне так стыдно, что ты из кожи вон лезешь из-за меня.

– Какие глупости! Я рада, что мы наконец-то немножечко развеемся, как раньше. Жалко только, что погода подвела: твоему бедному папе несладко придется, костюм у него слишком плотный для жары. Впрочем, разочек принарядиться можно, это ему будет только на пользу! – Она рассмеялась, подошла к Элис, наклонилась и чмокнула ее в щеку. – Ласточка моя, – нежно сказал она, – сделай приятное маме, поднимись к себе в комнату и немножко вздремни, ладно?

Но Элис медленно покачала головой, выражая протест.

– Давай, иди! – настаивала мать. – Ты ведь не хочешь довести себя до обморока?

– Все будет нормально, – ответила Элис. – Тебе нравится, как я тут переставила мебель? Я перепробовала кучу вариантов.

– Очень мило. Хотя, по-моему, и до этого ты тоже все красиво сделала. Но тебе виднее, вкус у тебя отменный. Но лучше бы ты прервалась и передохнула немножко…

– Даже если бы я хотела, времени нет. Уже шестой час, нельзя мне ложиться. Ты думаешь, мы Уолтера уговорим… ну, переодеться в вечерний костюм?

Миссис Адамс задумалась:

– Боюсь, он найдет, что возразить: скажет про погоду и всякое такое. Жаль, мы не предупредили его вчера вечером или сегодня утром. Надо было мне ему на работу позвонить, только вот сама понимаешь, когда твой отец ушел из конторы, мне это делать стало вроде как неудобно…

– Мам, не надо, успокойся.

– Если Уолтер поздно придет домой, – продолжила женщина, – а мистер Рассел уже будет здесь, я тихонечко выскользну и поговорю с мальчиком. Скажу, чтобы он поторопился и переоделся.

– Может, он вообще домой ужинать не придет, – с надеждой предположила Элис. – Иногда он так поступает.

– Нет, это вряд ли. Он, если не приходит, всегда звонит заранее и просит не ждать его: в этом плане он очень щепетилен. Ладно, и впрямь время бежит: надо пойти на кухню и проследить, чтобы кухарка начала готовить вырезку. Солнышко, ступай, отдохни чуть-чуть.

– Тебе бы самой устроить передышку! – крикнула Элис вслед матери, но миссис Адамс лишь задорно покачала головой и без промедления прошла в раскаленную кухню.

Элис некоторое время продолжала наводить бесполезную суету, затем отнесла ведро к лестнице, ведущей в подвал, оставила его на верхней ступеньке и вернулась в гостиную, где опять принялась двигать плюшевые качалки, переставляя их в надежде, что по углам они не будут так сильно бросаться в глаза, а пока она делала это, в дверь громко позвонили. На мгновение на ее лице появилась паника, и Элис застыла, но сразу подумала, что Рассел придет не раньше чем через час, посему успокоилась и направилась открывать.

На переднем крыльце, что-то пережевывая, лениво ожидала темнокожая девушка с небольшим свертком под мышкой.

– Слышь, – сказала она, – говорят, вы тут цветную ждете?

– Нет, – сказала Элис. – И тем более не с парадного входа.

– Слышь, – продолжила незнакомка. – Слышь, говорю, слышь. Разве ж тут другой цветной уже нет? Слышь, миз Малена Бёрнс не тут разве с самого утра? Говорю, слышь. Это она мне дала адресок.

– Так вы официантка? – огорченно спросила Элис.

– Угу, раз Малена тут.

– Малена у нас. – Элис замешкалась, но решила не посылать девушку к задней двери, посчитав это рискованным, и впустила ее. – Как вас зовут?

– Меня-то? Гертрудою кличут. Миз Гертруда Колламус.

– Фартук и чепец у вас с собой?

Гертруда показала на сверток под мышкой.

– Угу, мэм, все имеется.

– Я уже накрыла на стол, – сообщила ей Элис. – Пойдемте, покажу, что надо будет сделать.

Она провела девушку в столовую и дала указания, которые Гертруда лениво выслушала с неизменно движущейся челюстью; затем проводила на кухню, где та надела фартук и головной убор. К лучшему ничего не изменилось, а на контрасте с белым чепцом стало только заметнее, что глаза у Гертруды налиты кровью, и Элис, отведя мать в сторону, прошептала:

– Думаешь, уже поздно подыскивать кого-то другого?

– Боюсь, что так, – ответила миссис Адамс. – Малена говорит, что и ее с трудом нашла! Платишь им такие деньги, а они работают, если только желание появится.

– Мам, а нельзя ее попросить надеть чепец чуть аккуратнее? Каждый раз, когда она дергает головой, он съезжает набок, да и юбка сзади длиннее, чем спереди… И я никогда в жизни не видела таких ног! – Элис печально усмехнулась. – И пусть она перестанет жевать эту жуткую жвачку!

– Не обращай внимания, я с ней поработаю. Вышколю, как только могу, ласточка, не беспокойся. – Миссис Адамс ободряюще погладила дочь по плечу. – А теперь, когда у тебя времени на другие дела не остается, беги-ка переодеваться, иначе не успеешь. Мне самой сменить платье – минутное дело, и я буду в столовой задолго до тебя. Давай, родная! Я обо всем позабочусь.

Элис слегка кивнула, поднялась к себе в спальню и, всего на секунду задержавшись перед зеркалом, вынула из шкафа белое платье из органди, которое было на ней в вечер первой встречи с Расселом. Она аккуратно разложила его на кровати. Через полчаса в комнату зашла миссис Адамс – поторопить дочь.

– Я уже переоделась, – деловито сообщила она. – Впрочем, это не имеет значения. Гость все равно не представляет, как обычно выглядят остальные члены твоей семьи. Откуда ему это знать? Понимаю, я старая кошелка, но и я хочу выглядеть привлекательно. Как тебе?

– Ты выглядишь лучше всех на свете, и все тут! – воскликнула Элис.

Мать засмеялась и напоследок внимательно осмотрела дочь:

– Солнышко, добавь немножко румян, боюсь, от волнения ты слишком бледненькая. А должна сиять! И взгляд у тебя, словно ты в трансе и никак не очнешься. Ты весь день такая. Ладно, я побежала: обещала помочь отцу застегнуть запонки. Уолтер пока не вернулся, но я про него помню; ни о чем не беспокойся и лучше поспеши, если хочешь успеть украсить стол цветами.

Она отправилась по своим делам, а Элис опять села перед зеркалом, следуя родительскому совету «добавить немного румян». Она еще не закончила, когда в дверь постучался отец и, дождавшись ответа, вошел. На нем была фрачная пара, недавно поглаженная женой: с тех пор, как костюм пошили, Адамс изрядно похудел, поэтому вся работа утюгом оказалась напрасной – фрак словно и не гладили. Одежда висела на Адамсе, будто принадлежала другому, более крупному человеку.

– Твоя мама спустилась в столовую, – произнес он упавшим голосом. – Одна из петель на рубашке слишком большая, и у меня никак не получается застегнуть проклятую пуговицу. Прямо-таки не знаю, как с этим быть! У меня есть еще одна белая рубашка, но она вся износилась: я ее уже померил. Думаешь, с этим можно что-то сделать?

– Посмотрим, – ответила дочь.

– Еще и край воротничка жесткий и неровный, – пожаловался Адамс, пока Элис осматривала злосчастную сорочку. – Натирает шею, как наждак, но я надеюсь, что скоро он обмякнет и перестанет беспокоить. Сдается мне, я и сам того и гляди обмякну: такой жары, пожалуй, лет десять, а то и двенадцать не было. – Он поднял голову и принюхался: в комнате стоял сильный запах. – Ох уж, ну и вонь! – произнес он.

– Пап, не двигайся, – попросила Элис. – Не понимаю, почему ты все время ерзаешь. И нелепо то и дело вспоминать про запах клея! Им тут нисколечко не пахнет.

– Да я не про клей, – сообщил отец. – Это капуста. Неужели сейчас в моде подавать капусту гостям на ужин?

– Папа, это не обычная капуста, а брюссельская.

– Даже так? Ладно, я ничего против не имею, она настолько пахучая, что я перестал чувствовать клей. Ты, наверное, сама это амбре не замечаешь, потому что весь день дома и успела принюхаться, еще когда ее только-только готовить начали.

– Все равно это кошмарно, – призналась Элис. – Внизу окна открыли?

– Спущусь, проверю, только сначала сделай что-нибудь с петелькой.

– Боюсь, это не так просто, – сказала дочь. – Тебе придется снять рубашку и принести сюда. Я зашью краешек.

– Хорошо. Пойду попрошу маму…

– Не надо. У нее и так много хлопот. Принеси мне рубашку сюда побыстрее. Папочка, не медли, мне до его прихода еще стол цветами украшать.

Отец удалился, но почти сразу вернулся с рубашкой в руках.

– Одно утешает, – заметил он, пока девушка возилась с петлей. – Я хотя бы ненадолго снял проклятый воротничок. С удовольствием вышел бы к столу прямо так, вечер стал бы гораздо приятнее. Как успехи, получается зашить?

– Думаю, все будет в порядке…

В дверь позвонили, Элис нервно вздрогнула.

– Господи! – воскликнул отец. – Ты что, укололась этой дурацкой иголкой?

Дочь испуганно взглянула на Адамса:

– Это он пришел!

И она не ошиблась, ибо наконец-то на переднем крыльце лицом к закрытой двери стоял Рассел. Однако ему уже некоторое время никто не открывал. Вслед за дверным звонком внутри дома раздался другой звук, который Элис с отцом определили как грохот с серией последовавших за ним приглушенных ударов от падения. Потом кто-то жалобно запричитал.

– Боже мой! – произнес Адамс. – Это еще что?

Элис выскочила на лестничную площадку и посмотрела на первый этаж: в прихожую вышла миссис Адамс.

– Мама!

Женщина подняла голову.

– Все нормально, – громко прошептала она. – Гертруда свалилась на лестнице в подвал. Кто-то оставил ведро, и… – Элис ахнула, но мать поспешила ее успокоить: – Не волнуйся, ласточка. Немножко похромает, но…

Адамс перегнулся через перила.

– Она ничего себе не сломала? – спросил он.

– Тсс! – шикнула жена. – Нет. Расстроилась и разозлилась, больше ничего, сейчас ногу разотрет, а когда придет пора подавать канапе, она будет готова и подаст их. Элис! А как же цветы?

– Я помню, мам. Но…

– Быстрее! – поторопила женщина. – Вы оба не мешкайте! Мне пора его впускать!

Она повернулась к двери и, прежде чем открыть ее, растянула губы в приветливой улыбке.

– Входите, входите, мистер Рассел, – громко пригласила она, позаботившись, чтобы ее услышали на втором этаже. – Я так рада, что вы зашли по-дружески в наш скромный домик. Оставьте шляпу на вешалке под лестницей, – продолжила она, когда Рассел что-то пробормотал в ответ и сделал шаг в прихожую. – Боюсь, вам показалось слишком простым то, что это я встречаю вас у двери, но, к сожалению, с нашей горничной приключилось небольшое несчастье – нет же, ничего страшного! Но я подумала, что не стоит заставлять вас ждать еще дольше. Не пройдете ли в гостиную?

Она провела гостя между двух колонн и опустилась в одно из плюшевых кресел-качалок – потому что Элис однажды сказала, что кресла меньше бросаются в глаза, если на них кто-нибудь сидит.

– Располагайтесь, мистер Рассел, такая жара, она прямо сбивает с ног!

– Благодарю, – сказал он и сел на стул. – Да. Довольно жарко.

Кажется, способность Рассела отвечать на вопросы на данный момент этим ограничивалась. Он был серьезен, достаточно бледен и, как миссис Адамс потом его описала, производил впечатление «привлекательного молодого человека, элегантного в лучшем смысле этого слова, но робкого и зажатого при знакомстве». Женщина лучилась улыбками и сопровождала каждое сказанное слово смехом, беспричинным, но призванным придать встрече сердечность.

– Конечно, сейчас в городе пик зноя, – сообщила она. – Как же хорошо, что у нас дома не так жарко, как на улице.

– Да, – согласился он. – Внутри приятнее. – И, остановившись на этой маленькой лжи, позволил себе бросить взгляд на обстановку комнаты, после чего вновь посмотрел на улыбающуюся хозяйку.

– Многие люди уделяют слишком большое внимание погоде, – продолжила она. – Но я знаю человека, кому нипочем жара, на которую все жалуются. Это наша Элис. Складывается ощущение, что ей всегда свежо, словно ее обдувает ветерок, хотя вокруг все изнывают от пекла. Она ведь никогда не унывает, ни на что не жалуется. Это у нее в характере. Всегда такой была, с самых малых лет, и относилась ко всем одинаково – как к людям большим, так и к незначительным. Думаю, характер – это самое важное на свете. А вы как считаете, мистер Рассел?

– Так же, – согласился он и промокнул покрытый испариной белый лоб носовым платком.

– Воистину так, – поддакнула миссис Адамс, ни на секунду не прекращая улыбаться. – Я и дочери вечно об этом твержу, но она не хочет в себе хорошее замечать и подшучивает надо мной, когда я ее хвалю. Зато в других она только лучшее видит, и неважно, что это за людишки и как они по отношению к ней себя ведут; нет, она себя недооценивает. С самого детства она у нас такая. Если какая-нибудь девчонка вредничала или задирала перед ней нос, думаете, она бежала ко мне жаловаться? Никому ни слова не говорила! Малышка была слишком гордой для этого! В школе то же самое. Я от учителей о ее наградах узнавала: она приз принесет домой, поставит в своей комнате, а родителям не скажет. Вот Уолтер таким не был. Уолтер сразу… – Здесь миссис Адамс осеклась. – Какая же я глупая! Вам ли не знать, каковы матери, мистер Рассел. Дай нам возможность, и мы будем до бесконечности болтать про своих детей! Элис рассердится, если узнает, что я вам тут про нее порассказала.

Тут миссис Адамс не ошиблась, сама того не подозревая, а когда мистер Рассел неслышно прошептал пару слов в ответ, вернулась к теме:

– Впрочем, меня извиняет то, что далеко не у всех матерей такие дочки, как Элис. Опять же все мы про своих детей думаем одинаково, хотя некоторые действительно правы в том, что их дети самые лучшие. Вы тоже так считаете?

– Да. Да, конечно.

– И я уверена, что уж я-то среди тех, кто прав! – Она рассмеялась. – Но пусть другие говорят за себя. – Женщина задумчиво помолчала. – Нет, все-таки материнское сердце не обманывается, если в семье растет настоящее сокровище. Если нет, то мать, конечно, сумеет притвориться, будто оно есть, но при этом все про себя знает. Лично я не сомневаюсь. Элис – то, что люди называют «счастьем в доме»: никогда не унывает, если что-то идет не так, а если кто-то расстроен, то всегда найдет для него доброе слово и шутку. Только вы уж не говорите ей, о чем мы болтали, – она будет рвать и метать… Но все равно она чудесная девочка! Вы ведь сохраните наш секрет, да?

– Да, – кивнул он и вновь промокнул лоб платком. – Да, ничего… – Он сделал паузу и неловко закончил: – Ничего ей не скажу.

Ободренная словами Рассела, миссис Адамс поведала ему некоторые детали популярности шестнадцатилетней Элис, подчеркивая то, что девочка всегда и ко всем относилась одинаково.

– Она до ужаса боялась кого-нибудь из них обидеть, поэтому ко всем относилась хорошо. За ней бегало полдюжины парней с намерением жениться! Естественно, мы с отцом считали такие порывы нелепыми, она ведь была слишком юна.

Мать продолжала забрасывать бледнеющего молодого человека биографическими зарисовками, а тот сидел напротив нее под белым светом круглой люстры и, не прерывая, слушал. Миссис Адамс от души радовалась возможности рассказать ему что-то такое про дочь, чего он еще не знает и о чем не догадывается, причем в ее рассказах отсутствовала спонтанность: она все продумала заранее; впрочем, даже она не могла не почувствовать, что на Рассела обрушилось слишком много сведений. Время шло, и женщина все больше походила на актрису, вынужденную импровизировать, потому что все остальные на сцене позабыли свои реплики, но отважная душа не сдавалась, несмотря на молчание аудитории.

Тем временем Элис украшала цветами стол, разложив их, наверное, столько раз, сколько было розочек на стеблях, и она еще не закончила, когда со стороны кухни через заднюю дверь в столовую вошел мистер Адамс.

– Она опять порвалась, – пожаловался он. – Но полагаю, слишком поздно что-то предпринимать, к тому же с расстегнутой пуговицей мне дышать легче. Я просто весь вечер буду тихонько сидеть, и никто ничего не заметит. Разве тебе не пора оставить эти цветы в покое? Твоя мама уже битых полчаса развлекает гостя разговорами, но мы-то знаем, что он пришел к тебе, а не к ней. Ты бы вышла…

– Еще минуточку, – жалобно попросила Элис. – Думаешь, так хорошо?

– Ты про цветы? Чудесно. Может, так их и оставим?

– Минуточку, – опять попросила она. – Папа, одну минуточку! – И она поменяла розу перед тарелкой Рассела на ту, что показалась ей попышнее.

– Тебе бы лучше пойти, – сказал отец, двигаясь к двери.

– Еще одну секундочку, пап. – Она тоскливо покачала головой. – Жаль, что мы не догадались взять напрокат серебро!

– С чего бы?

– Наши приборы истерлись. Еще секундочку, папа.

Она говорила, а сама суетливо хлопотала у стола, выбирая ножи и вилки с ложками, которые, по ее мнению, выглядели не настолько жалко, чтобы положить их у тарелки гостя взамен совсем старых.

– Вот! – наконец выдохнула девушка. – Теперь можно идти.

Но вдруг она застыла перед дверью и с сомнением оглянулась.

– Сейчас-то что?

– Розы. По-моему, зря я просто так их положила, надо было поставить в вазу с водой. Жарко, они и сейчас-то слегка завяли, а уж когда полежат на сухой скатерти… Надо бы их…

– Так, Элис, послушай-ка! – воспротивился отец, увидев, что она повернула обратно к столу. – Я вот возьму и все в печке спалю, если ты продолжишь…

– Ну ладно, – согласилась девушка. – Тем более ваза такая жуткая, с ней точно не станет лучше. Идем в гостиную. – Она взялась за дверную ручку, но не повернула ее. – Нет, пап. Мы пойдем не через эту дверь. Нельзя, чтобы все выглядело так, будто мы…

– Будто мы что?

– Забудь, – проговорила Элис. – Но пойдем по-другому.

– Вообще не вижу разницы, – проворчал мужчина, но все же последовал за дочерью через кухню и заднюю дверь на второй этаж. Элис замешкалась на верхней ступени лестницы, ведущей к прихожей, набрала в грудь воздуха и, к немалому удивлению отца, внезапно преобразилась.

До этого она ходила с опущенными плечами и смотрела вниз, но теперь откинула голову назад и распрямила плечи, ресницы распахнулись, глаза обрели блеск; все тело мгновенно наполнилось жизненной энергией, и Элис поплыла вниз по лестнице, напевая мотивчик и сопровождая его легкими движениями рук.

На пороге гостиной она вытянула вперед свои милые ладошки и порхнула к Расселу, не убирая их, пока ее пальцы не коснулись протянутых рук шагнувшего ей навстречу гостя.

– Какая я негодяйка! – воскликнула девушка. – Так долго не спускалась! И папа тоже… думаю, вы уже знакомы.

Отец подался вперед, собираясь пожать Расселу руку, но Элис неожиданно встала между мужчинами, и Рассел, чуть покраснев, был вынужден просто поклониться хозяину, тогда как сбитый с толку Адамс сунул руки в карманы и обратился к жене:

– Полагаю, ужин давно готов. Прошу всех к столу.

Однако миссис Адамс яростно замотала головой.

– Погоди! – зашептала она.

– Кого ждать-то? Уолтера, что ли?

– Нет, его не будет, – быстро ответила женщина и вновь замотала головой, предостерегая. – Тише ты!

– Что теперь-то? – пробормотал муж.

– Садись!

В полном недоумении Адамс послушно отправился в другой угол гостиной и сел в кресло-качалку, с кротким сомнением ожидая дальнейших событий.

Тем временем Элис затараторила:

– В этом опоздании нет моей вины. Стыдно признаться, но я осталась поторопить отца. Он неисправим – допоздна задерживается на этом своем жутком старом заводике, то есть жутком новом заводике. Надеюсь, вы не злитесь на нас за то, что мы заставляем вас ужинать в такую жарищу! Я сама просто задыхаюсь, так что, если хотите знать, не только вы страдаете. Почему нам всегда становится легче, когда мы узнаем, что кому-то рядом так же нехорошо? – И сразу добавила с веселым смешком: – Какие же мы глупые, да?

Тут в комнату вошла Гертруда с подносом. Шла она медленно, всем видом выражая негодование: юбку она так и не поправила, а ее челюсть по-прежнему методично двигалась, но это происходило скорее по привычке, потому что во рту ничего не было. Она остановилась перед Адамсом.

Он грустно поглядел на нее и спросил:

– Что от меня требуется?

Вместо ответа Гертруда равнодушно протянула ему поднос – мужчина продолжил недоумевать.

– Какого ч… – начал он, но тут поймал взгляд жены и, мгновенно сообразив, взял с подноса влажный, пластиковый сэндвич. – Пожалуй, попробую один, – произнес Адамс, но его лицо исказила гримаса отвращения, а рука дернулась положить закуску обратно.

Однако Гертруда уже успела отойти, и Адамс остался беспомощно сидеть с сэндвичем в руке. Он сделал еще одну попытку избавиться от него, когда Гертруда направилась обратно в столовую, но та в его сторону и не взглянула.

Элис была хорошей дочерью.

– Как вкусно, мамочка, – сказала она и повернулась к Расселу: – Зря вы не взяли, надо было попробовать. Жалко, конечно, что запить нечем, но…

Ее прервал второй выход Гертруды, объявившей, что «кушать подано», и исчезнувшей в столовой.

– Отлично! – сказал Адамс, с облегчением поднимаясь с качалки. – Это очень хорошо! Пойдемте, посмотрим, что там съедобного.

Когда компания встала и направилась к дверям, он наконец-то избавился от опостылевшего угощения, бросив его в незажженный камин.

Элис как раз оглянулась и увидела, что он сделал; по телу девушки пробежала дрожь. Но отец умоляюще посмотрел на нее, взглядом объясняя, что он по-настоящему старается, и она лучезарно улыбнулась ему, продолжая болтать с гостем.