Элис действительно с нетерпением ждала вечера, одновременно его опасаясь, хотя ей бы в голову не пришло, что еще один человек испытывает подобные эмоции, и это не кто иной, как сам гость, в чью честь так долго готовили ужин и прибирали дом, посчитав это необходимым. Больше того, дурные предчувствия мистера Артура Рассела возникли не на пустом месте и не под влиянием чьих-то злых чар. Его настрой стал результатом подводных течений, все это время бурливших под гладкой поверхностью романтической дружбы.

Элис была особенно проницательна, анализируя джентльменов, и не погрешила против истины, когда заметила, что, хотя Рассел из людей спокойных, своего шанса пофлиртовать он не упустит. То есть она мгновенно уловила его «влюбчивость» и не ошиблась: он и впрямь влюбился в Элис с первого взгляда. «Так-так! – сказал он себе на балу. – А это у нас кто?» И из толпы незнакомых девушек он выбрал лишь ее одну.

С той поры он проводил с ней летние вечера вдали от всех, словно в эти три часа после наступления сумерек они с Элис отправлялись прочь от мира в их собственное тайное прибежище. Этой чудесной гаванью стало переднее крыльцо ее дома, озаренное тусклым золотым светом, падающим из окошечка в двери, пока вокруг царит темнота, разбавленная лишь желтым шаром фонаря на углу улицы. Прохожие, иногда появляющиеся на тротуаре, превращались в говорящие тени и проскальзывали мимо под контурами кленов на фоне звездного неба. Пара сидела на крылечке, и мир заканчивался стеной и закрытой дверью за их спинами, а когда Рассел уходил, ему всегда казалось, что Элис так и остается сидеть там, перед входом в дом. В этом заключалось ее очарование, ее волшебная власть над ним: в его фантазиях дверь никогда не открывалась.

Рассел беспокоился, и в этом была виновата сама девушка. Она слишком часто спрашивала (и не важно, насколько весело она задавала вопрос), что́ о ней говорят, и слишком часто просила не обращать внимания на слухи. Стараясь пресечь любые разговоры о ней самой, Элис слишком неестественно отнекивалась, подшучивала и подрывала доверие, а он слишком легко посмеивался над этим, честно признаваясь, что ничего о ней не слышал, и в конце концов привык к неизменной иронии по данному поводу.

Недавно Рассел почти признался подруге, насколько сильно сам начал тревожиться из-за возможных слухов. «Ты меня совсем запугала: я теперь и впрямь опасаюсь разговоров о тебе. Мне уже кажется, что, если вдруг кто-нибудь рядом назовет твое имя, я просто убегу». Сказав это, он рассмеялся, смягчив искренность слов, а она приняла их за уверение в преданности, поданное в форме шутки.

Элис неверно поняла его: да, он рассмеялся, но от этого тревога не перестала быть настоящей.

Когда что-то происходит, дальнейшее развитие событий, счастливых или ужасных, лишь показывает, насколько долог был путь к ним, и просто поразительно, отчего люди сразу их не предвидят. То, что выглядит роковым совпадением, если подумать, никаким совпадением не является; если прогнать любые мысли о случайности, то каждому становится ясно, что в игру вступает Провидение, ибо все идет по давно известным законам и будет продолжаться, согласно им же, пока Судьба не возвестит о новом повороте.

…В день, когда суждено было открыться двери, которую он привык видеть за спиной у Элис, Рассел обедал у родни. В большой, прохладной столовой сидело четверо: он, Милдред и ее родители. Сквозь французские окна, затененные выдвижными маркизами[13], лился теплый свет и виднелась зеленая лужайка, заканчивавшаяся большой оранжереей: та блестела стеклами и радовала глаз радужным карнавалом роскошных растений. Рассел сидел за столом лицом к окнам и, не удержавшись, поделился своим удивлением с Палмерами:

– У вас столько великолепных цветов по всему дому. Я и не думал, что они не только внутри. Честно говоря, я даже не подозревал, что их вообще столько на свете существует.

Миссис Палмер, статная, спокойная и светловолосая, как ее дочь, ответила с мягким упреком:

– Это все потому, Артур, что ты иногда манкируешь своими семейными обязанностями. Мы уже успели позабыть, как ты выглядишь.

Защищаясь, Рассел показал рукой в сторону ее мужа:

– Видите ли, этот господин так сильно загружает меня работой…

Но мистер Палмер не дал свалить ответственность на себя.

– До четырех часов, иногда до пяти, – сказал он. – После этого молодой человек близок мне не более, чем моей семье. До сих пор гадаю, кто она такая.

– Неужели джентльмен может быть занят исключительно дамой? – спросил Рассел.

– Кажется, так думают только мужчины, – предположила миссис Палмер. – Ведь это сказал мой муж, а не я или Милдред.

Дочь позволила себе улыбнуться:

– У папы временами весьма интересные идеи, но он, вероятно, судит людей по себе, а Артур не во всем с ним схож.

– Спасибо, Милдред, – поблагодарил Рассел, сопроводив слова легким поклоном. – Вижу, ты понимаешь как меня, так и своего отца!

Однако Милдред ничуть не тронула эта обычная любезность, и вовсе не потому, что она привыкла к разговорам такого рода и шуткам, потерявшим остроту от частого повторения, но из-за собственных мыслей. Улыбка исчезла с ее лица, и, встретившись взглядом с Расселом, девушка опустила глаза; впрочем, кузен успел прочитать в них немой вопрос – ядовитый и тревожный одновременно. И вероятно, смог понять его смысл, о чем свидетельствовала мгновенная смена его собственного благодушия на такую же, как у нее, серьезность.

– Видишь ли, Артур, – сказала миссис Палмер, – Милдред всегда была хорошей сестрой. Мы с ней постоянно тебя защищали, даже если ты неделю за неделей не появлялся у нас.

Тут ей показалось, что Рассел ее не слушает, увлекшись холодной виноградной гроздью на тарелке перед ним, и поэтому предпочла заговорить с мужем о том, как идут дела «на работе в городе».

Артур продолжал есть виноград, всего пару раз осмелившись поднять взгляд на Милдред. Та как будто бы тоже занималась ягодами на своей тарелке, но на самом деле она была не в состоянии заставить себя есть и поэтому просто отрывала виноградинки от веточек. Она сидела совершенно прямо, лицо оставалось спокойным и безмятежным, как у мраморной святой в нише собора; но опущенный взгляд скрывал множество дум, и кузен, против собственной воли, пытался разгадать, о чем она размышляет, и не обращал внимания на ненавязчивую беседу ее родителей. Но внезапно он услышал нечто поразившее его до глубины души и очнулся – случилось то, чего так боялась Элис: он слушал, и сердце его переставало биться.

Мистера Палмера забавлял некий казус, о котором он сейчас рассказывал жене. Вот тогда-то и промелькнуло – «этот Вёрджил Адамс». Вся фраза звучала следующим образом:

– Этот Вёрджил Адамс, да, кажется, так его зовут, уж учудил так учудил.

– А ты от кого узнал? – без особого интереса осведомилась жена.

– От Альфреда Лэма, – ответил муж. – Он в клубе посмеивался над отцом. Его старик, видишь ли, слишком высокого мнения о своей способности судить о людях и любит прихвастнуть перед сыновьями, что еще ни разу в жизни не совершал ошибки, доверившись не тому человеку. Эта его привычка, по мнению Альфреда и Джеймса Альберта Младшего, сыграла с ним злую шутку, и они уже успели так задразнить отца, что тот почти не разговаривает с ними. Сначала, как утверждает Альфред, старик все ворчал, поживем, мол, увидим. Но они достали его просьбами наконец-то дать им «посмотреть, что там видно», и он им теперь вообще ничего не говорит!

– Какой он забавный, – заметила миссис Палмер. – Но он же всегда славился прозорливостью, не верю, что кто-то его столько времени обманывал. Двадцать лет, говоришь?

– Даже дольше, насколько я понял. Выяснилось, что, когда этот человек… этот Адамс… был молодым клерком в конторе Лэма, тот доверил ему одну из коммерческих тайн, технологию производства клея, в которую старик вложил деньги. Он-то полагал, что этот Адамс из его компании в будущем никуда не денется и, конечно, верил в его честность. Альфред говорит, в последние годы Адамс фирме пользы не приносил и его давно пора было уволить, но старик и слышать об увольнении не хотел и продолжал выплачивать ему жалованье, ну а они смотрели на такие траты как на некую персональную пенсию. Как-то утром в прошлом марте Адамса хватил удар, так мистер Лэм лично на собственном автомобиле отвез его домой и, пока клерк болел, постоянно о нем беспокоился и без конца навещал.

– Какой молодец, – одобрительно заметила миссис Палмер. – У старика доброе сердце.

Муж только рассмеялся:

– Альфред утверждает, что от этой своей доброты он уже успел излечиться! Тот парень, когда встал на ноги, взял да и хладнокровно ушел из конторы вместе с секретом клея. Украл и глазом не моргнул! Альфред говорит, что после такого, если теперь у него самого удар случится, отец и пальцем не пошевелит, чтобы помочь.

Миссис Палмер задумчиво повторила имя, припоминая:

– Адамс… Вёрджил Адамс… Ты сказал, его так зовут?

– Да.

Миссис Палмер бросила взгляд на дочь и продолжила вполне обычным тоном:

– Милдред, ты же знаешь, о ком идет речь. Это отец Элис Адамс, я права? Его зовут Вёрджил Адамс?

– По-моему, да, – ответила девушка.

Миссис Палмер повернулась к мужу:

– Ты видел Элис Адамс здесь, в нашем доме. Мошенник, обманувший мистера Лэма, должно быть, ее отец.

Мистер Палмер провел рукой по аккуратно уложенным седым волосам, и эта попытка припоминания ничуть не испортила ему прическу.

– Точно, – согласился он. – Помню-помню. Симпатичная такая девочка… одна из подружек Милдред. Как же это нелепо!

Милдред, словно почувствовав беспокойство, подняла взгляд, но не заговорила. Мать решила сама разложить все по полочкам.

– Отцы всегда такие занятные, – сказала она, с улыбкой обращаясь к Расселу, который смотрел на нее; впрочем, она не поняла, насколько внимательно он на нее смотрит. Потом миссис Палмер повернулась к мужу: – Милый мой, если какая-то девица случайно сталкивается с Милдред, а потом все ходит и ходит в наш дом, пока бедное дитя от нее прятаться не начинает, это вовсе не значит, что такая девица – ее подружка!

Милдред опять опустила взгляд и слегка зарделась.

– Нет, я бы не стала так говорить про Элис Адамс, – тихо произнесла она. – Я одно время с ней часто общалась. В каком-то смысле она очень привлекательна.

Миссис Палмер решила вопрос Элис гораздо более категорично.

– Нахалка, а не девушка, – отрезала она. – Такой палец в рот не клади.

– Я… – начала Милдред, замешкалась и закончила: – Я больше с ней не дружу.

– И правильно делаешь, – заметил отец. – Особенно теперь, когда у нас часто бывают Лэмы. Вряд ли они обрадуются, увидев ее здесь. – Он засмеялся и показал на Рассела: – Боюсь, бедному Артуру все это неинтересно. Люди поступают жестоко с новоприбывшими в город: болтают с ними так, как будто им известно, о ком речь!

– Да мы сами про этих странных людей мало что знаем, – сказала миссис Палмер. – С девицей мы, конечно, знакомы… Впрочем, она всегда внушала подозрения, тут ничего не попишешь! Но ты прав, поговорим о чем-нибудь более любопытном для Артура.

Она шаловливо улыбнулась молодому человеку.

– Скажи-ка нам правду, – продолжила она. – Не тяжко тебе на работе подчиняться этому страшному тирану?

– Что? Да… простите… – пробормотал Рассел.

– Ты не ошибся, – сказала миссис Палмер мужу. – Мы так его утомили разговорами про вороватых клерков, что он на простой вопрос ответить не может.

Но Рассел уже взял себя в руки:

– Спросите еще раз. Боюсь, я задумался и прослушал вопрос.

Ничего лучше он не придумал. Какая-то часть его души хотела спорить и возмущаться, но его настолько поразило услышанное, что его чувства скорее не воспламенились, а покрылись коркой льда. Так при Расселе впервые «упомянули» Элис, и он понял, почему этого не случилось раньше: мистер Палмер с трудом ее вспомнил, да и то лишь в связи с тем, что мистер Адамс предал доверие своего благодетеля, а тот воспринял все настолько близко к сердцу и настолько эксцентрично, что в глазах всей его собственной семьи случай приобрел юмористический оттенок и стал поводом для шуток за столом. Было в этой истории нечто хладнокровное: в ней не нашлось места гневу или возмущению. Куда страшнее звучали слова миссис Палмер: «нахалка», «палец в рот не клади», а также то, что «она всегда внушала подозрения». И подобное произносилось спокойным тоном, легко срываясь с губ, совершенно обыденно, без оттенка неодобрения, с каким мистер Палмер рассказывал о подшучивании Альфреда Лэма над собственным отцом. Женщина в своем доме непринужденно выражала своему мужу свое мнение о какой-то там девице; восседала за столом – большая, невозмутимая, довольная: такой возрази, она лишь удивится, но мнения не поменяет; поэтому Рассел нервно мял салфетку, лежащую у него на коленях, краснел, но молчал, не бросая вызова хозяйке.

Миссис Палмер заметила его румянец, но посчитала, что причиной тому смущение щепетильного и галантного джентльмена, привлекшего внимание дамы.

– Не волнуйся, – благодушно проговорила она. – Необязательно все время слушать, что там болтают родственники. Румянец очень тебе идет, Артур, хотя зря ты стесняешься, тут все свои. Долой формальности, слушай только то, что тебе интересно.

Но цвет его лица был ярче обычного на протяжение всего обеда, и, даже когда миссис Палмер встала из-за стола, его щеки продолжали гореть.

– Сейчас вам подадут сигареты, – сказала хозяйка, кивнув мужу и гостю. – Можете вести грязные разговорчики, которые, как мы знаем, так любят мужчины. А потом, Артур, если захочешь, Милдред покажет тебе цветы в оранжерее.

Милдред последовала за матерью и, когда они вошли в другую, столь же просторную, как столовая, комнату, посмотрела в окно, а миссис Палмер, не проходя вглубь, села в позолоченное кресло, обитое обюссонским гобеленом. Она задумчиво смотрела дочери в спину, но не произнесла ни слова, пока не подали кофе.

– Спасибо, – не оборачиваясь, поблагодарила Милдред, – но я, пожалуй, воздержусь.

– Не попьешь? – ласково спросила мать. – Кстати, Милдред, наш очаровательный кузен может принять тебя за молчунью. Ты за время обеда обронила всего пару фраз. Вряд ли он понимает, как ты обижаешься на то, что он теперь редко к нам приходит. Думаешь, понимает?

– Не думаю, – тихо ответила Милдред, быстро развернулась и подсела к матери. – И я боюсь именно этого! Мама, ты заметила, как он покраснел?

– Это когда я его поймала на том, что он меня не слушает? Да, и румянец ему к лицу.

– Мама, по-моему, он покраснел не из-за этого. То есть не потому, что пропустил твой вопрос мимо ушей.

– Думаешь?

– По-моему, его румянец и рассеянность имеют иную причину. – Милдред, хотя сидела рядом, на мать не смотрела. – Мне кажется, все это из-за вашего с папой разговора… – Она замешкалась.

– Ну и? Мы с папой чем-то его смутили?

– Мама, причина в том, что вы заговорили об Элис Адамс.

– А Артуру-то что за дело? Разве он с ней знаком?

– Ты не помнишь? – спросила дочь. – На следующий день после бала я говорила, что заметила в нем кое-что необычное: я была немного разочарована его поведением. Я, конечно, следила, чтобы он познакомился со всеми, но Элис оказалась единственной девушкой, с которой он сам попросил меня его познакомить и сделал это сразу, как только увидел ее. Я пыталась не дать им встретиться… По правде говоря, мне не нравилась сама идея их знакомства, потому что Элис… ну, знаешь, она из тех, кто строит глазки всем новичкам, стоит ей только их увидеть, и иногда мужчинам это льстит – поначалу, конечно. Я-то считала, что Артур выше этого, точнее, я верила, что он не настолько прост.

– Вот оно что, – призадумавшись, произнесла миссис Палмер. – Я теперь припоминаю, как ты об этом говорила. О том, что он повел себя несколько странно. Но не стоит забивать себе голову: он только что приехал, ничего не знал, вот и поддался первому впечатлению. Нельзя Артура за это винить, девица и впрямь довольно смазливая. Полагаешь, они потом виделись?

Милдред медленно кивнула:

– До вчерашнего дня мне подобное и в голову не приходило, и даже вчера я продолжала сомневаться, пока сейчас, за обедом, он не покраснел! Я еще тогда удивилась, что он попросил меня его с ней познакомить, но они всего разок потанцевали, а потом он про нее не упоминал; естественно, я про это позабыла… Я вообще о ней не думала. Мы и раньше редко виделись…

– Да, – подтвердила женщина. – Если она сама сюда не заявлялась!

– Я решила прервать знакомство, – продолжила Милдред. – Она не… нравится мне.

– Еще бы, – поддакнула мать и резко сменила тему, внезапно что-то вспомнив: – Насколько я понимаю, юный Мэлон хочет жениться на Генриетте. Надеюсь, она ему откажет, он такой грубиян.

– О да, неприятный тип, – сказала Милдред. – Я до сих пор не знаю, были они помолвлены с Элис Адамс или нет – она об этом молчала. Может, она вообще ни с кем помолвлена не была, но про нее девушки много чего болтали, и я, признаюсь, отчасти привечала ее потому, что они стремились вытеснить Элис из нашего круга общения. Впрочем, теперь я начала их понимать. Я случайно при ней упомянула, что мы устраиваем бал, а она за идею схватилась и сделала вид, что ее братец тоже приглашен; по крайней мере я надеюсь, что она просто сделала вид, а то вдруг и впрямь так подумала. В данной ситуации я была вынуждена послать приглашение и ему, но в будущем я такой ошибки, конечно, не повторю. Ты правильно назвала ее нахалкой, пусть мне и было неприятно, что ты произнесла это вслух.

– А с чего бы мне молчать, душенька?

– Я всего лишь сказала, что мне стало неприятно. Просто не хотелось этого слышать.

– Но почему?

Милдред повернулась к ней, наклонилась поближе и зашептала:

– Мама, милая, сначала ничего не было заметно, по-моему, Артур и сам ничего не замечал. Он всегда был любезен со мною, он и сейчас любезен… Я подумала, что, возможно, он… Но после бала я увидела, что Артур такой обходительный скорее из вежливости и по привычке, как будто он со всеми такой. Он ни разу мне в любви не признавался, а после бала я поняла, что и не признается. После того вечера это стало очевидным. Я все никак не могла смекнуть, что же такое произошло; думала, это я что-то не так сделала. Мама, а причина-то в Элис Адамс.

Миссис Палмер поставила изящную кофейную чашечку на столик у кресла, спокойно отследив свое движение взглядом и будто не замечая, что дочь с мольбой смотрит на нее. Милдред, уже настойчивее, повторила последние слова своего откровения:

– Мама, причина этого в Элис Адамс!

Однако миссис Палмер попыталась казаться равнодушной и, старательно подчеркивая свой отказ принимать случившееся близко к сердцу, снисходительно улыбнулась:

– Что заставляет тебя так думать?

– Вчера Генриетта мне все рассказала.

Услышав новость, миссис Палмер позволила себе негромко рассмеяться:

– Святые угодники! С каких пор у Генриетты проснулся дар ясновидения? Или она задушевная подруга Артура?

– Нет. Ей рассказала Элла Даулинг.

Миссис Палмер развеселилась еще сильнее.

– Вот мы и докопались до сути! – воскликнула она. – Это все сплетни: Артур сказал Элле, Элла сказала Генриетте, а Генриетта сказала…

– Мама, пожалуйста, не стоит так шутить! – взмолилась Милдред. – Конечно, Артур никому ничего такого не говорил. Так люди болтают, но это правда. Я знаю! Я не сразу поверила, но, когда он покраснел, у меня открылись глаза. На какое-то мгновение он выглядел… потрясенным! Он подумал, что я не замечаю. Мама, он в последнее время чуть не каждый вечер ходит к ней. Они вместе прогуливаются. Вот поэтому он перестал к нам заглядывать.

От смеха миссис Палмер осталась лишь благодушная улыбка, которой женщина не позволяла исчезать.

– И что с того? – произнесла она.

– Мама!

– Да, что с того? – повторила женщина.

– Ты правда не понимаешь? – Милдред старалась вести себя благовоспитанно, однако подавляемые эмоции искали выхода, и голос предательски подрагивал. – Как-то вечером Фрэнк Даулинг собирался к ней зайти, но не зашел, потому что увидел, что Элис с Артуром сидят рядышком на крылечке. А Элла когда-то училась вместе с девушкой, что живет напротив Адамсов. Та ей рассказала…

– Я все поняла, – перебила мать. – Предположим, он туда ходит. Но, душа моя, что с того?

– Не понимаю, что ты хочешь этим сказать, мама. Когда вы с папой начали обсуждать Адамсов, я испугалась, что он подумает, как будто нам все известно… и мы специально говорим гадости, ведь он ходит к ней, а не к нам.

– Ерунда какая! – Миссис Палмер встала с кресла, подошла к окну, развернулась к нему спиной и весело посмотрела на дочь. – Какая же это ерунда, душенька! Было совершенно ясно, что Элис Адамс упомянута случайно, как и ее отец. Но тот, конечно, отличился! Если Артур водит дружбу с подобными людьми, то ему ли не знать, что доброго слова он про них не услышит. К тому же у него это лишь мимолетное увлечение.

– Мама! Он ходит туда чуть не каждый…

– Да, – сухо прервала миссис Палмер. – Помнится, были слухи, что и другие молодые люди ходили туда чуть ли не каждый вечер! Это долго не продлится. Артур галантен и впечатлителен – но он разборчивый, и его разборчивость одержит верх над впечатлительностью. Яблочко от яблони недалеко падает, а к его девице с ее семьей, сдается мне, это относится в полной мере! Артур человек очень разумный, он понимает больше, чем тебе кажется.

Милдред с надеждой посмотрела на мать:

– То есть ты не думаешь, что он вообразит, будто мы специально на нее наговариваем?

Миссис Палмер, услышав это, опять рассмеялась:

– По-моему, Милдред, ты кое-чего не замечаешь.

– Чего?

– Ты упустила из вида, что он сидел молча.

– И что это может означать?

– То и означает. Все вышло наоборот: он онемел не от сердечных ран, а оттого, что наконец-то начал прозревать.

Милдред встала и подошла к матери:

– Как, по-твоему, почему он нам никогда не говорил, что ходит туда? Думаешь, она ему… она ему нравится, но он ее стыдится? Ну почему, по-твоему, он все время молчал?

– Ах, это, – сказала миссис Палмер. – Что-то мне подсказывает, она сама его попросила. Если так, то она сама себя и наказала: этого разговора не произошло бы, если бы мы с отцом знали, что Артур… – Женщина быстро замолчала, заметив за спиной дочери, как в широком дверном проеме показались мужчины. Она радостно их поприветствовала: – Если вы друг с другом наговорились, то Артур, возможно, с удовольствием побеседует о чем-то поприятнее и подушистее, чем трастовая компания.

Артур подошел к Милдред:

– Твоя мать сказала, что после обеда мы, наверное…

– Никаких «наверное» я не говорила, Артур, – вмешалась миссис Палмер. – Я сказала, что она это сделает. Если ты хочешь посмотреть, какая там у нас красота, Милдред тебя проводит. Идите же, дети мои!

Полчаса спустя женщина наблюдала в окно, как молодые люди вышли из оранжереи и пересекли лужайку. У Артура в петлице красовалась великолепная роза, а на лице читалась глубокая задумчивость.